Страсть передается по наследству

      — Я не одна такая.       — Какая, Гермиона? — неестественно огромные, донельзя проницательные глаза Падмы пробрались до самых закоулков души. Глаза — точно два чернильных жала. Они жалили своей неподвижностью и тёмным упрямством. Патил даже не моргала в ожидании её ответа. Ответ заставил Гермиону скукожиться.       — Не знаю, как выбраться из водопада.       Полочки и ящички, в которых хранились знания и умения Гермионы Джин Грейнджер, отнюдь не выглядели как библиотечные пыльные свитки древних пергаментов. Она могла произвести впечатление синего чулка, да — однако на самом деле… Если потянешь за дужку любого замка с секретом — узришь образ. Так ведь легче запомнить. Проще изучить. Крутя и ощупывая диковинку со всех сторон, пусть только ментально.       У Гермионы было много секретов.       Гермиона пропала.       Застряла под могучим потоком воды в водопаде, где барахталась и с отчаянием махала руками — в надежде, что Малфой подсобит. Втолкнёт в рот глоток воздуха, вытянет уставшее, измученное борьбой тело на поверхность и затащит в потаённый грот. И там… что? признается?       Драко и сам тонул в водопаде.       Хотя грёб изо всех сил.       Иной раз — обычно сие случалось меж их общих, влажных от пота простыней — его бурлящие эмоции выплёскивались из водоворота фонтаном. И тогда Малфой обрушивал на неё брызги своих сексуальных фантазий, отчего у Гермиона сразу твердели соски и горел низ живота. Его низкий, бесстыжий голос завораживал. Грязные мысли обжигали. Всё казалось зыбким. Их единственная пока интимная близость с Малфоем обернулась для Гермионы очередным магическим ритуалом, опутав её ещё большей привязкой к чистокровной семье, с которой Золотое трио враждовало со дня поступления в Хогвартс.       Близость обернулась падением.       Откровением.       Задушенным выдохом в губы с одновременным мощным толчком. В неё.       «Стало быть, ты любишь меня, Гермиона».       Без знака вопроса.       В тот бесценный, значимый миг поток мыслей Гермионы завихрился в лавовом трении между ног: Драко Малфой был не щуплым подростком, а мужчиной в расцвете своей мужской силы. Он отдавал и брал, отдавал и брал, брал, брал, брал, резкими толчками, твёрдым членом, который распирал её лоно изнутри и причинял сладкую до безумия боль.       Боль оказалась чувственным лакомством.       Порочным уроком.       С начинкой из искристых искр, что зародились в самой глубине естества от неумолимых движений Малфоя. Он брал и тем самым раздувал в ней пожар. Брал и тёр. Брал и процветал в языках пламени. Пока обоих не поглотило… странным взрывом. Который умножился запахом пота Малфоя. Вроде бы Гермиона на голом животном инстинкте высунула язык и слизывала душные солёные капли, вроде был Малфой урчал и стонал ей в ухо, скатываясь в косноязычные «узко» и «тесно».       Вроде бы…       Они оба с разбегу сиганули в водопад. Из огня.       И, видимо, Малфой и сам не знал, как ему выплыть. Хотел ли он выплыть.       Мерлин, чего же Драко Малфой хотел?       Сегодняшняя дорога до Хогсмида напоминала прогулку по поверхности солнца. Стоял дикий зной, и так и не скажешь, что прогуливались Гермиона с Малфоем средь гор суровой Шотландии. Вся трава вокруг тропинки уныло пожухла и выгорела до блёкло-жёлтых иголок. Вялые листья на высоченных кряжистых дубах поникли, словно после исполнения смертного приговора. Июнь нынче буквально изнывал от пекла.       Каждый шаг обжигал — сквозь тонкую подошву остроносых лодочек без каблуков, — впивался скрипучим гравием, но Гермиона упорно старалась подстроиться под скорость чересчур молчаливого жениха. Она чувствовала, как на затылке покалывает влажную кожу. Это молчание… кусало пуще солнца. Разъедало солью. Малфой снова пребывал в глухоте свидания с собой, хотя свидание вроде как было общим:       Драко и Гермионы.       И ведь он сам утром её пригласил.       Львиная натура Грейнджер рычала, но губы наотрез отказывались размыкаться. Нужно сперва дойти до «Трёх мётел» или любого трактира по выбору Драко, и тогда они смогут поговорить. Наконец-то. Обсудить… что бы там ни глодало Драко Малфоя.       Он не касался её, не предложил локоть, не поворачивал подбородка в её сторону.       И не объяснил, почему пропустил урок у Снейпа.       Гермиона считала шаги. Шестьсот тридцать два? Три?       Хватит.       Она тронет его сама.       — Драко… — очень ласково позвала Гермиона.       Резким рывком невербальной магии Малфой швырнул её от себя, чтобы тут же вжаться в неё торсом сзади. Ещё рывок, мощнее, скрутил её в бешеном потоке принудительной аппарации. Кожа, кости, мысли — разорвались. Разлетелись ошмётками.       Чтобы собраться на краю бездны.       Подул ледяной ветер, от чего защипало лицо, и в своей мантии без рукавов Гермиона тут же продрогла до самого магического ядра. Ступни стали соскальзывать, когда она опустила взгляд. Малфой перенёс их на край утёса, под ногами тот обрывался отвесной буро-коричневой скалой, о которую бились сизые пасти мутной воды. Волны. Огромные, исполинские. Ледяные.       Лишь порывы студёного ветра не давали Гермионе рухнуть вниз.       Малфой замер сзади, и нутром она чуяла его мраморное, неподвижное тело.       Что… что происходит?       Шаг наза…       Удар.       Магией. Снова.       Как марионетку на шарнирах Гермиону бросило вперёд, в мглистую бездну волн, от которых совсем не отражались солнечные лучи.       «Я сейчас умру», — отчётливо пронеслось в мозгу в одну бесконечно-вязкую секунду, но тут затылок прошило агонией, шея треснула, пучок волос натянулся — оттого, что Малфой жёсткой хваткой вцепился в её растрёпанные пряди. Гермиона висела перевёрнутым коромыслом над смертельной толщей воды и хватала ртом горьковато-солёные капли. Волны разом встрепенулись, протягивая к ней свои жадные щупальца, и вдруг её обуял животный спазм.       Выжить.       Она вывернула руки назад, под трудным, неестественным углом, чтобы сделать что угодно, всё что Мерлину и Моргане угодно, добраться до чего угодно — хоть до ремня, хоть до рубашки, до мантии. До мраморной, лютой плоти взбесившегося Малфоя. Он — в льдистой, фростовой ярости. Почему?       Почему…       Что она ему сделала?       Всплеск волн — по губам ледяной солью.       Малфой перехватил онемевшие до колик запястья второй ладонью, сильные пальцы опять вцепились в неё клешнями, и Гермиона хрипло выдохнула. Веки отяжелели. По выгнутой до хруста спине стекал ледяной пот.       Пот со лба капал в океан.       — Драко… — сипло. — Ты… ты что творишь, Драко?       Ветер хлестал щёки и относил её едва слышные вопросы назад, к нему.       К чужому Малфою. Пожирателю смерти. Что так гнетёт его, что вместо хоть и нервного, но внимательного жениха Гермиона получила знающего толк в истязании палача? Она зависла над гибелью, от которой отделяла лишь воля его пальцев — пальцев владыки. От жуткой высоты и уходящих вниз и вкось скал кружилась голова. Гермиону тошнило. Она закашлялась — слюна тоже закапала прямиком в прожорливые волны. Гортань свело.       — Драко…       Нужна ли ему её глупая нежность?       — Ты. Лизалась. С Ноттом.       И как удалось расслышать это шипение сквозь гул ветра?       Правая рука Малфоя на её запястьях затряслась. Он сжал пальцы крепче, и Гермиона почувствовала, как его ногти впиваются в кожу. Пульс бился рывками, заглушая рёв взбесившегося океана под ними. Куда Малфой аппарировал? Куда-то на север…       Какая разница.       Зажмурив глаза, Гермиона попыталась собрать всё своё порванное в клочья самообладание и вернуться обратно к Хогсмиду. Что бы она сейчас не сказала Драко… Как бы не оправдалась… Он не услышит. Не поймёт. Рывок — стена. Рывок — волны. Рывок…       Волосы Гермионы стали трещать — столь сильно натяжение.       Мерлин… Она сейчас лишится скальпа.       — Ты… выставил барьер?       Это конец.       Тело ослабло, ноги подкосились. Гермиона сползёт, слетит вниз и — разобьётся. Как пить дать. Насмерть. Никто не найдёт. Не успеет спасти. А если Малфой продолжит держать её всё-так же крепко, в него в руках останется жалкий пучок кудрей да неестественно вывернутые тонкие руки со сломанными суставами.       — Не отрицаешь.       Морозный голос долбил в спину молотом.       Перед глазами заплясали чёрные пятна, которые слились с рябой серостью волн. Это обожжёт, как и любой удар — это быстро. Молниеносно. Она откроет рот широко-широко и позволит морскому чудовищу проглотить себя. Её никто не найдёт — да и стоит ли? Во рту стало ржаво, ржаво-солёно. К чему оправдания?       Пожиратель Малфой вынес ей приговор.       — Кто сказал тебе, Драко?       Очевидно, что любые байки бессмысленны. Он знает наверняка. Откуда? Это мог быть и Тео — тот мастерски вёл свою паучью партию, конечной цели которой Гермионе пока не удалось постичь. Наказать старшего Нотта, наказать Волдеморта — но какой ценой? Сейчас Гермиона практически ничего не могла, она и цепляться за жизнь и рассудок уже была не в силах. Осталась только нежность — щемящая, невозможная нежность к Драко. Призрачный запах его мужского пота, смягчённый цитрус, неострый перец… Будто во сне. Гермиона выгнулась ещё сильнее.       — Откуда ты узнал?       На последний в жизни вопрос Малфой может ответить?       — Дура. Агуаменти Гласиес.       В воздухе тут же возникло ледяное зеркало, и Гермиона не узнала своего лица. Бледное и безобразно обескровленное. Внешние уголки век растянуты вширь — так сильно натянулась кожа. Губы синие. На скулах пятна — веснушек? А сзади — невозмутимый Малфой. Тоже бледный до синюшности. С мёртвым льдом серых глаз. Он… незнакомец. Белое полотно фигуры в чёрном саване. В наколдованном зеркале чёрно-белый Малфой окинул фигурку Гермионы пустым взглядом. Её ключицы проступили наружу, грудь ужасно замёрзла — это заметно по камешкам болезненных сосков. Плоский живот, худые ноги… Собственная плоть стала Гермионе мала. Стала слишком чувствительной — едва заметный прищур Малфоя колол точечным презрением.       — Драко…       Он не показывал чувств, но её магическое ядро стенало. Малфою больно. Очень, нестерпимо больно. Её вдруг заполонил его густой запах — Малфой дёрнул Гермиону на себя и обрушил на талию стальную скобу своего предплечья. Сзади он был как северная скала. Чистая, рафинированная. С безжалостной тканью мантии и выпуклых серебряных пуговиц. Хрусткий цитрус вперемешку с перцем и стружкой кедра. Без родного интимного аромата пота.       Их глаза в зеркале встретилось.       — Понравились тебе губы Нотта? — скрежетом в ухо, будто ножом по стеклу. Драко тронул мочку своими жёсткими губами, отчего Гермиону затрясло так сильно, что тряска едва не переросла в судороги. Малфой сжимал её левой рукой.       С двумя кольцами на безымянном пальце.       Под панцирем рёбер ее сердце изошло трухой. Всё — зря. Вся её многолетняя ненависть к мерзкому хорьку-расисту, которая переродилась в истовую нужду и… и… люб… — разбилась об айсберг обвинений Драко. Губы Нотта… Тео… Были другими. Где-то карающими. Где-то берущими больше, чем Гермиона была готова отдать. Не губы — кураж. Но Тео не заставлял Гермиону наступить на горло своей природе.       «Ты часть триады. Хотеть не только Драко заложено в тебе природой. Прими это».       Слова Тео после поцелуя на Астрономической башне.       