Страсть передается по наследству

      Бум. Бум. Бум. Бум. Бум.       Так стучит, что не слышно сбитых вдохов и выдохов.       Бум. Бум.       Бум.       — Малфой-мэнор.       Уже прошептав адрес, Гермиона на секунду замешкалась. А вдруг она вывалится из камина в главной гостиной — прямиком в объятия Волдеморта? Это станет катастрофой, Мерлин… И Драко — он не поймёт, это не безобидная выдра с лепетом о том, что соскучилась. Гермиона зажмурилась, с десяток долгих ударов сердца не решаясь открыть глаза.       А когда решилась…       Тьма с крупицами лунного света. Пустые кресла на мягком ворсе ковра. Тонкий и изысканный аромат спокойствия, которое тут же ускользнуло, стоило Гермионе выхватить силуэт кровати под балдахином. Затылку стало прохладно: мэнор проявлял нрав и подталкивал её ступить, наконец, в собственную спальню. С губ сорвался выдох.       Не гостиная.       Без Волдеморта.       И без Драко… Где он? Рядом, за дверью?       Низ живота стянуло сладким, но гнетущим узлом и, переступив с ноги на ногу, Гермиона внезапно осознала, что под мантией на ней не было и нитки. Она голая. Между ног хлюпало, чавкало, капли смазки щекотливо стекали по внутренней стороне бёдер. Но — Цирцея, святая в своей невинности — это не Драко вогнал Гермиону в состояние мандража. А Драко скоро почует её в мэноре, войдёт сюда, и тогда…       Кровать неизбежно притягивала взор.       Огромная для одной хрупкой ведьмы, Гермиона ещё в первый визит заметила. Мягкая и гостеприимная, в изумрудно-зелёных цветах рода Малфоев.       Инстинктивно Гермиона шагнула назад, к камину.       Ещё не поздно отступить.       Ведь… Нет, она не сможет. Только не здесь. Под веками заплясал старательно изгоняемый образ не двух, а трёх обнажённых тел, переплетённые ноги взрослых горячих мужчин с ногами самой Гермионы — ровно посередине. Фантазия о любви втроём, с того самого помолвочного бала, где Гермионе пришлось пережить величайшее унижение. И… первый поцелуй Драко. Его нежность — как наказание. Но и поцелуй был «цветочком», по сравнению с картиной, что внушил ей тогда Тео. Видение Малфоя, с упоением вгрызающегося в её грудь. Сталь бархатного торса Нотта, которым тот вжимался ей в спину. Огонь от них обоих. Стоны, рычание, проникновение. Борьба за господство над нею. Всего лишь образ, морок, сладострастный, но губительный в совершенной, окончательной погибели такой правильной золотой девочки. Нет. Гермиона впилась зубами в нижнюю губу. Как вот объяснить Драко свою истому? Наготу? Как оправдаться? Как решиться вообще пойти к нему — едва покинув Нотт-мэнор и порочные объятия Тео?       Такие… раскалённые.       Что делать, Мерлин? Взгляд Гермионы метнулся к тёмной глыбе шкафа. Может просто одеться и сделать попытку вразумительно поговорить с Драко? Как взрослые воспитанные люди. Но во что ей нарядиться? Не звать же Марли, право дело. Щёки Гермионы обожгло от прилива крови.       А туфли выпали из ослабевших пальцев.       Как у деревяшки. Тео — он же прочувствовал её. Он её повёл. Говорил, что ей не нужно решать, он сам решит и как нужно прикажет. Гермионе оставалось только следовать за чересчур, но так влекуще опытным Ноттом. А с Драко? Она что, с порога заявит: «Возьми меня»? Мол, созрела…       Мечтала освободиться от ярма помолвки с ненавистным Малфоем, а теперь подарит ему себя на блюдечке с платиновой каёмочкой?       Н-нет?       Сухой глоток.       Арка камина искушала всё-таки нырнуть в камин и сбежать в Башню старост. И Гермиона уже было сдалась… но тут в лицо подул ласковый, тёплый ветерок, насыщенный ароматом роз. Остудил саднящую кожу. Малфой-мэнор не принуждал, напротив, поддерживал, увещевал и одобрял. Дом ведь помог ей — тем, что самовольно перенёс не в гостиную с главным камином, и даже не в спальню Драко. А в спальню самой Гермионы, чтобы она могла поймать в сачок расшалившиеся мысли и перевязать аккуратным бантиком капризные нервы. Она опять сглотнула. Прислушалась. В шелесте ветерка разнёсся нежный звон колокольчиков?       Показалось?       Смежная дверь — в спальню Драко — неслышно приоткрылась. Как совсем непрозрачный намёк. Ясный. Малфой-мэнор хотел и желал, чтобы сегодня ночью Гермиона отдалась наследнику рода. И помогал — преодолеть последние крупицы сомнений. Сквозь головокружение, на ватных ногах, Гермиона сделала шаг. И распахнула створку.       Дыхание спёрло.       Перед глазами всё расплылось, кроме… Чёрной полоски пояса незастёгнутых брюк, а над нею — изящная ямка пупка. Бледная, сливочно-белая кожа, в бликах капель воды. Влажная полоска светлых паховых волос, стрелою вниз, к запретному месту. И оно станет не просто знакомым — вожделенным? Взгляд заскользил вверх, по чётко-очерченным кубикам пресса, пластинам мышц и шраму на сердце — от Сектумсемпры. Уродливого жгута войны, средоточия следа жестокости на истинном шедевре, коим было тело наречённого Гермионы. Тело Драко — упругое, жилистое тело убийцы. Крайне умелое, меткое и скупое в малейших движениях. Выше сердца — к разлёту острых ключиц, мимо жилистых предплечий с витком змеи в черепе, мимо литых плеч — к шее в выступающим кадыком. Выше. Упрямый и острый подбородок, бритвенно-высеченные скулы.       Глаза.       Серебристые.       Драко молча стоял и позволял глазеть на него. На лбу прорезалась морщина. Сердце сделало кульбит: он недоволен? Зол? Отчего в невероятно-серебристых, в мире маглов невозможных глазах, снова застыл этот фростовый лёд? Лютые глаза Драко проедали Гермиону, его тонкие ноздри трепетали. Сосульки платиновых волос подсвечивались отблесками пламени от разожжённого камина.       Злой, бескрылый ангел.       Внезапно Гермиона отрезвела. Почему она здесь? Нужно объяснить. Медленно, точно малютка пикси перед гигантским разъярённым драконом, Гермиона подняла ладонь и стянула с безымянного пальца помолвочное кольцо. Показала ему. Сразу, за взмах ресниц, Малфой напрягся. Мышцы, коими она так восхищалась, обернулись отшлифованным мрамором. Его челюсть отвисла, а глаза — глаза округлились, и лёд в них разбился вдребезги.       Полвдоха спустя Малфой оказался рядом.       Чуть ли не швырнул её к стене, сам втиснулся спереди, поставив обе руки по бокам от Гермионы. Жилка на его шее отчаянно пульсировала.       — Чего ты хочешь? — грубо потребовал он.       «Была не была. Беллатриса мертва, а она, Гермиона — живая. Живая…»       — Только попросить, — если дерзнёт. Всё-таки.       Его глаза опасно сверкнули.       — О чём?       Она сглотнула.       Пересохшим горлом.       Разве… разве это игра? Разве Драко не знает суть её просьбы? Он завёлся мгновенно. Рвано дышал, обдавая Гермиону мощным потоком цитруса и перца, отчего у неё всё больше кружилась голова. Его спальня расплылась неровным пятном, остался только он, ярко-белым сгустком эмоций. Он — Драко. Чувство собственного достоинства перестало иметь маломальское значение. Гермиона сгорала изнутри и едва ли не парила над полом снаружи. Она с усилием расклеила губы, чтобы облечь в хриплые звуки своё сокровенное, стыдное желание. Но вместо рокового «о тебе — во мне» высвободился только стон.       Оторвав одну руку от стены, Малфой бесцеремонно проник пальцами в прорезь её мантии, скользнул по голому животу и ниже, ей между ног. Зарычал.       — О, дорогая. Ну же. Что мне сделать? Тронуть тебя здесь? — нажим. — Взять тебя здесь?       Его колотило, в промежности дрожь от шершавых подушечек пальцев передавалась прямиком в её естество. С несвойственной ему деликатностью Драко потёр её там, по кругу, огладил благоговейно и любовно. А потом вдруг ущипнул, прямо за клитор, высвободив из её горла вскрик. Ох… Гермиона почувствовала, что тает. Острое удовольствие порабощало не слабее луча Империо. Было жарко, знойно. По вискам Малфоя стекал пот, у самой Гермионы проступила испарина, везде — на затылке, лопатках…       — Драко… — не имя, а хрип.       Он взял из её ладони кольцо и, как и Тео каких-то минут пятнадцать назад, водрузил его обратно на её безымянный палец. Накрыл её маленький кулачок своим огромным. Из его груди вырвался почти рёв:       — Блядь, Грейнджер.       Смерчем Драко отпрянул, и Гермиона пошатнулась. Ноги едва держали её. Драко вдруг рухнул на кресло перед камином. Указал ей на соседнее.       — Сядь, — трескучим голосом.       Будто увязнув в патоке, преодолевая стеснение в груди, от осознания того, что Малфой под мантией исследовал её лобок и всё понял, она подчинилась. Малфой не повернул головы, созерцая огонь. Танцующие красные всполохи отражались на голом рельефном торсе, золотя ту самую полоску нежных волосков. Наверное, они мягкие, пуховые на ощупь. Кончики пальцев стало нестерпимо покалывать.       А ему… всё равно? Малфой сидел статуей, только жилы проступили на предплечьях, и костяшки пальцев стали белее снега.       На штанах топорщился бугор.       — Я хочу наброситься на тебя, — выдавил он.       Гермиона моргнула.       «Но»? — он уловит? Поймает?..       — Но я сделаю это не сегодня. — Как обухом по голове. Чувствовалось, что Малфой преодолевал спазм в челюсти, принуждал себя говорить. Он буквально уставился в камин. Выпялился, если угодно.       — Почему?       «Почему, Драко? Я пришла к тебе. Я сдалась… Это было неимоверно трудно, как разорвать нервы в клочья, но я не могу иначе. А ты…»       От гордости осталась лишь ветхая бахрома.       — Мы не станем сегодня трахаться. Однако, если ты согласна, мы… проведём магический обряд дефлорации.       — Дефлорации? — зачарованным шепотом повторила Гермиона.       Мерлин, это слово… изо рта Малфоя. С тягучими, обольстительными нотками. С греховной хрипотцой. И… подтекстом.       — Да, дорогая. Дефлорации, — он прокатил слово на языке, точно это был леденец.       — Уверен, ты знаешь, что это подразумевает.       — О… — пискнула Гермиона.       