Тео принимал её, с её мятежной сутью, с аморальностью, что считалась нормальной, с аморальностью, кою пестовали и нарекали высшим благом, а Драко — старался обтесать Грейнджер под свои застойные рамки. И при этом он не отпускал от себя Асторию. В глубине души Драко был верен почившей первой жене. Её кольцо ему ближе, роднее. Он бы никогда не макнул Асторию макушкой в ледяную бездну.       — Когда всё закончится, мы разорвём помолвку.       Ноги подкосились.       — Но как же… — почему так горько дышать? — ты говорил о ритуале, Драко. Связи. В нашу ночь, ты ведь привязал меня к себе…       Сексуально. Необратимо.       Кошмар.       — А ты попалась. Глупо, Грейнджер. У меня власть над тобой. — Драко прикусил шею сзади и тем самым послал разряд тока вниз по позвоночнику. — Обычаи рода Малфоев незыблемы. За мной последнее слово.       Он говорил, и не раз, что Малфои друг друга не предают.       Казалось, сердцу уже некуда падать.       — Но Малфои не разводятся.       И Малфои не упускают выгоды, а триада — это древняя мощь. Отчего же Малфой столь суров? Гермиона для него — что игрушка, которой он ни за что не намерен делиться? Но триада — вовсе не про разделение. Триада — суть единения.       — А мы не женаты в полной мере перед магией, — спустя сотню ударов сердца отрезал Малфой. — Мы всего лишь переспали. Не обольщайся. Я — наследник рода, а ты подчиняешься магии рода теперь.       Он стянул её помолвочное кольцо с окоченевшего пальца и резко надел обратно. Острое лицо исказилось в глумливой гримасе.       — Ты виртуозна в своей мести, Грейнджер. Свою любовь ко мне превратила в оружие.       — Значит, я тебя ранила?       Словами, поступком… Ими тоже можно срезать слой кожи — как бритвой.       — Я — монстр, Грейнджер. Монстр, но и ты — монстр не меньший.       Её карамельно-карие глаза приклеились к фростовым серым. Низкий голос Малфоя скрежетал, но за хлёстким смыслом Гермиона ловила его внутреннюю агонию. С его сливочно-белой кожи опять схлынула вся жизнь, а лицо стало походить на лицо покойника. Как в тот ужасный день в Малфой-мэноре, когда Драко пытал Волдеморт. Тогда Гермиона спросила, любил ли Малфой Асторию…       А он в ответ вылил на неё ведро словесных помоев.       Два кольца.       Верхнее — от Грейнджер — чтобы навеки запечатать нижнее — от Гринграсс.       — Разорвём помолвку, что дальше?       Ведь Грейнджер вросла в Малфой-мэнор своей магией, её магическое ядро переплелось с магическим ядром Драко. Под ложечкой сосало, будто там прожорливая чёрная дыра. Глаза слезились… ветер — жуткий ветер всему виной. Малфою раздражающе шли зачесанные назад волосы. Платиновые, потусторонние.       Чужие.       — Тебя выжгут с семейного гобелена. — Будто предательницу крови. — И тогда ты сможешь лечь под кого угодно. Слышал, Нотт не чурается подбирать зверюшек.       С размаху Гермиона впечатала затылок в грудь Малфоя. Тот не дрогнул.       Гермиона ударила снова.       Это был всего лишь поцелуй.       Поцелуй.       С Ноттом на коленях, с её опутанным колкими веревками телом, с узлом между ног и горячим спёртым дыханием. С пенной волной подступающего экстаза. С приказом идти к Драко.       — Но как же ваше древо?       — Тебя это больше не должно касаться.       — Ты лжёшь, Драко. — В зеркале он зловеще приподнял бровь. — Ты лжёшь. Я колдовала твоей палочкой. Я чувствовала тебя. Я проник…       Малфой прервал её тем, что ударил её своими бёдрами. Опять. Жёстко. Как он мог… Тереться о неё недвусмысленной выпуклостью и мучить своим гадким отказом?       — Вот оно, дорогая. Это всего лишь срамное влечение к ведьме, тем более что мне не дали выбора. Это… — Ещё толчок, отчего ягодицы Гермионы взволнованно поджались. — Ничего общего моя похоть не имеет с уважением, которое я до сих пор испытываю к своей почившей жене. Она была всем, а ты — никем. Всегда. Грязнокровка Грейнджер.       Ноги обмякли, и Гермиона повисла у него на предплечье.       — Как же ты замарался, Драко.       Она моргала так часто, что взбесившиеся волны превратились в смазанную серую мглу. Бритвенные слова кромсали грудь:       — Я могу трахать грязнокровку. Иметь как мне вздумается. Нагнуть тебя где угодно, чтоб ты задирала юбки по щелчку пальцев и послушно раздвигала ноги. Но полюбить? Я лучше проткну сердце кинжалом тети Беллы. Фините.       Зеркало вмиг растаяло и хлынуло в лицо Гермионы потоком зимней воды. Она вся промокла, с головы до пят. А Малфой остался сухим.       — Это… твоя порка? Так ты наказываешь меня, Драко?       Скала под ногами Гермионы треснула, раскрошилась и грудой камней обрушилась вниз. Ступни Гермионы болтались в воздухе, но Малфой остался стоять — буквально на кромке. Твёрдо. Будто у него не случилось только что выброса стихийной магии.       — Наказывают тех, кто не безразличен. Не смей болтать о нас ни с кем, а то я смотрю, что якшаешься с Патил, — сухо велел Малфой. — Притворяйся как следует. Хотя зачем же тебе притворяться? Ты ж по уши влюблена в меня.       Вихрь аппарации выбросил её в какой-то ветхой комнатушке. За окном виднелись разноцветные крыши Хогсмида.       У Гермионы стучали зубы.       — Г-гд-де м-мы?       — Даю тебе полчаса. Приводи в себя в вид, подобающей ведьме из рода Малфоев, — он двинулся к выходу. Ей бы добить его. Разбить лёд.       — Т-ты в-всё такой же ч-чёрствый, Малфой.       Не обернулся.       — Как скудно, Грейнджер.       — З-зато п-прав-вда.       При этих словах Малфой замер на пороге, оцарапав ручку двери. А потом… вышел, аккуратно, очень тихо закрыв за собой сворку. Гермиона осела прямо на голый дощатый пол.       Драко…       Малфой её просто раздробил.