Слишком тонкий возглас заставил его повернуть голову. Наконец-то. Драко хищно зацепился за её лицо, будто то внезапно стало музейным трофеем. В их разговоре и было что-то музейное, отстранённое. Рафинированное и в то же время такое древнее, что захватывало дух. Под его изучающим взглядом Гермиона заелозила в кресле, чувствуя под собой влажность. Его рот растянулся в улыбке, когда Драко заметил:       — Твои зрачки расширены, а на шее очаровательно-пунцовые пятна. Что за отклик, Гермиона? — И, точно палач, только что открывший самый изощрённый вид мучений беспомощной жертвы, Драко с силой повторил: — Дефлорация. — Низким, требовательным тоном: — Дефлорация, Гермиона. Я сделаю это с тобой. По традициям рода Малфоев.       Гермиона улетела в потусторонний мир. Ее ведьмин, очень женский запах наполнил всё крошечное пространство между их напряженными, колкими телами.       Ей даже послышался хруст.       Так ломались устои.       — Так мы проведём ещё один обряд? У вас запутанные многослойные обычаи… Помолвка, свадьба, и отдельно… Произнеси это снова, — вдруг велела она.       Роскошное слово с сакральным смыслом.       Низким, мужским тоном.       Взрыв крови прямо между ног.       И тогда… сладкое сжатие в естестве снова отправит её к пылающим звёздам. Гермиона чувствовала себя воровкой, что тайком пробралась внутрь магической сокровищницы с самыми ядовитыми эликсирами и от жадности хлебнувшей из каждого фиала — помногу. Почти до дна.       Слова, острые, ёмкие и латинские, лепили из Гермионы изящный сосуд с узким горлом, как из самой податливой глины. Она сравнивала, не могла иначе. Сравнивала… Грубое, неуклюжее слово далёкого теперь Рона будто молниеносно перебивало гортань, не давая свободы стонам. Как Рон там выражался? Поносил Мерлина? Вспоминал обжорство? Гермиона не помнила — не хотела помнить. Её вечно коробило от Роновой неуклюжей словесности. Но фразы Малфоя наточенным клинком мягко проникали под кожу, каждый раз не только стекая вдоль гортани, они пронизывали её поры — насыщая, умасливая.       Лаская.       И он знал о том.       Драко… ведь он… беспредельно умён.       А Гермиона — пропала.       — Что произнести? Дефло-о-о-рация? — Малфой смаковал её ломку. — Я произнесу для тебя очень много слов, Гермиона. Так, как ты любишь, используя язык, который ты любишь. Если ты, конечно, согласна.       Он твердил и твердил о согласии.       — Разве я не пришла к тебе? — уже вслух обозначила Гермиона.       Разве не признала власть над собой… Она — пришла. А он тянул. Зачем? Драко опять отвернулся к огню. Облизнул губы.       — Ты пришла просить, чтобы я тебя трахнул. И, не зная о твоей невинности, я бы так и поступил, поверь. Не раздумывая. Прямо там, у двери. Приподнял бы тебя безо всяких… расшаркиваний, раздвинул ноги и трахнул. Без прелюдий, ты и так готова. Уже такая мокрая для меня. Готовая принять мой член на всю длину. Но… твоя чистота, Гермиона, твоя нетронутость, она всё меняет. Определяет то, как интимная близость может случиться между нами. Я — Малфой. Я не приемлю полумер.       Щелчком пальцев Драко призвал с полки книгу, обёрнутую в плотную вощёную бумагу. Бережно раскрыл.       — Что это? — Драко откуда-то известно, что она — девственница. И он придаёт тому какое-то мистическое значение… Если бы Гермиона сегодня осталась с Тео…       По позвоночнику хлестнула плеть озноба.       Воистину, Мерлин её любит. Предостерегает, ограждает…       А Тео Нотт, оказывается, благороден.       Ох…       — Отец подарил. Наследие нашей династии, — почтительно поведал Драко. — Во мне кровь Малфоев и Блэков, а в книге собрана магия сугубо Малфоев. Мама сильна в связях душ, ты ощутила на себе, но и Малфои издревле умели связывать. Через секс, Гермиона. У каждого рода свой магический обряд помолвки, свой уникальный обряд магического брака. И свой обряд взятия и принятия тел мужчины и женщины через близость.       — Ты… хочешь этого со мной? — изумилась Гермиона. — Со мной, Драко?       А он отрезал:       — Будет так. Или никак. Мне прочесть вслух?       Ох, нет… Если Драко начнёт читать, сейчас, этим тягучим, плотным голосом — Гермиона скажет «да» чему угодно, хоть казни через иссушение магического ядра, не особо вникая в смысл.       — Я… могу взглянуть сама?       — Разумеется. Ты ведь из рода Малфой.       Драко раскрыл книгу на нужной странице и, привстав, положил ту ей на колени. Страницы пахли стариной, слегка — пылью, благовониями и совсем немного, магией. Да, магией, свежей и пряной, точно воздух после дождя.       Какая странная ночь.       Гермиона пьянела от тела. Нет, не так. Она пьянела от томления плоти и мириад возможностей дремлющей, сумрачной и довлеющей силы, что прогибала наследников под кулаком требований их рода. Чистокровные отличались от маглорождённых не просто вереницей предков. Мерлин…       Это руны? Строки из рун. Руническая вязь.       — Здесь сказано «познать суть друг друга на вкус». Что это значит?       — Ты познаешь, — загадочно обронил Драко.       — Здесь также сказано, мы должны обласкать друг друга рунным узором.       — О, да. Выбери, они указаны ниже. Тщательно, Гермиона. Выбери… сердцем.       Уроки в Хогвартсе не прошли даром. Гермиона с лёгкостью вникла в смысл узоров из переплетения священных магических символов. Узор вечной преданности предстал в виде уложенной набок восьмёрки — знака бесконечности вселенной и бытия. Восхищение душой выглядело как лепестки распустившегося цветка. Священный долг — отчего-то широким, плотным кольцом. Последним был узор подаренного и забранного сердца. Две обвитые друг о друга спирали.       Что выбрать?       Это очень серьёзно.       Драко пообещал, что исход их отношений будет зависеть от того, сумеют ли они — вместе с Тео — одолеть Волдеморта. Выпутаться из ловушки. Но вот Драко требовал от неё открыть ящик Пандоры, прямо сейчас, когда ловушка до сих пор схлопнута. Требовал принять его целиком. Ужаснуться себе — члену Ордена Феникса, которая стелилась перед Пожирателем смерти. Выбрать, в кои-то веки выбрать не обязанность, не мораль, а себя.       Вот чего требовал от неё Драко.       Осознания, что Гермиона выбирает себя. И его.       Пульс скакнул.       — Хорошо.       Услышав её невероятный, практически невозможный ответ, Драко шумно вздохнул, и впервые с самого дня их знакомства на его лице проступило неприкрытое потрясение. Глаза смотрели на Гермиону прямо и… уязвимо. Малфой не ожидал. Не ожидал, что она пойдёт до конца — с ним.       Он облизнул губы.       — Посиди здесь. Я сейчас вернусь.       Вся его манера переменилась, словно хищника — дракона — выпустили из клетки. Гибко и бесшумно Драко поднялся с кресла, чтобы скрыться в ванной. Пламя в камине при этом пустилось в пляс. Малфой-мэнор свидетельствовал о согласии.       И о неотвратимости?       Треск.       Ногой Драко раскрыл дверь, чтобы пройти из ванны обратно к Гермионе. Её брови взлетели: на Драко была мантия. Не пожирательская, а та, изумрудно-зелёная, из ритуальных одежд Малфоев. Из-под мантии выглядывали лаковые туфли, надетые на босу ногу. А в руках — маленький таз и мягкая фланелевая салфетка.       Подойдя, Драко опустился перед Гермионой на колени.       Он окутал её своим взглядом с головы до пят и обратно, остановился на глазах. Моргнул несколько раз. А потом плавно опустил салфетку в таз, где плескалась вода, отжал и поднес ткань к лицу. С величайшей… бережностью Драко принялся обтирать ей лоб, брови, скулы… Ласкающими, нежными мазками, совсем без нажатия. Он дышал тихо, хотя грудь всё также бурно вздымалась. Он дышал через рот.       Гермиона — тоже.       Изнутри пришло осознание, что их молчание сейчас — священно. И нарушать его нельзя, запрещено. Ни слова, ни писка, ни стона. Она старалась не шевелиться. Даже когда Драко соскользнул салфеткой на шею, провел по горлу и, немного нырнув за ворот, по ключицам.       Он прополоскал салфетку.       И взял правую ладонь Гермионы. Аккуратные, нежные прикосновения, это омовение… уже было частью обряда? Драко водил салфеткой по каждому пальчику, потом — по тыльной стороне ладони, прослеживая голубоватые венки. К запястьям, локтям — для этого ему пришлось закатать ей рукава. Точно такой же порядок ждал и левую ладонь. Вдруг Драко поднес её к губам и поцеловал помолвочное кольцо, задевая местечко между пальцами.       Гермиона выгнулась, отрывая лопатки от спинки кресла.       Но Драко покачал головой.       «Молчи».       Снова прополоскал салфетку. Опустился ниже.       Настал черёд её ступней.       Святая Цирцея… Драко Малфой, стоя на коленях с вовсе не присущим ему смирением, благоговением — опустив голову, моет ей ноги. Гермиона пожирала взглядом его затылок, склонившийся перед нею в жесте обречённой покорности. Какая-то часть её, с гнильцой, оставшейся после пяти лет старухи-войны, разразилась издевательским хохотом. Так вот как низко ты пал, Малфой. В позе раба моешь ноги грязнокровке. Дуешь на её пальцы.       Что?       Он отставил таз с губкой, склонил голову ещё ниже, согнулся и, не отрывая ступней Гермионы от пола, поцеловал каждый пальчик, от мизинца до большого. Сначала на левой ноге, потом на правой. Прижимаясь к каждому ноготку губами, чуть трогая языком.       Её ощущения…       Гермиона не смела, не умела описать их. Всё её существо погрязло в извращённом, срамном удовольствии, от униженной заботы Малфоя. От смиренной нежности Драко. От того, как бесповоротно оба они сошли с ума.       Она молчала, пока он одаривал её своим служением.       Наконец Драко закончил, выпрямился, и Гермиону мгновенно поглотило чувство потери. Пальцы ног холодило от его слюны, а сами ноги были не то что ватными — даже кости, и те превратились в желе. Двигаться не хотелось и хотелось одновременно. Таз стремился ввысь.       Странно.       Драко Малфой всегда, даже в школе, казался ей жестоким. Он и был жестоким охотником, хищником, с крутым нравом и привычкой цедить приказы, которые, чаще всего, выполнялись малфоевской свитой беспрекословно. В Хогвартсе он слыл принцем. Почти все слизеринцы неизменно заглядывали Драко в рот и ловили каждое брошенное им слово. Но здесь, с нею… Драко связал в узел присущую ему гордость. И то, что Гермиона наблюдала, то что она чувствовала, было… не от ущемлённого самолюбия Малфоя. Нет.       В его попрании своей гордости крылось освобождение.       Драко подал ей руку и осторожно потянул на себя. Положил ладонь ей на живот, поглаживая.       — Тебе запрещено пить противозачаточное зелье или накладывать заклинание, — глухо сказал он. — Это не значит, что мы зачнём нового Малфоя сейчас. Но вмешиваться в обряд сторонней магией нельзя.       Значит, она готова?       Для этого он помыл её?       Гермиона бросила взгляд на кровать Драко. Это произойдёт здесь? Простыни не разобраны, им нужно сначала сдёрнуть покрывало? Тело почти свело судорогой. Драко обмыл её. Очистил. И под мантией Гермиона уже полностью, необратимо готова. Возбуждена до мучений. И он…       — Ты всё ещё можешь отказаться, — внезапно огорошил Малфой. — Загляни внутрь себя, Гермиона. Будь с собой честна, и со мной тоже. Ты правда согласна отдаться мне так, как велит обряд? Это необратимо, ты понимаешь? Согласна ли ты на то, чтобы я провёл дефлорацию?       Она покачнулась.       Он что, глумится над ней?       Но его глаза — дикие, чёрные, с тонким серебристым ободком — кричали иначе. Гермиона потёрлась влажными бёдрами друг о друга.       К дракклу волнение.       — Я согласна, Драко.       Шумный выдох покинул его горло.       Драко подхватил её на руки, дверь раскрылась по его безмолвному распоряжению, и они вышли в коридор. О — значит, не в спальне Драко?       Не в его кровати?       Он шёл уверенно, прижимая Гермиону к груди, отчего она мерно покачивалась в колыбели его рук, в такт его твёрдым шагам. На первый этаж и вниз, в подземелья. Вдоль по-прежнему пустующих зарешёченных камер. К тому моменту, когда Драко по нескольким ступенькам поднялся наверх, Гермиона уже поняла, куда они направлялись.       Ей стоило догадаться раньше.       Это ведь магия Малфоев. Гермиона почувствовала, сколь гулко колотилось его сердце, когда Драко прижал её ближе, сковал в объятии почти до боли. Его удары били в грудь в унисон с сердцем самой Гермионы. Бум-бум. Бум-бум.       Он отпустил её.       Опустил на тропинку, сплошь укрытую побегами мелких садовых роз. Те цвели, а вот шипов Гермиона не ощущала, несмотря на то, что стояла на цветах и стеблях босиком. Теперь мощный аромат роз забил ноздри, перебивая вкусный цитрусовый запах Драко. Магия рода стояла превыше его собственной магии.       — Гермиона, урождённая Грейнджер, а ныне рода Малфой. Согласна ли ты на то, чтобы я провёл дефлорацию? — повторил Драко.       Вот что он делал!       Испытывал её. Вновь и вновь задавая вопрос, на который Гермиона дала ответ, едва появившись на пороге его спальни. Малфой хотел быть полностью, абсолютно уверен. Решалась не только её судьба — его судьба и судьба рода Малфой стояла на кону.       В свете полной луны его белокурые волосы тоже превратились в серебро. Весь серебристый и бледный, с этой полупрозрачной кожей, с тёмными провалами глаз, в которых серебрились круги радужек. И в Гермионе поднималась тёмная, плавкая волна. Жидкое серебро словно текло по её венам.       — Я согласна, Драко.       Он не улыбнулся.       Снял ботинки. Аккуратно взял её за левую руку, опять большим пальцем лелея кольцо. Сначала поверхностными касаниями, а затем его хватка стала крепче замка. И Драко повёл её. К спрятанной в глубине сада часовне. Удивительно, но розы, по которым теперь они оба ступали голыми ногами, всё-таки не кололись. Цветы напоминали мягкую дорожку, сотканную искусными эльфийскими мастерами. Воздух благоухал. Путь до часовни казался слишком долог.       Но вот, они перед распахнутыми дверьми.       Драко затормозил у порога. Обернулся к Гермионе, встал напротив, высвободил её руку из плена своей ладони. И снова задал ритуальный вопрос:       — Гермиона, урождённая Грейнджер, а ныне рода Малфой. Моя наречённая. Согласна ли ты на то, чтобы я провёл дефлорацию и взял твоё тело?       Его голос сорвался.       В этот раз Гермиона помедлила. Она искала ответ, в себе, внутри себя, в своём магическом ядре, которое волновалось и тянуло грудь так, что под ложечкой неистово сосало. Ещё не поздно сбежать. Это Малфой. Из всех — Малфой. Не поздно переиграть, отодвинуть решение до свадьбы, если та вообще случится. Как воспримет Драко?       Страх не должен управлять решениями.       Только чувства.       Он сказал, он даже молил: выбирай сердцем. Разум и долг не имели никакого значения. Что ещё хуже — пять лет взаимной ненависти перестали иметь значение. А сердце… Оно привело Гермиону сюда, в этот миг.       Под луну, к священной часовне Малфоев.       — Я… согласна, Драко, — полушёпотом, полу-плачем.       В лунном блике его глаза засияли торжеством победы. Он дёрнул себя за ворот и сбросил мантию. Не успела Гермиона объять взглядом его всего, впервые совершенно обнажённого перед ней, как Драко — уже нежнее — стянул мантию и с неё.       Подтолкнул.       Бок о бок они ступили в часовню. Через порог.       Сразу двери за ними захлопнулись, с громким щелчком, а потом лязгом замка. Навалились тяжелые запечатывающие чары. Послание магии ясно — их не выпустят отсюда, пока обряд не завершится. И убранство внутри не оставляло пространства для манёвра.       Огромная круглая кровать стояла в центре комнаты, освещенная магическими огоньками, которые мерцали под потолком и походили на созвездия. Гермиона присмотрелась. Так и есть: созвездие Дракона подле созвездия Льва.       — Veni mecum, — перешёл на латынь Драко. Его хрипотца растворилась в пустых стенах. Хвала Мерлину и Моргане, на тех больше не висело ни одного портрета. Гермиона бы не выдержала пристального внимания умерших малфоевских предков с самый интимный момент своей жизни.       — Respondebo tibi? Dic aliquid te ipsum?       — Mox repete post me. Cum senties.       Латынь пела на его губах. Драко выглядел божественно. Не стеснялся. Не испытывал неудобств, хотя его член гордо стоял колом. Гермиона лишь мельком взглянула на эту часть Драко, она была с ним знакома — через прикосновения, но не через образ. Вместо того, чтобы сдаться и начать потакать своему любопытству, Гермиона сосредоточилась на лице Драко. Всё отдано ему на откуп. Она… не знала, что делать. И её невежество лишь чуть-чуть относилось к обряду. Она не знала, как тронуть Малфоя. Как погладить его.       Ведь это он всегда гладил и трогал её.       Видимо, на её пылающем лице отразилось замешательство вперемешку с мучительным поиском, потому что Драко, уже у кровати, начал осторожно водить пальцами по морщинке у неё на лбу. По бровям… он повторял за самим собой, той же дорогой, когда мыл её, но уже без салфетки. Это ощущалось в тысячу раз острее. И запах Драко стал иным. Терпким, мускусным. Он густо обволакивал её ноздри, заставляя наполняться слюной рот. Гермиона провела по губам кончиком языка, чем заслужила урчание Драко.       Его пальцы потянули нижнюю губу вниз.       — Aperi os tuum, et dimitte me , — приказал он.       Оттянутая губа не позволяла ответить. Гермиона расслабила челюсть, при этом напрягая живот. Она чувствовала, чувствовала… Чувствуя, как сжимается и спазмирует её промежность, как там, внутри, начинает ныть. Оттого, что мягкие, шершавые подушечки его указательного и среднего пальцев принялись исследовать внутреннюю сторону её губ. Драко гладил её изнутри, легонько, словно не пальцами, а крыльями бабочки. А потом он без предупреждения толкнулся за преграду зубов и погладил язык.       Не глубоко, но тяжело.       И выгнул бровь.       Чего он от неё хочет? Чтобы Гермиона стала сосать? Лизать? Ох… Он не трогал её нигде кроме рта. Стоял близко, но недостаточно близко, чтобы Гермиона животом упиралась в член. Ей вдруг захотелось качнуться.       Разрубить мечом это мистическое натяжение, а с ним и узел между ног, который уже начал сводить с ума.       Шевеление кончика языка. Меж его пальцев.       — Ut hoc. bona puella. Docebo te omnia. . — почти прорычал Драко. — Nunc digitos in os meum pone. .       Гермиона послушалась, и Драко тут же втянул добычу глубже. Не колебался. Его ласки не шли ни в какое сравнение с её неумелыми потугами. Он порхал по чувствительной коже фаланг, умудряясь рисовать на них узоры, мазками. Полизывал и посасывал, он даже её покусывал, держа как раз на грани боли. Мир — со звёздами, стенами и кроватью — завертелся в карусели, чтобы превратиться в туман. Гермиона выдохнула, освобождая свой рот. Пошатнулась, и Драко её подхватил. За талию. Немного приподнял над полом и посадил на кровать, а сам — во второй раз за эту сумасшедшую ночь, опустился перед ней на колени.       И в его жесте, в его положении не было ничего рабского, раболепного.       Он… словно стоял перед алтарем — сакральным ложем, на котором Гермиона восседала как на троне богини.       — Ibi quoque lambam et lactabo te. Inter crura. — Драко посмотрел прямо на её оголённый, разбухший клитор. — Oscula te ibi, et dimittes me.       — Ita, Draco .       — Trades et subicies. quia in ius meum sum. Et quia volo. .       И на коленях, поклоняясь ей, Драко дышал властью. Пышел ей, полный внутреннего несгораемого огня. Он не выказывал нетерпения, не выдавал беспокойство. Только голос был низким и хриплым, звуки — необыкновенно тягучими. И магическая аура Драко буквально давила. Он привел её в место силы, средоточие древней, чистокровной мощи Малфоев.       — Et ego te ibi etiam osculari? Lingent te? ), — смущённо пробормотала Гермиона. Об этом была строчка «попробовать на вкус»?       — Serpere in medio toro. , — вместо ответа опять приказал Драко. И вдруг: — Mihi placet quod area pubis nuda est. Aspicio te in omni pulchritudine tua, caulae tuae rosulae. Hic me movet ut delirus. Quam curiose mi. Retribuam tibi. .       О… Гермиона сделала как велено. Она просто целительница. И всегда ратовала за чистоплотность. Малфой выпрямился, так что перед ней предстало его мужское достоинство. Член, достойный быть увековеченным в скульптуре. Эротический шедевр. Весь опыт Гермионы в лазарете, и не только — весь опыт Гермионы в постели с заведённым, но не голым Драко не подготовил её к этому.       Слишком красив.       