***

      Губы мадам Пинс сморщились до шарика прошлогоднего чернослива, когда Гермиона серьёзным деловым тоном озвучила свой запрос. Но, положа руку на сердце, какое ей дело? Редкая книга, редчайшая книга — разве Грейнджер копалась в других?       Она спасалась так, как умела.       В грудах фраз. В тоннах букв. В вязи немых звуков.       Тишина.       Многослойная, замысловатая цепь из букв, которые порождали глухоту.       Тишина.       Издёвка и в то же время блаженство.       Тишина.       Во «Всеобщем словаре мудрых слов Кандиды Когтевран», о существовании которого знали лишь единицы избранных, этому ёмкому слову уделялось семь страниц, исписанных мелким заковыристым почерком. Кандида дотошно изучала магию слов, скрупулёзно проникала в звон и шелест звуков. Так, самая дотошная основательница Хогвартса опытным путём вывела, что основанное на латыни заклинание Силенцио гораздо мощнее, чем древнее греческое Исихиа и сковывает голосовые связки на порядок жёстче, чем китайское Пиньинь. А Силенцио Супра Максима способно лишить голоса весь обитаемый мир, если его дополнить тройным оборотом волшебной палочки и руной Дагаз, разумеется. И объединить мощь десятка сильнейших волшебников.       От таких подробностей у Гермионы свело позвоночник.       Конечно, столь опасные секреты не хранились на полках школьной библиотеки, пусть и в Запретной секции. Чтобы получить фолиант леди Когтевран — нужно спросить. И Гермиона — спросила. С подачи директора Снейпа, после того как тот в своей характерной едкой манере сделал Малфою и Грейнджер выговор за испорченное корявыми чарами зелье души. До сих пор при воспоминании об этом величайшем позоре к щекам приливала кровь. Два лучших ученика Хогвартса? Сильнейшие волшебник и ведьма? Забудьте. То был разгромный провал. Абсолютный. Можно сколь угодно ходить с Малфоем под ручку по коридорам родного волшебного замка, рядиться в наряды за сотни малфоевских галлеонов из бездонного хранилища в Гринготтсе, а на завтраках, обедах и ужинах пропихивать в горло якобы заботливо выбранные Малфоем блюда, но совместные занятия у Снейпа обнажали изнанку их новых «ласковых» отношений.       Вся работа над новыми заклинаниями пошла дракклу под хвост. Просто потому, что Грейнджер с Малфоем не могли разговаривать. Не встречались взглядами. Даже не жили в одной башне, хоть об этом и не знал никто.       Поэтому…       Вполне предсказуемо случился казус. Мелкая дрожь в пальцах — палочка Гермионы никак не схватывала волну магии от палочки Малфоя. Пару раз едва не доходило до взрывов.       Снейп шипел.       Высмеивал их двоих, не скупясь на комплименты.       А потом оставил «недалёкую мисс Грейнджер» после урока и сквозь стиснутые зубы процедил название книги. Велел «остыть» в библиотеке. К тому времени как Гермиона выползла из класса зельеварения, Малфоя и след простыл.       Вот так Гермиона её и нашла. Великую книгу.       «Тишина».       Она вчиталась в толкование эйфорийного переплетения «и-и» с сердитым захлопнутым «ш», тоскливым послевкусием «а».       «Тишина».       Отсутствие шума. Безмолвие…       Состояние спокойствия, молчание…       Тишина — это смерть. Тишина — это смерть души.       Всюду смерть.       И вправду похоже.       Кипы магических фолиантов на дальнем, надёжно скрытом от посторонних глаз столе служили Гермионе плотным коконом. И она в него зарывалась. Её мир всегда рождался из вороха пыльных, трухлявых страниц, образы событий в голове приходили в виде сочетания буквенных строчек. Её мир не отнюдь порхал в воздухе, не резвился над бездной призывного ледяного океана, нет. Он состоял из связей и нитей, из клочков памяти, которая ткалась из таких вот слов.       Точных. Ёмких.       «Тишина».       Гермиона нутром чуяла это.       Язвенное, заплесневевшее мгновение, когда она семь лет назад закончила стирать память родителям. То мгновение сразу отозвалось ватой в ушах. Все мысли о самом трудном в её жизни поступке сложились в клубок бестелесой, бесцветной, безгласой тишины.       Тишины — ложной смерти — такой же, как сейчас между ней и Малфоем.       Словно по мановению злого рока, кольцо на её пальце один раз сильно сжалось. Как на питомце, которого звали на кормление. Команда «к ноге».       Гермиона встала и аккуратно закрыла жуткую книгу — её нужно вернуть не на шутку встревоженной мадам Пинс, строго в руки. Малфой зовёт: значит, пора на завтрак. Кривляться, изображая счастливую парочку. Опять… В Хогвартсе нынче не Большой Зал, а цирк — моральных уродцев.       Ладно.       Тишина — ложная смерть. Тишина с Драко Люциусом Малфоем — грациозный танец той самой смерти. Грейнджер остается только выделывать положенные рисунком их танца па.       Они с Малфоев встретились около входа в Башню старост. Придирчивым, взыскательным взглядом он прогулялся вниз и вверх по её фигуре, облачённой на этот раз в кружевную блузку с рукавами-фонариками и узкую юбку на ладонь ниже колена, с высоким поясом. На ногах — серебристые шпильки, будто идут Грейнджер с Малфоем не на завтрак, а на парад. Малфой промолчал. Волной магии потянул её за собой. Она бросила на него косой взгляд из-под ресниц — он же смотрел прямо.       «Ты не ночуешь больше в Башне, Драко».       «Не суй нос не в своё дело, Грейнджер».       «А если я хочу совать свой нос? Если я хочу понять, что с тобой происходит?»       «У тебя нет на то никакого права».       «Это вовсе не так, Драко! Ты не прав. Не прав… Коришь меня за поцелуй с Ноттом, мстишь за то, что я разомлела от него… В который раз. Но вдруг Теодор Нотт — это третий волшебник, кого мы ищем? Не зря же я плыву. Тогда ты не должен отталкивать ни его, ни меня».       «Вздор. Я талдычил тебе сотни раз. Малфои своих не предают. Малфои преданны семье и защищают семью и род до последнего вздоха. И я защищал тебя, пока считал своей ведьмой, я прощал тебе все промахи. А теперь ты мне никто».       «Драко»…       «Я не слышу тебя».       Грудь спёрло.       