Слишком.       Настолько, что затылок немел, а в мокром рту мгновенно пересохло. Опять. Кажется, рот Гермионы слишком, слишком мал для таких… О… Он был в обхвате явно больше, чем кольцо её пальцев. Длинный, шелково-гладкий и блестяще-розовый на головке. И тоже влажный от капель смазки, что сочились из него.       Притягательный.       — Ne pressa crura tibi, Hermione. Mirum est quod acturi sumus. Perfectum nexum. .       Почему он прибегнул к латыни? Того требует ритуал или Драко намеренно пользуется её слабостью? Ни с кем кроме него Гермиона на латыни не болтала… тем более не обсуждала своё тело.       — Pulchra es, Draco , — не сдержалась. Слова пузырились на губах нежной пеной. Произносить их было невыразимым, томным удовольствием.       — Hoc mihi dices, cum te inrumpero, lavans me tuo sanguine. .       Красив и безжалостен. Драко не щадил её, нанизывая слова на пики ярких и колких образов, так, чтобы Гермиона представила. Чтобы жаждала первой боли.       — Interfeminium tuum splendet. Iurare autem non volo, quod in ritu Latino ad te loquor. Sed etiam quia est id quod dico tibi.       — Драко…       Гермиона едва ли не извивалась на мягкой, белоснежной перине. Кровь бросилась, хлынула ей в лицо. Если бы Драко не использовал латынь, а сказал то же самое на обыкновенном английском, вряд ли Гермиона сумела бы вынести такую пошлую откровенность. Но латынь придавала этим же словам флёр высокого волшебства. Каждое «отсоси» и «вылижи» звучало как заклинание.       С каждым требованием он проверял её границы. Хмурился. Щурил глаза. Нежность Малфоя была приправлена его характером и волей.       — Adoro te. . — строго шепнул он.       Согнув её ноги в коленях, Драко принялся их ласкать. Руками, щеками, ртом. Медленно, выкручивая спирали своим умелым, юрким кончиком языка. Вверх и вверх. Выше. Вот он уже на внутренней стороне бёдер, столь чувствительных, что у Гермиона созвездия вертелись перед глазами. Смотреть на Малфоя было больно. От его ласк — сладко. Он слегка подул на её набухшую сердцевину, с силой и рвано втянул воздух. Не коснулся.       — Драко…       — Devomus te.       Это звучало кощунственно. И благословенно. Драко обласкал её ладони, поднялся от запястий к локтям и плечам, облизал ключицы. Поцеловал в губы. коротко. Спустился вниз и зарылся в ложбинку между грудей. Гермиона уже не таясь и не стесняясь металась в истоме, выгибалась дугой на кровати, поглощённая праздником плоти, который Малфой ей так вдохновенно устроил. Наконец, он положил обе ладони ей на грудь. Стиснул, перекатывая соски между пальцами.       — Nomino te Malfoy familiae successorem.       Его рот накрыл правый сосок. Гермиона закричала. Он сосал. Сосал ей грудь, сначала правую, потом левую. Лизал. Устроился между ног, ах, Боже… Упёрся сталью шелкового ствола прямо в клитор. Давил, сильно, вдавливал до агонии.       Не соскальзывал вниз.       А потом приподнялся и сел на пятки, меж её раскинутых ног. Дёрнул её за лопатки вверх.       Гермиона ни тролля не соображала.       Почему он отстранился?       — Драко… — захныкала она. — Драко…       «Пожалуйста».       Он стиснул зубы.       Взял её ослабшие ладони в свои и положил себе на грудь.       — Corpus meum tibi dedico. Tag eum. , — сипло вымучил он. — Tum etiam notabis. .       Его литые, твёрдые мышцы мелко подрагивали под её робкими касаниями. Драко велел пометить? Что он… Внезапно стало ясно. Узоры. Вот чего он сейчас от неё хотел. Слишком чувствительными пальцами Гермиона принялась выводить на его груди знак бесконечности. Рисовать лепестки цветов, постепенно спускаясь вниз. Обводить кольца вокруг его тазовых косточек.       Ниже.       К лобку.       Малфой застонал, подавая бёдра вперёд.       Он хотел, точно хотел, чтобы Гермиона коснулась узором члена.       Она двинула ладони вниз.       Горячий.       Горячий, влажный, подрагивающий.       Нежный, с вздутием вен. Приятный на ощупь. Безумно приятный на ощупь.       Кончиками пальцев Гермиона нарисовала на его естестве две переплетённых спирали, отчего кожа на головке натянулась, и Гермиона увидела уздечку.       Склонилась, чтобы…       Малфой не дал ей взять себя в рот. Опрокинул её на спину, молниеносно сполз вниз и, наоборот, впился своим ртом ей в промежность.       — А…       Удовольствие пронзило её будто заклинание тока.       Удовольствие скручивало и ломало, оказавшись слишком, невыносимо острым.       Но стоило Гермионе дёрнуться прочь от алчного, вездесущего рта, как Драко обеими ладонями пригвоздил её бёдра к кровати. При всём желании Гермиона не смогла бы двинуться. Но она больше и не желала. Он пил её сок, лизал плоть, целовал складочки и стонал. Он тоже обжигал её узорами. Какими? Она ничего не соображала. Не понимала, не постигала никакого смысла кроме этого сосущего, нервного рта, кроме щелчков языком прямо по клитору, тесно и совершенно без воздуха, но с густым терпким запахом секса. Да, так он пахнет. Терпкий, липкий секс. Вперемешку со смазкой. Мускусной, приторной.       Секс пахнет взрывом.       Гермиона затряслась под Малфоем, не осознавая, что её трясёт. Колотит. Не осознавая, что он остановился. Скользнул выше, упёрся членом в неё.       — Стало быть, ты любишь меня, Гермиона.       Плавный толчок, до упора. Боль разорвала её, вспышкой, и Гермионе понравилось. Малфой замер, пока разрывная боль не прошла. Он… распирал её изнутри и окутывал собою снаружи. Он смотрел ей прямо в глаза. С уголков глаз Гермионы к вискам текли слёзы. Малфой, весь покрасневший, дышал часто, со свистом. Поцеловал её.       Оттяжка. Толчок.       Больно. Оттяжка, толчок. Оттяжка. Малфой вновь застыл, и Гермионе вдруг стало так пусто. Так пусто без его члена внутри, что она приподняла бёдра. Росчерк улыбки. Толчок. Вот так. Плавно — нежно. Нежно — резко. Резко. Резче, резче, резче. Толчок. Оттяжки теперь почти не было. Только глубокие, рваные толчки, сильные, разрывающие лоно на куски. Имеющие её. Не было пытки слаще. Малфой сжал её ладони, переплёл с нею пальцы. Он её целовал. Брал её, в безумном, диком ритме. Возносил на волну с шипящим, кружевным наслаждением.       А Гермиона не думала о кружевах. Она не думала вообще. Она парила и отдавалась. Когда-то между толчками обхватила талию Малфоя ногами, на что он одобрительно рыкнул. И начал буквально вдалбливаться, с каждым толчком потирая лобком клитор. Это швырнуло её за грань, и последнее, что Гермиона ощутила — то, как Малфой обжигающей струёй изливался в неё.       Мир померк.       Качели.       В небеса, быстро к земле, и опять — в небо. Небо благоухало цитрусом, земля дразнила ноздри нотками перца. Когда Гермиона открыла глаза, Малфой осторожно укладывал её на кровать в своей спальне. Гермионе не нужно было озираться — она чувствовала, где находится. Она ощущала каждую травинку, каждую пылинку в поместье. Каждую трещинку в стенах довольно гудящего мэнора.       Люциус с Нарциссой… уже знают.       Знают о дефлорации.       О, святая Цирцея!       — Тише, дорогая. Лежи. Я оботру тебя, — спокойно произнёс Драко.       Он нависал над ней, полностью голый. На бёдрах и члене размазана кровь. Гермиона отвела взгляд. За окном занимался рассвет. Наступило пятое июня. Его день рождения…       — Ты стесняешься? — подразнил он. — Поздно.       Его правда.       — С днём рождения, Драко, — пробормотала Гермиона. Пошевелилась и тут же поморщилась. Все кости болели. Даже те, о которых Гермиона не думала никогда. Малфой скривился, на миг, а потом коротко бросил:       — Спасибо. Лежи тихо, я сказал.       Вновь из ванной он вышел с тазом и салфеткой, вновь обтёр её, но намного интимней. Аккуратно смыл кровь ей меж бёдер.       — Я сама…       — Какая ж ты упрямая, Грейнджер. Лежи, не суетись, что непонятного? Я расчешу твои кудри. Иначе можешь попрощаться с ними, после такой, — он криво усмехнулся, — встряски.       Несмотря на резкость тона, его прикосновения к волосам были лаской. Малфой — Драко — трогал её и разминал, по-видимому, зная, где и как у Гермионы болит. Он довольно погладил её шею.       Она поморщилась.       — Что там?       — Синяк. Небольшой. Я укусил тебя.       — О… — Малфой поставил ей засос на шее, а она даже не заметила? Прежняя Гермиона бы ткнула его палочкой меж рёбер. Прежняя Гермиона наложила бы на стыдную метку чары гламура. Нынешней Гермионе было плевать.       Она поймала его кипящий эмоциями взгляд.       Такой голый и кипящий чувством, как никогда прежде.       — Ты в ярости? — неверяще уточнила она.       — Да. Блядский Тёмный Лорд решил разыграть очередной фарс, и выбрал для этого мой день рождения. И поэтому ты сейчас отдохнёшь, раз умудрилась опять грохнуться в обморок, а потом вместе с мамой будешь готовиться к вечернему приёму.       Вот теперь Гермионе стало по-настоящему нехорошо.       Её затошнило.       — Какому приёму? В Хогвартсе? Но как там успеют всё подготовить?       Мерлин, да это просто немыслимо. Ни дня покоя.       — Не в Хогвартсе. В Министерстве. Со всеми крысами, с обеих сторон. Пожирателями, орденцами. А мы с тобой — почётные марионетки.       — Драко… — Гермиона растерялась. Что ему сказать? Как Малфой воспримет попытку его утешить?       Даже в день рождения он не принадлежал ни себе, ни семье.       Он погладил её по скуле, заправил пушистый локон за ухо.       — Уже и не помню, когда я проводил день рождения так, как мне того хотелось. В прошлом году именно в этот день была резня при Шеффилде. Ты помнишь? — Гермиона ощутимо вздрогнула под его пальцами. Кивнула: да. Конечно, такое не забывается — ведь она была целительницей. Драко хмыкнул. — Не волнуйся, дорогая. Я защищу тебя. Наша связь отныне сильна как никогда. Ты сможешь слышать меня через кольцо. Ты молодец, что пришла ко мне. Не побоялась. Я горжусь тобой.       Веки слипались.       Перед глазами плыло.       — Ты останешься? — Гермиона с трудом ворочала языком. Мерлин, она умоляла.       Умоляла Малфоя не бросать её одну в его спальне. Простыни насквозь пропахли им. Она млела от этого густого, родного аромата.       — Тшш… Спи.

***

      У Гермионы всегда были припасены списки.       Первый — и самый важный — список Пожирателей смерти, которых рано или поздно настигнет её коварная месть.       Второй — список лечебных зелий, которые, вместе с котлом, должны всегда храниться в её бисерной сумочке. Чтобы в нужный момент спасти жизнь. Или прервать — без мучений.       Третий — список самых отвратительных дней рождений. Гермиона хотела помнить их, на будущее. Помнить, как не стоит отмечать. Про такие праздники говорят: не приведи Мерлин. Как тот, когда ей исполнилось восемнадцать. Посреди леса Дин, в скрытой чарами палатке, с грустным, но мужающимся Гарри, за праздничным ужином из грибов… вареных, сушёных, вяленых. Просто ничего другого они в лесу в тот день не нашли, даже ягод. А пятью годами позже — снова её день рождения, в переполненном лазарете, на узкой койке, посреди других пострадавших. С перебинтованными ладонями. Гермиона тогда наращивала новую кожу из-за Долоховского проклятия блуждающего огня.       Сегодня ожидался ещё один день рождения, который не стоило отмечать таким образом. И пусть праздник не Гермионы — а Драко. Её жениха… любовника… Возлюбленного?       Лето.       Пятое июня.       Издевательский приём якобы в его честь.       Видит Мерлин, Гермиона с удовольствием бы осталась дома — в Малфой-мэноре. В тесном кругу Малфоев. Однако не прийти, тем самым нарушив непреклонную волю Волдеморта было нельзя. Не сейчас. Пока что нет. И поэтому вместо уютного семейного ужина они с Драко, Люциусом и Нарциссой, разряженные как на встречу с королевой Елизаветой, только ещё и в мантиях, перенеслись к главному камину в здании Министерства. А там прошли через давно восстановленный Атриум и спустились на лифте на три этажа ниже. В Атриуме Гермиона задрала голову, чтобы изучить расписной потолок. Воспоминания лавиной обрушились на неё.       Жизнь, расколотая на до и после.       Золотые символы — бессмысленные, рюшечные, вперемешку. Обезображенные копотью от Экспульсо и Конфринго. Даже от Авад.       «Невилл, не делай этого».       Однако Лонгботтом оказался непреклонен. И кровь Драко и Гермионы, вкупе с кровью третьего — неизвестного волшебника — пролилась на реплику родового древа Малфоев.       Теперь у вновь нарисованных завитушек на потолке Атриума появилось значение, да такое, что Гермионе с трудом удалось держать язык за зубами. Всё полотно украсилось древними ритуальными узорами Малфоев. Как такое возможно вообще? Кто это сотворил? Совпадение? Показалось? Но она не могла ошибиться, узоры до сих пор покалывали на кончиках её пальцев. Восьмёрка бесконечности. Кольцо священного долга. Подаренное и забранное сердце — в двух спиралях.       Магия знала.       Знала о новой грани связи Гермионы и Драко.       А догадывались ли о ней остальные приглашённые ведьмы и волшебники?       В прошлый раз, когда Бруствер шантажом заставил Гермиону сказать «да» Драко во время помолвки, её с виду смиренное тело разъедала ненависть. Едкая, ядовитая. Ненависть к Драко Малфою, врагу, гнусному убийце, Пожирателю до мозга костей. А теперь…       «Стало быть, ты меня любишь».       А сам Драко? Вот он шагал рядом, и рука Гермионы цеплялась за его локоть. От фигуры Драко исходило впитанное с молоком матери высокомерие. Левая рука Драко изящно изогнулась, пальцы не шевелились. Драко… Что он скрывает в глубине души, под броней из божественно красивого тела? Он так и не снял помолвочное кольцо, под которым по-прежнему болталось кольцо Астории. Драко легко прокручивал оба, Гермиона видела своими глазами. Прокручивал. Но не снимал.       Кто признаётся в любви первым — заведомо проигрывает. Вручает другому человеку оружие против себя… Это непреложная истина, точка невозврата на шахматной доске отношений мужчины и женщины. Гермиона не признавалась в любви словами, она и не осознавала любовь, пока Драко не озвучил жуткую правду. Но Драко всё понял сам, из-за кольца, которое больше не держало Гермиону в тисках. И Тео тоже всё кристально ясно понял. Поэтому отправил её в Малфой-мэнор. «Это должен быть Драко, Гермиона. Твоя невинность — для него». Игрок до мозга костей, Тео заигрался, но не проиграл. А Драко — выиграл. Чувства к нему держали Гермиону на поводке гораздо крепче ободка из пропитанной магией платины на безымянном пальце.       Когда Драко смотрел на неё ночью, в часовне, его серебристые глаза сверкали триумфом. Он упивался уступкой Гермионы. Её гриффиндорской искренностью. Её доверием.       Он упивался тем, что он вёл, а она — ведома.       Но на предплечье Драко как и прежде была Тёмная Метка, самый гнусный, самый опасный поводок. И поэтому Малфои здесь — по приказу их Тёмного Лорда, которого они не могли ослушаться. Мерзость.       Никто не умел скрывать эмоции лучше Малфоев. А Гермиона отныне — их рода. Поэтому… Надо собраться. Давай же. Плечи расправлены, подбородок вверх. Живот напрячь. И совершенно нетипичный для Гермионы взгляд — хозяйки мира. Из-под густо накрашенных ресниц. Справа от неё Драко одобрительно хмыкнул и очень хозяйским жестом положил руку ей на талию. О приходе Малфоев пафосно объявил дворецкий.       Что приём, что цирк — всё одно.       Зелёные шары. Серебристые серпантины. Разноцветные, разношёрстные ведьмы и волшебники, одинаково угодливые лица с вкривь и вкось приклеенными улыбками. Зал приёмов встречал гостей струнным оркестром и ароматами изысканных блюд, от которых ломились столы. Гермиона не вслушивалась в гомон возбуждённых голосов, не присматривалась к туфлям и мантиям, но вдруг столкнулась взглядом с яростно пожирающей её глазами Падмой. Чуть не округлила рот. О, Падма… Откуда здесь? Тоже пригласили? Как, по-видимому, и всех хогвартских переростков-учеников, которые росли на войне. Разбираться в отчего-то задетых чувствах Патил было некогда. Волноваться о чувствах других однокурсников — недосуг. Даже если Паркинсон нескромно жалась к боку Терри Бута, а Макмиллан в своей напыщенной манере развлекал расфуфыренную Гринграсс, которую задвинули на задворки. Когтевранцы, слизеринцы, пуффендуйцы и гриффиндорцы рассыпались по залу в мозаичном порядке, по соседству с Пожирателями и взрослыми воинами Ордена. Тут же мелькали и Авроры, в строгих чёрных мантиях, под которыми скрывалась портупея.       Хоть и праздник, но министерские стражи порядка на службе.       Лицо Падмы поменялось буквально за секунды. Красивые, подведённые чёрным глаза распахнулись. Она постаралась сквозь толпу очень непринуждённо подплыть к Гермионе, чтобы оглядеть ту пристальнее. Запорхала ресницами-бабочками. Что Падма увидела? Почему её хрупкие пальчики теребили заусенцы, почему ногти впивались в ладони?       Было впечатление, что Падма смотрела не на Гермиону, а на кого-то другого. Сквозь неё. Жаль, времени посекретничать не было. Падму оттеснили к столу поодаль, а Драко с Гермионой направились за самый почётный, который стоял на возвышении.       На одном конце — чёрно-серая жердь с красным навершием: Волдеморт.       На другом — глянцевитая, аметистовая груша с тюрбаном: Кингсли.       Две ледяные глыбы.       А Гермиона с Драко — в проруби.       С довольной маской вместо лица Гермиона замерла на стуле, но вместо ровной поверхности под собой ощущала стадо сбрендивших ежей, чьи иголки пропарывали изысканную мантию и впивались в ягодицы и бёдра. Восприятие раскололось. Узоры в Атриуме сейчас — меньшая из забот. Очередной взбрык магии, мимолётная загадка. Подумаешь… Соседи по столу — и те лишь чуть большая досада. Мир Гермионы Грейнджер раскололся снова, на до и после. Ночь пьяного пиршества плоти со сладким десертом из затянувшихся узлов её связи с Драко. А потом — их отрезвляющий утренний разговор.       Ночь была пузырём, который поутру лопнул.       От щелчка Драко.       Новости Малфоя настолько плотно занимали мысли, что даже кричащая обстановка зала и кровожадные гости отошли на второй план. Да, Драко пощадил её: до обряда промолчал и позволил Гермионе вручить ему себя, позволил обоим насладиться этим восхитительным таинством единения. Пусть у близости и было гордое название «дефлорации», что влекло за собой ритуальное место, ритуальную латынь и ритуальные узоры… везде, везде, даже на члене Малфоя — однако шок по пробуждении окрасил новую жизнь в старые, бугристые на ощупь и горькие на вкус цвета.       О, Гермиона знала название этого тошнотворного цвета.       Страх. Ужас. Бессилие.       Противно осознавать их.       Оторопь поднимала желчь из гортани в рот, поэтому изысканные тарталетки из сёмги и ростбифа на вкус ощущались не ярче пресного тофу. Гермиона уговаривала себя не швырнуть салат в лицо Кингсли, не впечатать тарелку так сильно, что та расколется и пустит кровь. Бруствер любезно отдавал должное пышным блюдам, при этом умудряясь через весь стол беседовать с Волдемортом, на все лады нахваливая банкет.       О… Оба правителя щебетали не менее искренно, чем петух и кукушка из сказки. Поздравляли, охали, ахали.       Пели дифирамбы Драко, а заодно и Гермионе — такой верной и покорной невесте. Умной гриффиндорке, что выбрала мир и любовь. О долге — ни слова. Сладкие вкрадчивые речи Волдеморта лились в уши эликсиром смерти. Бруствер вёл себя суше, но не чурался поднять тост за счастье молодых и их будущее здоровое и одарённое потомство.       Потомство?       Скорее, Кингсли имел в виду помёт.       Казалось, из каждой поры Гермионы сочится медовый яд, липкий, липкий и прилипчивый. Под скатертью её ноги тряслись.       Драко не стал ничего рассказывать ночью. А утром поделился:       — Дорогая, тут такое дело. Отец нашёл дом твоих родителей в Австралии. Они живут в Аделаиде, прямо на берегу залива Сен-Винсент. Но… — Драко помедлил, и Гермиона намертво вцепилась в его предплечье. Тёмная Метка морщилась, змея и череп едва не переломились надвое.       — Что, Драко? — она тряхнула его. С силой. В груди застрял булыжник. — Не тяни.       — Там только твоя мама. Сейчас её зовут Моника Уилкинс, — прошептал Драко мягко. Он не возразил, даже когда отросшие и подпиленные ногти Гермионы впились ему в кожу.       — Моника… — как сомнамбула повторила Гермиона. Моника? Ей не шло. Какая такая Моника? Мама вовсе не была похожа на Монику! По крайней мере, Гермионе никак ни казалось, что чуждое женское имя относится к миниатюрной улыбчивой женщине, которая за мужем всегда была как за каменной стеной.       Моника… не Джин.       Гермиона усилила хватку.       Драко не отцеплял скрюченные пальцы. Терпел. Или у него другое восприятие боли?       — Да, — мягко, но ровно. Не обращая внимания на озноб Гермионы. — Наш человек следил за домом и клиникой несколько дней. И если Моника ходит на работу каждый день, то мистера Уилкинса не было видно. Тогда наш человек притворился старым другом семьи и ненавязчиво поузнавал у пациентов. Выяснил, что твой отец давно не появлялся на работе.       — О.       Голову повело, и Гермиона откинулась обратно на простыни. Ладони вспотели, но пот был ледяной. От недавних истомы и похоти не осталось и следа. На перине было уютно, и вроде бы жарко. Ночью Драко накрыл её одеялом, но то сбилось в ком у изножья кровати. Драко спал рядом с нею, совершенно голый. Прижимался к ней во сне, пах чудесно, пряным цитрусом. Он разглядывал её при свете утреннего солнца. То ли с волнением, то ли с опаской. То ли любуясь обнажённой грудью и бёдрами. И веснушками — про них Драко бормотал что-то навроде «блядское искушение»? Хватит смущаться, Гермиона. Да и не до того сейчас.       Малфой не смущался. Но слегка охрип.       — Чтобы раскопать, что стало с твоим отцом, наш человек решил расспросить саму миссис Уилкинс. Она сказала, причём довольно беспечно, что супруг уехал на конференцию врачей в Канаду. Но вот когда это случилось и когда он собирается вернуться, миссис Уилкинс не смогла внятно ответить. И даже не тревожилась по этому поводу.       Гермиона с трудом разжала челюсть. Она готова убить Кингсли. Моргана его соблазни. Он — знал? В лицо врал ей, скармливал слезливые колдографии, чтобы наивная Гермиона шпионила за Малфоями?       Знал, разумеется. Ещё как знал. Ведь после букета приторных поздравлений и нескольких танцев Бруствер вручил подарок и Гермионе — прядку маминых волос. Кудрявый тёмно-каштановый шёлк, перевязанный красной атласной лентой. Как? — Мол, удалось достать, когда миссис Грейнджер посещала магловского парикмахера. А папа? О, мистер Грейнджер уехал по работе. Ненадолго. Не о чем волноваться, право. Миссис Грейнджер пару недель поживёт одна, но под присмотром соглядатаев Бруствера.       Лицемер.       Какой же Кингсли лицемер. С этими маслеными губами, выпуклыми глазами на выкате… С жалящим и скользким взглядом, теперь почти никогда — в глаза. С пальцами, сложенными домиком. Или он всегда был таким? Гермиона старалась не задыхаться. Кусок не лез в горло. Пир длился уже вечность. Воняло чумой. Что предпринять? Как?       Они уже обсудили с Драко.       — И что делать, Драко? — как-то беспомощно.       Малфой ласково поцеловал её в лоб.       — То же самое, что и на войне. Успокоиться. И вынюхивать. Аккуратно. Вряд ли сунуться к Брустверу в мозги хорошая идея, он не без щита, это очевидно. Но вот к вашему Финнигану мы можем пробиться, тем более и Тео предлагал это. Если Драко и уловил, как дёрнулась Гермиона при имени Нотта, то, скорее всего, списал на пробирающий до костей мандраж. И то правда: Симус уже сто лет как на себя не похож. Из школьного задиры он превратился в… мясника.       Охотника за головами.       — Ладно, — а что ещё оставалось? Подышать, глубоко. Остановить пляшущий потолок. — Когда вернёмся в Хогвартс?       Но это не быстро. У Драко ведь день рождения, наверняка его родители распорядились о торжественном ужине. В кругу семьи. Здесь, в Малфой-мэноре.       И потом захотят, чтобы Гермиона с Драко остались дома на пару дней.       — Сегодня вечером, — проворчал Драко. Его ноздри раздулись, и он тяжело сглотнул. — Тёмный лорд в милости своей облагодетельствовал меня особым вниманием и сюрпризом созвал приём, даже не в Хогвартсе, а в Министерстве магии. Только посуди, что за честь. Приглашены все высшие чины, из Пожирателей и Орденцев. Будут меня поздравлять.       Очередная показуха?       — Гадость, — скривилась Гермиона.       — Не то слово.       Усмешка Драко обезобразила его прекрасный рот.       — Но для чего Тому-Кого-Нельзя-Называть вообще обременять себя? Он же не распорядитель торжеств, в самом-то деле?       На миг Гермиона представила, как Волдеморт, в пёстром бумажном колпачке на резинке, судорожно носится по Министерству, проверяя, надуты ли серебристо-зелёные шары с надписью: «С Днём Рождения» и «Желаю счастья». Пот капает с тусклой лысины…       Драко захохотал уже искренне. Похоже, уловил фантазию Гермионы через кольцо.       — Ну ты даёшь, дорогая. Нет, конечно, Лорд не клоун, хотя… В общем, всю суету он точно поручил сошкам помельче, из прихлебателей. Да и Бруствер подсобил. А зачем… — тут Драко стал серьёзнее. — Лорд очень любит вмешиваться в нашу жизнь, Гермиона. Указывать кому кого пытать, кого убивать и кого трахать. Это ли не власть над сильными мира сего? Чистокровные стелются перед полукровкой, Лорду такое подчинение льстит безмерно. И, зуб даю, он хочет изучить как мы с тобой ладим.       Грязный Волдеморт станет копаться в чистом белье Драко и Гермионы?       — Но он видел нас на балу в Хогвартсе. Совсем недавно, — резонно возразила она.       Хмык.       — Это было до взрыва, который в Косом устроил Уизли. Будь готова к атаке, поняла?       Час от часу не легче. И в груди теснее и теснее. Как ни метался по всей стране, Драко так и не смог изловить Джорджа. И Рон постоянно ускользал из ловушек. На собраниях Пожирателей Драко отнюдь не гладили по головке за то, что поимка обоих Уизли всё никак не удастся. Но, слава Мерлину, обходилось без увечий.       Без Круцио.       Тайно Гермиона радовалась — и за Драко, и за обоих Уизли. Хоть и по-прежнему не выходила с ними на связь. Всё было сказано тем палящим Конфринго, настойчивой Джинни. «Он не хотел взорвать тебя».       «Тебя». Но вот Тео — хотел. И Драко — хотел.       Так больше нельзя.       — А как же платье? — вдруг спохватилась Гермиона. И тут же прикусила губу. Она ж никогда не была ветреной. Но вот посмотрите на неё — привыкла. К малфоевской роскоши, надо же. — И Нарцисса, её тоже позвали?       — Конечно. Мама и отец будут непременно.       Глупый вопрос.       — Я сварю умиротворяющий бальзам, Драко.       На миг он прижал её к себе. Куснул за уже обиженную нижнюю губу.       — Спасибо.       То, что сонной Гермионе показалось несущественным, тут же вышло на передний план. Тело Драко, голое — нет — обнажённое. На ней — мгновенно.       — Ох. Драко… — задохнулась Гермиона. Он хочет ещё? Уже?       Внутреннюю сторону бёдер стало тянуть от его веса. От литых мышц, беспощадных. От их неумолимого напора.       — Я бы трахнул тебя, но опять пролёт, Грейнджер, — скрипнул зубами Малфой. Он мощно толкнулся членом ей в промежность. Будто колом ткнул. Она всхлипнула, чем заслужила короткий поцелуй в губы. — Ты отзывчива как сбывшаяся мечта. Но тебе рано.       — А потом?       Она что, и вправду сказала это вслух?       Усмешка. И — рык. Драконий.       — А потом я покажу тебе, зачем магия дала нам столько плоти. Нет ничего слаще её, Гермиона. — Драко нежно снял её помолвочное кольцо, а потом надел обратно. — Твой подарок бесценен. И я отплачу тебе.       Обещание Драко служило маяком во мгле дневной тревоги. Скомканной, полной трескучего напряжения. Пока Драко не сбросил бомбу с неприятной новостью, Нарцисса сияла за завтраком, поздравляла сына с праздником, и уже их обоих с Гермионой — с новым витком близости. Дар рода Блэк не подвёл, стоило ли сомневаться? Нарцисса сразу распознала ритуальную сексуальную связь. Люциус, конечно, скупо обмолвился, что это к лучшему. И как-то особо посмотрел Драко в глаза. Гермиона не поняла их одинакового, сверлящего взгляда. А потом, когда решили, что приказ Тёмного Лорда игнорировать нельзя, пошли сборы на нежеланный праздник. Марли с Тинки постарались, чтобы обе дамы рода Малфой блистали. Вечерние платья в пол, тончайшие полупрозрачные мантии, расшитые изумрудами. И вот — Драко и Гермиона, вместе со старшими Малфоями, вместо мэнора — за чужим столом, в разных его концах, в зале для приёмов, который — ух ты! — оказался-таки украшен в цвета Малфоев.       И впрямь, лесть.       Скорее, издёвка.       Люциуса с Нарциссой расположили ближе к торцу, возле Волдеморта и бледного Тео, а молодых Малфоев — посередине. С волшебниками далеко не столь приятными. Напротив Гермионы нарисовался не шарлатан с улицы, а сам Антонин Долохов. Приодетый и причёсанный по случаю. С ним рядом — Симус Финниган — памятник гробового спокойствия. Ни скандала, ни даже морщины от такого сомнительного соседства. Поганец. Молчал в тряпочку, ведь Бруствер и велел молчать в тряпочку, да? Рот на замок, еды чуток. Не то что в Хогвартсе, никаких плевков в сторону врагов-слизеринцев.       Симус опрокидывал один стакан Огневиски за другим.       А вот Долохов не пил. И не ел.       — Ещё вина, дорогая? — заботливо уточнил Драко и, дождавшись её кивка, наполнил бокал Гермионы игристым эльфийским. Она пригубила только для вида. Ради приличий. Пили все, кроме Долохова. Вели беседы, пока вполголоса. Внезапно Волдеморт совсем по-магловски постучал вилкой по тарелке, но не удосужился подняться. Однако Пожиратели, его верные оловянные солдатики, тут же повскакивали с мест. И Драко, разумеется. Гермиона осталась сидеть, Финниган — тоже. Бруствер не сдвинулся со стула. Разнобойный, разряженный, размалёванный… забор — вот кого они все вовсе недружно напоминали.       