Да — Малфой не слышал. Все эти хлёсткие беседы бесконечно рождались только в её голове. Гермиона объясняла. Доказывала. Раз за разом. Размахивала руками, даже давала Малфою пощёчины, встав на цыпочки, трясла его за грудки — в воображении. Она пыталась облечь в слова не поддающееся осмыслению чувство двойственности, принадлежности — когда оказывалась меж них двоих. Между Драко и Тео. Когда их разумы спаивались воедино при уроках окклюменции, когда под веками Гермионы вспыхивал клубок этих радужных нитей из взаимной тяги, связи, безграничного слияния…       Гермиона не умела объяснить себе то, что она видела.       Боялась узнать?       В возобновившихся кошмарах кричала от того, как они — трое — расходятся врозь, в разные стороны света. Шрам безбожно чесался. Зудел. Она просыпалась и рвала воздух зубами — потная, томная, — мечтая, что вот-вот распахнётся дверь в её маленькую спальню в Башне старост и к ней ворвётся такой же взъерошенный и измученный тягой Драко, чтобы как прежде нагло скользнуть под влажные простыни, а под простынями заскользить хищными ладонями по её на всё согласному телу. Почему Малфой упрям? Всё или ничего — неужели жажда обладать ею единолично перевешивает долг судьбы и крови?..       «Была ни была, Беллатриса умерла, Гермиона. Необратима лишь смерть — со всеми остальными невзгодами ты можешь справиться. Тишина коварна. Обманчива.       Не ври себе, Гермиона».       За дополнительным столом никого не было — Мерлин миловал. Однако за преподавательским чуть выше, на помосте, сидела угрюмая Минерва Макгонагалл. Она скользнула по Малфою и Гермионе цепким взглядом и поджала рот. И Малфой лихо включился в игру.       Отточенным жестом истинного джентльмена он бесшумно отодвинул Гермионе стул, чтобы самому сесть с самого краю стола. Повернулся, чтобы взять её тарелку.       — Не нужно.       Не обратив внимания на её негромкий, но всё же протест, Малфой притянул палочкой масленые сырные оладьи.       — Я не голодна, Драко.       Он не дрогнул. Положил ей на тарелку три оладушки и полил сверху каким-то ягодным сиропом. Его ноздри раздувались, а губы вытянулись в нить. Что ещё?       Пять ложек кукурузы.       Он что, испытывает её терпение? Хватит, пожалуй. Гермиона тронула Малфоя за запястье — голое, с пушком белёсых волосков — чуть ниже украшенного запонкой рукава. В ответ жених обнажил зубы в улыбке.       — Убери руку или, клянусь прахом Салазара, я её сломаю, — любезно предупредил он. Кожа под пальцами Гермионы покрылась мурашками, его пульс бил сильно и рвано.       Хватит.       Она погладила его по вздутым венам на тыльной стороне ладони. Под ложечкой засосало.       — Ломай, — очень мягко.       И сейчас Малфой не дрогнул.       Похоже, хогвартский воздух меж ними вот-вот вспыхнет. От Малфоя несло лютым холодом, его поза была скорбной и ледяной. Вкупе с росчерком улыбки смотрелось жутко, так, что её кудри грозились встать дыбом. Но Гермиона всё равно любовалась им. В уничижении перед Драко она превзошла себя. Улыбнулась в ответ, стараясь всё-таки поймать его колкий взгляд. Сейчас Малфой в ловушке — под испытующим вниманием Макгонагалл он не посмеет взорваться, не станет открыто грубить, и Гермиона сможет сказать ему что в голову взбредёт. Сказать о своих подозрениях насчёт триады. Сказать, что они трое — Малфой-Грейнджер-Нотт, — возможно, теперь вооружены.       Сказать, что тоскует по нему?..       Воет ночами… Комкая подушку. После всей той лавины смрадных нечистот, что Малфой высыпал на неё на том затерянном в аду утёсе.       Вот только когда Гермиона прокручивала и прокручивала в уме его сочившиеся ядом разоблачения, когда глотала солёную влагу, невольно она вспоминала, как трясся под её спиной его твёрдый живот. Как ходуном ходили его каменные плечи. Сколь исказился его низкий обольстительный голос.       У него был выброс магии, ради Мерлина.       Хуже терзаний отвергнутости могла быть лишь неизвестность. Однако не зря Тео читал им дневник Бишопов, не зря Гермиона играючи научилась использовать волшебную палочку Драко. Она помнила биение в ладони, будто разряды тока, когда держала древко Малфоя.       Она помнила.       И рискнула.       «Финималедикциум. Окклюмецио максима. Легилименс».       Не нужно — вслух.       Ведь Малфой блестящ в невербальных заклинаниях.       В своём разбушевавшемся не на шутку воображении Гермиона сжала волшебную палочку Малфоя, чтобы плавно вывести той руну Тейваз — символ истины, справедливости и победы.       Святая Цирцея… У Гермионы застучали зубы, так сильно, будто взяли гран-при по исполнению чечётки. Ощущение, словно её засунули в огромный чан с вечным льдом. Даже волосы — и те стали хрусткими.       Изо рта вырвалось облачко пара.       «Фините».       Резким движением Малфой вывернул кулак и впился ногтями в её ладонь, сплёл их пальцы. Весь ледяной, морознее Гермионы, будто до того, как пойти на завтрак, Малфой сутки купался в проруби. Он давил яростным взглядом — значит, догадался о её вторжении. Давил на её пальцы так, что всю руку Гермионы, от кончиков фаланг до самого плеча, пронзила жгучая боль. Кажется, у неё лопнули изнутри губы.       И впрямь сломает?       — Ну же, давай, — на пределе слышимости прохрипела она. Стиснула зубы в ожидании неизбежной агонии. Она вконец раздразнила спящего дракона.       Макгонагалл начала вставать из-за стола.       — Мистер Малфой…       Тролль!       Нельзя, нельзя, чтобы Макгонагалл вмешалась. Скорлупа окклюменции только дала трещину. Сморгнув слёзы с ресниц, Гермиона прильнула к Малфою до неприличия тесно и потянулась к его напряжённому рту губами. Он резко выдохнул. Зашипел:       — Ты не посмеешь.       Жилка на его шее билась. Чуть-чуть надавить.       — Я хочу кое-что обсудить, Драко, — с вымученной лёгкостью произнесла Гермиона.       — Блядь, грязнокровка, ты совсем спятила. Отвали. Хуже подзаборной шлюхи, те хотя бы знают, когда их пинают.       К дракклам стыд. Её не проймёшь. Вспыхнув, Гермиона высунула язык и лизнула Малфоя в уголок губ. От него пахло чужаком. Цитрусовым, перченым, кедровым. Мускусного пота слишком не хватало. Всё завертелось перед глазами.       Она не отступала.       — Почему ты так против триады, Драко? — прямо ему в рот.       — Милые бранятся — только тешатся? — послышался насмешливый укор Нотта сзади, и Гермиона сразу же обмякла. Воздух качнулся. — Отпусти её, Драко. Разве не чуешь, насколько ей больно? Или совсем сбрендил?       Плечом Малфой толкнул Гермиону в грудь и отпихнул обратно на сиденье, и она бы свалилась на пол, если бы Тео не придержал её. Тогда она заметила спину удалявшейся к выходу из Большого зала Макгонагалл. Остроконечная шляпа танцевала в такт чеканным шагам.       — Хм, Гермиона, что это у тебя, оладьи с клюквенным сиропом? Но ты хочешь вовсе не их.       Нотт, который отчего-то сел не как обычно напротив, а по другую сторону от Гермионы — и тем самым спас её от конфуза, — с беззаботным видом схватил себе её тарелку, поставив вместо неё чистую. Нахмурился, когда его пытливый взгляд упал на её покрасневшую ладонь. Взял её. Начал разминать. Нежно.       Ладонь горела и ныла — наверняка позже проступят и синяки.       Малфой со скрипом положил на стол нож и вилку.       — Ты…       — Остынь, Драко, — холодно осадил Нотт. — Ты мастер притворства. Вот и пляши этот глупый канкан дальше. Гермиона, давай, я тебе овсянки со сметаной и орехами положу. Тебе нужно хорошо подкрепиться. Я вижу, что ты не спишь совсем.       — Убери свои грязные лапы от моей невесты.       — Но ты только что наложил на неё свои грязные лапы.       — А тебе есть до этого дело, Нотт? Умерь свою жадность — никуда лохматая зверюшка Грейнджер от тебя не денется. У нас пока другой приоритет. Или ты забыл о нашем договоре и клятве, ради чего мы работаем?       Гермиона перестала дышать.       Вроде бы хуже и быть не могло.       Но… Малфой хоронил её в своём обожаемом льду.       Он грозился убить любого, кто причинит ей боль. И… кажется, убивал себя.       — Она не твоя вещь, Драко.       — Серьёзно?       Хмыкнув, Нотт подул на её до сих пор ноющие пальцы и, ласково погладив костяшки, бережно выпустил её руку. Стало легче, и Гермиона на секунду закрыла глаза. Спокойно. Так хорошо. Здесь, зажатой в тиски между ними обоими.       И плевать на ненависть.       По телу разлилось тепло, а в животе внезапно затрепетали бабочки. Мысли распались под алчущим, практически осязаемым взглядом Тео, в котором забота густо смешалась с ненасытностью. Эти нефритовые радужки влекли, звали и жгли, в глубине них гнила тьма, но этим слякотным пятном Нотт и завораживал.       Он был как тот ядовитый цветок, с вкусным и обманчивым запахом шоколада.       Теперь и цитрус Драко воспринимался не чужим.       Шоколад с цитрусом… — нет вкуса и запаха более верного. Более… правдивого.       Вот об этом Гермиона и хотела с Малфоем поговорить. О своём чутье, что дышало полной грудью. Об интуиции самой умной ведьмы столетия. И ему придётся когда-то её выслушать. Только лучше не при Нотте: очередные дуэли и скандалы ни к чему. Вздохнув, Гермиона неуклюже взяла ложку левой рукой и принялась за овсянку. Нотт тем временем налил ей какао, а Малфой, повернувшись всем корпусом, окатил её сдобренным стылого презрения взглядом.       Тео усмехнулся.       Одними губами.       — Сделай личико попроще, Драко, сейчас все наши придут. Я улавливаю мысли фурии Гринграсс. Давай, придерживайся уже легенды.       И правда, Дафна Гринграсс возвестила о своём приближении решительным стуком шпилек. Около места напротив них с Драко она выгнула бровь, со значением сверля Нотта глазами. Тот не пошевелился, и тогда Дафна сама оказала себе честь и взмахом палочки отодвинула стул.       Вместо того, чтобы выбирать блюда — или просить о том Нотта — Гринграсс сложила ладони под подбородком. Гермиона поцарапала переносицу. Вот так в зоопарке изучают экспонаты? У Гринграсс был вид ведьмы, которая заплатила два кната и по лестнице развития шагнула на десять шагов вперёд.       О, Мерлин, нет…       Опять? Срочно уткнувшись в салфетку, Гермионе тихонько чихнула. И тут же Тео ворчливо обронил:       — Тигрица, смени духи уже, а? Кошачьи не пахнут столь терпко.       Он не глядел на Дафну.       — Правда? Что ж, тебе, Тео, прекрасно знакомо как я пахну… везде.       Ни капли смущения. От замечания Нотта Гринграсс чуть ли не мурлыкала. Она томно потянулась за кувшином с какао, что стоял около Гермионы. На изящном белом запястье желтел незаживший след от зубов. Чихнув в очередной раз, Гермиона перевела ошалелый взгляд на Тео.       «Ты…»       Мерлин.       Это не её дело.       Пусть даже в груди — пустота. Она привыкла к ней. Привыкнет — снова.       Сёстры Гринграсс несли в себе проклятие для Грейнджер, каждая по-своему. Под столом Тео стиснул ей бедро. Нефрит полыхнул.       — Нет.       Три буквы — едва различимым шёпотом — и напряжение в Гермионе резко ослабло. Дафна всё-таки знатная стерва. С неё станется и самой себя укусить, чтобы блеснуть пошлым намёком. Хотя, зачем ей мнение Гермионы?       Или всё дело именно в Нотте? Надеется на его ревность?       Уж Гермионе известно, сколь Тео неревнив.       — Смотрю, Драко, ты сегодня в прекрасном расположении духа? — кошачьи вопросы Гринграсс откровенно действовали на нервы. Блистает и жеманничает, словно на светском приёме. — Ещё бы, столь сильно наслаждаться искренней любовью ярчайшей ведьм…       Она осеклась под ледяным взглядом Малфоя. Тот шевельнул пальцами.       И Гермиона тоже поёжилась.       Под Гринграсс зашатался стул.       Стало на порядок неуютнее. Почему Малфой не уходил? Не съел и кусочка. Ждал её, Гермиону? Не желал оставлять её наедине с Ноттом?       Порыв ветра.       Тяжёлые двери в Большой зал разъехались, чтобы пропустить стаю взъерошенных почтовых сов, в когтях у которых были свежие газеты. Оглушительное хлопанье крыльев на миг сбило с толку. Совы неслись прямо на них, встревоженные, взволнованные.       