В зале воцарилась тишина.       — Сссегодня мы поздравляем ссс днем рождения одного из моих сссамых верных сссторонников, нассследника великого рода Малфоев, юного Драко, — обволакивающе мурлыкнул Волдеморт. Если закрыть глаза, его голос бы завораживал. До сих пор. Такой… елейный, елейный и неизбежный. — И я хочу отметить, что у Драко в этом году осссобый подарок. Благодаря нашей магии и политической мудрости, после пяти лет кровопролития мы обрели Перемирие и возможносссть сссохранить древние рода чиссстокровных. А Драко обрёл будущую жену, несссомненно, одну из сссамых сссильных волшебниц в мире. Он обрёл и кое-что сокровенное. — Рука с костлявыми, паучьими пальцами сделала широкий жест. — Миссс Грейнджер, без пяти минут Малфой. Я не могу пожелать им сссчастья и любви, ведь сссчастье и любовь уже есть в этой восссхитительной паре. Пожелаю поскорее зачать сссыновей, которые ссстанут доссстойными продолжателями нашего великого дела радения о будущем Британии. Поздравляю, Драко!       Тот учтиво поклонился. Обронил:       — Благодарю, мой Лорд!       Наперебой зазвенели бокалы. Щебет возобновился, перерастая в визг. Долохов постарался дотянуться своим всё ещё полным бокалом до бокала Гермионы, но она притворилась, что не заметила. Его чёрные глаза проедали в ней дыру. Долохов скалился. Он побрился, и оказалось, что у него чувственные, насыщенно-розовые губы. Но Гермиона не велась на обёртку. Только не с Долоховым. Отвела руку в сторону, с виду ненароком. О, с него станется подсыпать ей в вино какой-нибудь хитроумный порошок. Это же Антонин Долохов — этим всё сказано.       Цветистые речи с восславлениями Волдеморта стали раздаваться одна за другой. Как же противно, ей-Мерлин. Скоро в ушах будут сахарные пробки. Сластили со всех сторон. Подлизывали. Только Снейп воздержался, с иронией поглядывая на потуги расстаравшегося сверх меры Петтигрю. Заикающийся Петтигрю верещал о преданности Повелителю и при этом кряхтел, утирая потный лоб под седыми, свалянными в грязные ошмётки прядями. Рядом с ним слишком опрятный Яксли ножом постукивал по ногтям.       Он уже внёс свою порцию охов и ахов.       Сейчас бы студёной воды.       И одиночества.       Ну, или…       Внезапно череп заломило, и картины её поцелуев с Драко ворохом пронеслись перед глазами. Стало морозно. Резко. Драко осторожно опустил руку под стол и сжал её бедро. Рыкнул через кольцо:       «Держись».       Легилименция Тёмного Лорда таранила мозг, он напал без предупреждения, но и особо не скрываясь.       «Держись, Гермиона», — присоединился Тео. Ласкательно, увещевательно. — Как мы с Драко тебя учили. Мы знали, что так будет, что Лорд рано или поздно пороется в твоих мозгах. Не бойся, я поставил хитрый заслон. Ничего лишнего Повелитель не обнаружит. Только ясно поймёт, что вы с Драко теперь делите постель».       Краска бросилась ей в лицо. Тео… вот его первые слова? После… Щёки буквально вспыхнули. Виски пробило током.       «Правильно, не скрывайся, — промурчал Нотт. Слава Мерлину, он был на приёме один, без Ройстона. И сидел под боком у Волдеморта. Иначе Гермиона выдала бы себя. Почему Тео даже сейчас её словно лелеет? Этот проникновенный тон… — Ну что ты, Гермиона. Вот и твоя игра. Давай, играй в открытую. Покажи, насколько тебе поплохело. Правдоподобно. А лучше правдиво. Повелитель насторожится, если станешь изображать из себя мёрзлую принцессу, как наш ледышка Драко. И, знаешь, Гермиона? Я сам доложил Лорду, что ты отныне спишь с Малфоем».       «Ч-что?» — с трудом прохрипела она. Губы не слушались, Тео ткал свою паутину, разделяя сознание.       Как он мог?       Раскрыл Волдеморту её самую важную тайну? Обесценил? Опошлил…       Красивые, чётко очерченные губы сидевшего поодаль Нотта исказились в глумливой гримасе.       «Ну, Лорд же поручил мне шпионить за вами. А я всегда выполняю его приказы. Даю ему то, что он хочет. Лорд бы узнал и сам, но тут я ему угодил на славу. И себе».       Тео сам кривлялся. Верная зверушка, да?       Это было… чудовищно.       И гениально.       Если верить ему, Волдеморт не разглядит никаких стыдных подробностей. Однако подробности обнаружил сам Тео. Без зазрения совести он купался в прошлой ночи, с того момента, как Гермиона шагнула в камин. Она остро осознала присутствие Тео среди мягких простыней, на белоснежной перине, в круглой кровати. Третий…       «Тео! — завопила Гермиона. Нервы ни к троллю. Она стала дышать часто и рвано, спрятала трясущиеся руки под стол. — Ты что, совсем обнаглел?»       Как Нотт смеет? Как смеет подсматривать у неё в голове, точно в замочную скважину, под дырявым носом и у Волдеморта, и у гордого, здорового Драко. За тем, как Драко занимался с нею секс… любов…       Нахальность Нотта не знала границ.       «О, ещё как смею. Смею, Гермиона, и даже не буду просить прощения. Мне это нужно, доза твоего наркотика, понимаешь? Ты всецело отдалась Драко, я ощутил… — и в мыслях его голос исказился низким хрипом. Стоном. — Я хочу прожить это. Я имею право».       Тролль… Троллев бесстыжий Нотт! Гермиона задыхалась всё больше и больше. Начала хватать ртом воздух. Щёки едва ли не ошпаривало. Поди похожа на прелый, крапчатый помидор. Волдеморт проедал её красными углями глаз. Конечно, с уверенностью, что это его напор ломает невесту Малфоя, чуть ли не разрывает ей кости.       Однако Тео поступал гораздо хуже.       Крал волшебное, сокровенное.       Любовь, что ему не принадлежит. И на которую запрещено смотреть, ведь в родовую часовню нет хода никому кроме Малфоев.       «О, секреты рода, м… Любопытненько. Не беспокойся, Гермиона. Даю слово, я не рассматриваю, где вы были. Обряд? Прекрасно. Что ж… Я уважаю волю магии. Я лишь прочувствую. Как Малфой взял тебя. Как вошёл в тебя. Скользил в тебе. Какая ты сладкая, мокрая, узкая…»       Никакого разрешения Нотт не спрашивал.       Гермиону снова вдавили призрачные толчки. Она ощутила снова. Силу, бессилие. Свои бесстыдно раскинутые ноги под натиском Драко. Его потную, жёсткую талию. То, каким он оказался огромным. Разрывающим её. Потрясающим. Мерлин…       Нервы лопались.       Казалось, мокрые глаза вот-вот вылезут из орбит. Сосуды треснут. Но Тео смягчал агонию, оборачивая истязания Волдеморта в извращённое удовольствие. А Драко, кажется, ничего не подозревал? Он не хмурился, был похож на глыбу льда. Даже его пальцы — и те заледенели.       Сколько фростового времени прошло?       Часы? Месяцы? Годы?       Волдеморт захлопал в ладоши. Сероватые пальцы с тусклыми острыми ногтями мельтешили перед глазами. То ли паучьи лапы, то ли рваные крылья летучих мышей. Он хлопал и при этом довольно хохотал. Без слёз.       — Ещё раз поздравляю, Драко, — переливчато пропел Волдеморт. — Ссс ценнейшим обретением.       Невеста что для него, вещь на рынке?       Клацнув челюстью, Драко опять встал и отвесил очередной вежливый поклон. У Гермионы запульсировало бедро — вот как крепко, оказывается, втискивался в него Драко. А теперь к затёкшей мышце прилила кровь.       — Благодарю, мой Лорд, — фростово и с достоинством.       Со свистом, Долохов вонзил столовый нож в уже раскромсанный им стейк. А потом встал и, коротко каркнув извинения Волдеморту, ринулся прочь.       Гермиона выдохнула... Ерунда. Е-р-у-н-д-а.       Взгляд измождённо оторвался от Волдеморта, от затылка чересчур аккуратно причёсанного Долохова, чтобы зашарить по столу. Наткнулся на бледную Нарциссу, которая улыбалась ей, обескровленными губами. На лице — высокомерная благопристойность. Бальзам по-прежнему выручал. Подле жены Люциус вёл беседу с директором Снейпом. Тоже причёсанным, с в кои-то веки вымытыми волосами. Снейп, не глядя на Гермиону, покачал указательным пальцем. Вправо-влево. Вправо-влево. Это что, совет? Не показывать, насколько унижена?       Мерлин, да тут есть хоть один честный человек?       Это не Драко. Не Тео. Не Гермиона.       Всё кончилось, легилименция иссякла, и Гермиона расслабила плечи. Щель рта Волдеморта приподнялась на концах, что выдавало оскал. Что именно показал Волдеморту Тео? Гермиона так и не поняла — она отвлеклась и чуть не пережила срамной экстаз, снова, прямо посреди стола на этом гнусном подобие приёма.       Но Тео не спешил убраться у неё из головы.       «Драко, — уже спокойно позвал он по их тройственной связи. — Не раскисай давай. Долохов свалил и освободил место. Самое время нам прошерстить Финнигана. Как раз перед вторым раундом плясок все начнут гулять и вести светские беседы. Я раскручу его».       Ох... Тео определённо ковал железо пока горячо.       Не разделяя слово и дело, он грациозно встал со своего стула и подошёл к Симусу.       Непринуждённой, танцующей походкой. Хлопнул того по плечу.       — Хей, Финниган, что такой смурной? — радостным рыком. — Не по вкусу крольчатина?       «Он сейчас пошлёт тебя, — возмутилась Гермиона, — Когда я поблизости, Симус ведёт себя словно воды в рот набрал. А тебе он тем более ни тролля не скажет».       «Неа, Гермиона. Смотри и учись, — Тео улыбнулся хищной, умопомрачительной улыбкой. Ямочки прорезались особенно остро. Орудия греха. — И не заморачивайся. Финниган не устоит перед моим обаянием».       Обаяние? Оно самое. Как ни в чём не бывало Тео плюхнулся на стул Долохова и принялся болтать с Симусом не хуже сороки. Что-то про квиддичных игроков и гоночные мётлы. И Симус — непримиримый враг Пожирателей! — неожиданно бурно включился в разговор, с важным видом сравнивая последние модели Молний и Нимбусов. Мол, у которой скорость выше, у которой маневренность.       — Уже присмотрел, к кому пристроишь свою метлу? — похабно ухмыльнулся Тео.       Гермиона едва не подавилась вином. А Симус напыжился.       — Будто это зависит от меня, Нотт. Я бы сам не прочь узнать, что за чистокровная кобылка меня ждёт. Только вот Грейнджер отказалась изучать совместимые пары. Пришлось Долохова терпеть.       Фамилию Гермионы Симус выплюнул, словно та была отравой.       Что?       Из последних сил Гермиона удержала лицо, хоть глаза и безбожно слезились. Финниган сотрудничал с Долоховым? Это поэтому они сели вместе? Всё хуже и хуже. Как же так? Симус Финниган, воин и член Ордена Феникса, ни за какие золотые горы не стал бы терпеть Долохова. Да он гонялся за ним чуть ли не пуще Гермионы.       «Ты уже залез к нему в разум?» — мысленно прошипела Гермиона.       «А то. Уже и поселился там, разложил свои вещички. Как-то у него неуютно, знаете ли».       «Посмотри, слышал ли Финниган о родителях Гермионы», — приказал Драко.       «Ладно».       Тео попытался, но… Пусто. Только обрывки, клочки, вдруг мелькнуло усталое лицо папы, и Гермиона с отчаянной жадностью ухватилась за родной образ, но тот растаял дымкой. Странно. Где Симус мог видеть отца Гермионы? Может, когда — в той, другой хогвартской жизни — мама и папа провожали её на вокзале Кингс-Кросс?       Святая Цирцея, дай силы выдержать.       Втроём с Драко и Тео они ходили по грани, хотя эта авантюра скорее напарывалась на острие ножа. Было предчувствие, что их вот-вот поймают на месте преступления.       Это настолько напоминало её приключения в Хогвартсе с Гарри и Роном, что у Гермионы в очередной раз защемило в сердце. Слежка за однокурсником — под носом у честной публики, во время троллева банкета. Только вот помощниками у Гермионы нынче оказались бывшие идейные враги. Малфой и Нотт, двое слизеринцев, Пожирателей смерти, вхожих в Ближний круг Волдеморта.       И следили они за ярым гриффиндорцем.       С ума сойти.       Меж тем Нотт всё болтал и болтал. И Симус заливался соловьём, где-то и кокетливо. Пока не услышишь, ни за что не представишь, что у него настолько высокий голос.       Устроили птичник, два самца.       Гермиона наблюдала.       Заправляла за ухо капризный локон, тёрла подбородок и скребла ногтями по столешнице, изнутри. Уже привычно она сидела по левую руку от Малфоя, пока Тео за обе щёки, но с грациозным изяществом, уплетал очередной сочный стейк. Тарелку споро поменяли эльфы — на чистую. Тео жевал, сглатывал, выгибал расчерченную шрамом бровь, промакивал тёмно-розовые губы салфеткой.       И успевал вовремя поддакивать Симусу. Подкаркивать.       Финнигана… прорвало.       Не подозревая о том, что в тылу шпионы, Симус показывал Тео всё, что бы тот не попросил. Показывал, совершенно не осознавая этого. По наитию, Гермиона подтолкнула Нотта выудить воспоминания о Парвати. И Нотт напоролся на толстые как жгуты ментальные швы. Грубый Обливиэйт.       Ничего себе… Если бы не увидела своим мысленным взором, Гермиона и не поверила бы, что такое возможно. Симус не чурался Парвати, просто совершенно не помнил того, что встречался с близняшкой Патил. Начисто забыл о своей любовнице. Лишь слышал, что бывшую однокурсницу — Парвати — поразило неизлечимое проклятие, знал, что та с Падмой в Хогвартсе. Но вот чувств у Симуса не было. Ни неловкости, ни вины. Он как белый лист с перфорацией.       «А Невилл?»       Гулять так гулять.       Хмыкнув, Тео щёлкнул пальцами.       Другая картинка.       Симус и вправду помнил, как разговаривал с Лонгботтомом, пока тот в Мунго пытался оклематься от комы. Часто разговаривал, а Ханна в это время бегала за кофе с булочками. Но вот о чём шли дружеские беседы — неизвестно. Симус был как ложный немой. Кукла, что говорит, когда ей прикажут и сплошь то, что прикажут. Что за бред.       Снова волшебник. Но… Кто?       Долговязый щеголь в добротной, чёрной мантии. Узкое лицо, ястребиный взгляд.       «Драко, ты видел?» — Тео посерьёзнел.       «Да».       «Кто это?» — встряла Гермиона.       Они ответили одновременно:       «Лерой Макнейр».       Макнейр? Щёлкнув пальцами дважды, Тео попытался копнуть, но… Хрупкое воспоминание в недрах разума Симуса обрушилось как опоры ветхого моста. Взгляд голубых глаз остекленел. Драккл его побери!       «Ты можешь снять Обливиэйт, дорогая? Надо бы выяснить насчёт Макнейра. Лорд с Бруствером в грудь себя били, что в ту ночь Макнейра похитили мятежники».       «Ну да. Как и маглорождённых ведьм».       Которых никто не искал.       Мерлин… Как жарко. И как же холодно. Драко требовал от Гермионы сложного волшебства, на виду у Бруствера и Волдеморта, а сам и при этом любезничал с Роули. А тот, промакивая уголки губ салфеткой, добродушно сетовал, что из-за пресловутой совместимости и болезни своего родового древа не может поухаживать за приглянувшейся ему чистокровной пятикурсницей.       О, Гермиона помнила, что Роули мо́г.       Что он мог и делал с пленницами-грязнокровками. Элис до сих пор ведь в клетке. А может, и того ужаснее… Вцепиться бы Роули в жирную шею и сломать позвонки, один за другим, но усилием воли Гермиона вернулась к вопросу Драко. Снять с Симуса Обливиэйт?       Раз плюнуть.       И в то же время задачка с подвохом.       «Он может сойти с ума. Посмотрите, что с ним сделали. Не мозг, а решето, видит Мерлин», — нет, она, конечно, может попробовать. Но для этого лучше сосредоточиться, заклинание отнюдь не шуточное. И где гарантия, что тот же Бруствер или Волдеморт не заметят шалости? За этим столом не было глупцов. Косой взгляд на Симуса.       Ну, почти.       «Давайте пока не будем рисковать. Внедрим что-то безобидное, посмотрим, как Финниган себя поведёт, — Тео уже переключился с Макнейра, опять полыхая азартом. — Например, докладывать нам о письмах Бруствера, м? И забывать о том».       «Нет. У него может блок сработать, Симуса это убьёт».       Не раз и не два Гермиона сталкивалась с таким вот особым приветом. Симус только с виду грозен, а на самом деле — он слаб. Он и впрямь на грани дурки.       «Разве тебе не плевать, Грейнджер?»       Теодор Нотт и его провокации.       «Глупо подставлять Финнигана, но и не следить за ним глупо, — Драко наконец отвернулся от Роули, чтобы положить на блюдце Гермионы десерт. Сконы с сыром и смородиной. Налил какао. Она подняла на него благодарный взгляд. Он знал. Знал, что сконы ее успокоят.       Откусила кусочек.       — Наша Марли готовит лучше, правда, Драко?       — Правда, дорогая.       «Я могу… тонко подправить его настрой, что скажете? Добавить разумности. Порядочности, если угодно. Совести. И сделать так, что Кингсли этого будет незаметно. Запечатать в недрах бессознательного».       «Давай, Гермиона, — Тео снова похлопал не затыкающегося Симуса по плечу. — А я, так уж и быть, от себя, одарю Финнигана тщеславием и любовью к себе. Сугубо по доброте душевной. А то, ей-Мерлин, Финниган превратился в шлюховатого дятла. Ему полезно склевать поводок. Смута в ближайшем окружении Бруствера не помешает».       «Драко, дашь палочку?»       Древко Малфоя скользнуло ей в руки, по венам растеклась мощь. Как Драко сдерживал её? Такую силу.       Гермиона размыла взгляд.       Перешла на другое зрение, чтобы увидеть изнанку мира.       Вот оно.       Нити памяти Симуса столь запутались, что образовали кривые колтуны. Дернешь красную — и рискуешь взорвать всё к троллевой матери. Синюю — и вполне можешь тоже взорвать. Гермиона вспотела. Она работала тихо, ювелирно. По петельке. Вязала красно-синий узор. Лицевая петелька, изнаночная. Лицевая, изнаночная.       Изнаночных никто никогда не заметит.       Тео присвистнул. В мыслях.       А Драко сжал три раза кольцо.       «Умница, моя девочка. Я впечатлён».       Скон.       Глоток какао.       Драко с Тео сделали по глотку Огневиски.       Хотелось вскочить и проскакать вокруг стола, а потом станцевать польку. Или крока-мол. Общий секрет пьянил. В магическом ядре забурлила эйфория. Как пена — нежила, искушала. Нефритовые глаза Тео вперились в невозмутимое лицо Драко, потом в Гермиону. Последним штрихом Гермиона стёрла Симусу воспоминание о подробностях разговора с Тео. Завязала нити в узел. Опалила концы. А Тео облизнул губы, и, когда зрение Гермионы вернулось к обычному, острому, она заметила, что этот рот порочно блестит. Отколотый зуб смотрится дьявольски.       Симус сидел молча.       «Вот так, Гермиона. Посмакуй это ощущение. Ты только что изменила судьбу Симуса Финнигана. Под носом у Бруствера. И он не догадался, как и Повелитель. Ты с лёгкостью обвела двух матёрых политиков вокруг пальца. Восхитительно, не находишь? — едва слышно мурлыкнул Тео. Драко — тоже только в мыслях — растянул губы в мужской, удовлетворённой усмешке. — Тебе хорошо, Гермиона, правда? — нашёптывал Тео. — Больше того. Ты в блаженстве, и я тащусь от этого».       Низ живота мгновенно стянуло.       «Т-тащишься?»       Наклонившись, Драко приобнял её за плечи. Поцеловал во влажный висок.       «От власти. Власть, дорогая, заводит не меньше Амортенции. И я вижу это в тебе. Она сладкая. Она влекущая. Жаждать её не зазорно».       Власть.       На плечах и лопатках выступили мурашки — от его слов.       Власть.       О-ох… До возрождения Волдеморта Драко царил на Слизерине. Тео царил в своём зверинце и между ног бесчисленных ведьм. Гермиона блистала на уроках. Властвовала в оценках, в библиотеке, потом в лазарете, и, самое главное, вне его.       Она крепче прижалась к Драко. Сузила глаза, когда посмотрела на Тео.       «Ты ни одну тему не затрагиваешь просто так, Тео. Зачем?»       Драко снова поцеловал её. На этот раз в щёку.       «Ты ведь уже поняла, моя умница».

***

      Aliena vitia in oculis habemus, a tergo nostra sunt. — В чужом глазу соломинку заметишь, в своем бревна не видишь. (Латынь).