И вылили на Большой зал дождь из «Ежедневного пророка».       «СРОЧНАЯ НОВОСТЬ», — кричала первая полоса.       На чёрно-белой колдографии вокруг Волдеморта орудовала команда целителей. Те в унисон выводили сложные руны, ещё и ещё. Вот, на секунду, целители отклонились, и стало ясно, что на мантии Волдеморта сгорел правый рукав, и костлявая паучья рука под ним обуглилась. Висела плетью. Сам Волдеморт застыл с гладким безносым лицом. Яркие глаза уставились в никуда.       НАПАДЕНИЕ НА ТЁМНОГО ЛОРДА       Не успела Волшебная Британия отойти от ужасной атаки мятежников на ресторан «Киприани» в Косом переулке, как нас постигло новое потрясение. Сегодня ночью, во время визита лидеров объединённого правительства Перемирия в Соединенные Штаты Америки, на жизнь главы Пожирателей Смерти было совершено вероломное покушение. В толпе волшебников, что приветствовали Министра Магии Кингсли Бруствера и Тёмного Лорда, оказался предатель, который выпустил Экспульсо Максима в последнего. К счастью, лорд Бруствер проявил реакцию, достойную бывшего Аврора, и молниеносно оттолкнул Тёмного Лорда с линии огня. Экспульсо задело Тёмного Лорда по касательной и повредило только правую руку.       Представитель Тёмного Лорда Антонин Долохов заверил редакцию «Ежедневного Пророка, что, цитата: «… Это просто царапина, однако мы не станем спускать мятежникам с рук очередную попытку развязать масштабные военные действия. Посмотрите на мисс Гермиону Грейнджер, самую умную и успешную студентку Хогвартса за последние сто лет. Да, она пять лет входила в Орден Феникса. Разве она сражается? Нет — она поддерживает с трудом достигнутый мир и, более того, влюблена в мистера Драко Малфоя, несмотря на его репутацию бравого и смертоносного Пожирателя смерти. Мир любви куда лучше войны. Спросите мисс Грейнджер, что она думает о действиях братьев Уизли».       Это повторилось снова.       Она что им, рупор политики Министерства?       Глаза всего Большого Зала впились в её наверняка омертвевшее лицо. Гермиона поёрзала на жёстком стуле. Неужто нужно встать у трибуны и начать на все лады песочить Рона и Джорджа? Этого сейчас ждут от неё? Лицемеры… А Джордж… что им движет? Раз через океан добрался до самого МАКУСА.       Кто-то снабдил Уизли информацией об этой поездке.       Помолвочное кольцо на пальце сильно сжалось.       «Без глупостей, Грейнджер», — сухо предупредил Малфой.       — Тише, Гермиона, — а это Тео, не разжимая рта. — Тебе нет дела до стервятников.       Мерлин, каждый раз, когда «Пророк» приносит дурные вести, случается одно и то же. Большой зал превращается в театральные подмостки, а Гермиона — в ведущую актрису.       На другой стороне стола Дафна Гринграсс чуть ли не облизывалась, с придиркой рассматривая свои острые красные ногти. Тоже нашлась… зрительница в первом ряду. Вздёрнув нос, Гермиона спокойно отложила газету.       — Драко, я, пожалуй, наелась, — пусть хоть подавятся кривотолками. А она — сыта всякими домыслами по самое горло.       С неспешностью Малфой встал и помог ей подняться. Окинул своим фростовым взглядом наглых зевак. Вместо того, чтобы предложить локоть, обнял Гермиону за талию. Огладил пальцами живот. Её затошнило.       «Идём. Не торопимся. У Скитер хватило ума не припереться сюда лично, чтобы задать тебе эти идиотские вопросы, на которые подбивает Долохов. Она боится, и правильно делает».       Гермиона с трудом удержала лицо бесстрастным.       «Кого Скитер опасается?»       На этот раз Малфой ответил на безмолвный вопрос:       «Меня, конечно».       Конечно, при желании Малфой прихлопнет Скитер как… муху.       «У тебя для любого припасена угроза?»       Колдографии мамы и папы рассыпались под веками — ворохом. Гермиона шла грациозно, с усилием переставляя ноги.       «Я не Бруствер и не Лорд, — отрубил Драко. Его нежные пальцы спустились к пупку. — С твоими родителями Малфои ничего не сделают. Для нас семья священна».       Семья.       Семья… В мыслях Гермиона снова потянулась к волшебной палочке Драко, та была скрыта в кобуре под его мантией. Взывала к ней, шепча смутные похвалы, энергия так и била ключом. Они почти дошли до дверей. Лучше… зажмурить глаза.       Диффиндо.       Раздались крики, визги паники, и густо завоняло палёным. Масса студентов заверещала, будто кролики в горящей клетке.       Кто-то заплакал.       Навзрыд.       Хорошо.       Свечи с потолочных люстр срезало, чтобы те упали прямо на каждый экземпляр мерзкого «Пророка». Вот так досада, право. То тут, то там студенты и преподаватели орали Агуаменти. Среди этой какофонии Гермиона различила громкий хохот Тео. Малфой ускорился.       — Что ты творишь?       Гермиона смотрела строго перед собой.       — Брось, Драко. Самую важную новость они уже прочитали.       — Снейп порвёт тебя на куски — это ж надо додуматься, учинить пожар в Большом зале. Ты ж запросто могла сжечь всех. — Его упрёк походил на треск костра. Такой… безбашенный и свободный.       Ха, даже если Снейпу вздумается проверить заклинания на её палочке, что он там увидит? Вингардиум Левиоса? Чары перевода с кельтского? Но Снейп и не потребует проверки — из-за книги Кандиды Когтевран.       — Ни тролля подобного, Драко. Это случайность, скорее всего сбой защитных чар замка. Я ни при чём. И разве кто-то пострадал? Разве там Адское пламя?       Так, шалость для волшебников. Шалость, что удалась.       Его ладонь — чуть ли не на её лобке — замерла.       — Блядь, меня вызывают. Скорее всего Нотта тоже. Иди в Башню, не высовывайся. Долохов наверняка кудахчет над Лордом, но мало ли. Тебе надо отдохнуть.       Не совет.       Приказ.       Малфой отступил на шаг, явно порываясь поскорее ринуться к камину, а потом внезапно передумал. Шаг — вплотную. Приподнял её подбородок. Серые льдистые глаза сузились. Его Метку жгло — Гермиона просто знала: левое предплечье со шрамом тоже заныло.       «Беллатриса умерла».       Лейстрейндж сдохла. А они — живы.       — Без глупостей, Гермиона.       — Конечно, Мал… Драко.

***

      Вместо Башни Гермиона свернула в библиотеку. Под кожей поселились мурашки, догадки роились в мозгу словно рой растревоженных пчёл. Снейп рассердится, вдруг отзовёт разрешение на книгу Когтевран? Лучше ковать железо, пока горячо.       Поэтому Гермиона во второй раз за день насела на мадам Пинс.       Та поджала сухие губы.       — Второй раз подряд выдавать не положено.       — Кем не положено, позвольте уточнить? — вежливо спросила Гермиона. — Разрешите, я отправлю Патронуса директору?       И если Снейпу уже доложили о мелком пожаре за завтраком… Снейп отнюдь не обделён умом. Он сложит дважды два в мгновение ока. А тут еще выдра Грейнджер к нему прибежит… И тогда странное расположение директора-Пожирателя канет в Лету.       Однако Ирме Пинс знать о последствиях вовсе необязательно.       Видимо, сварливой библиотекарше не понаслышке известно, как Снейп не любит, чтобы его отвлекали от насущных директорских дел. Поэтому заветная книга снова оказалась в руках у оторопевшей от расторопности Пинс Гермионы.       Наколдовав отводящие взгляд чары, Гермиона склонилась над пожелтевшими страницами. Сердце колотилось. Главное, задать правильный вопрос — найти верное, точное слово.       Пальцы покалывало.       Триада.       Во времена основателей ведь уже были триады?       Триада.       Брови Гермионы сошлись к переносице. Кандида Когтевран писала о триадах — выходит, повезло. И, в отличие от очень сокровенного дневника Урсулы Бишоп, в этой книге были собраны наблюдения и выводы о многих тройственных союзах, с описанием и объяснением природы их связи.       «Триада».       Благословление для волшебников, кто ищет усиленной взаимной любви. Проклятие для волшебников, которые погрязли во взаимной ненависти. Триада сродни Непреложному обету, который накладывается с рождения. Возраст участников такого союза всегда очень близок — магия связывает души, которые притянулись друг к другу ещё в безвременье. А потом, когда души проникают в тела, волшебники и ведьмы буквально оказываются рядом, в одном месте и в одно время.       Как распознать, что волшебнику или ведьме суждена триада?       Такой волшебник или ведьма не знают покоя. Их жизнь ознаменована бесконечным поиском. Их преследует ощущение, что сколько бы книг они не прочитали, сколько бы разумов не вывернули наизнанку — этого всегда мало. Их гложет непримиримый голод даже не по половинке — по двум третям своей сути. При этом не всегда отношения между волшебниками и ведьмами внутри триады блаженно безоблачны. Скорее, наоборот. Судьба проверяет их на прочность, сталкивая лбами. В прошлом веке знатному потомственному колдуну досталась безродная ведьма-самоучка на пару с её сводным братом, последние промышляли запрещённой тёмной магией. Колдун-магистрат должен был сжечь преступников на костре, но природа связи не позволила совершить роковую ошибку. Всем троим пришлось бежать в глухие леса, что с ними случилось дальше — неизвестно. Однако стоит заметить, что союзы двух мужчин и одной женщины рождаются довольно редко, гораздо чаще к одному волшебнику притягиваются две ведьмы.       Дабы полностью раскрыть мощь триады, судьбе угодно поставить волшебников и ведьм в невероятно сложные условия. В ход идут соблазны, предательства и ревность. Страсти бурлят. Кто-то из троих, кому уготована роль связующего звена, должен пойти на риск и уступку. Должен принести себя в жертву ради блага всех троих. Испытания всегда разные, опасность невозможно предугадать, нельзя к ней подготовиться. Но именно так, в горниле страдания, и выплавляется истинный характер триады.       Когда же испытания с честью пройдены, сила триады ужасает. Волшебники и ведьмы могут пользоваться магическими ядрами друг друга, лишь воззвав к ним в своём воображении. Могут объединить все три магических ядра, тем самым многократно увеличив воздействие любого заклинания или проклятья. Особенность совместного колдовства триады также зависит от родовых даров, однако этот вопрос невозможно изучить досконально, так как тема даров под запретом.       Триада — это жизнь на пределе. Триада — это отказ от зашоренных ценностей. Триада — символ вездесущности Магии, воплощенной в волшебниках и ведьмах.       Голова шла кругом.       Гермиону нестерпимо тянуло в сон. Никто же не заметит, если она вздремнёт в тёмном уголке библиотеки? Вот только книгу вернуть надо…       Нос зацарапался, и Гермиона оглушительно чихнула, при этом подпрыгнув на жёстком библиотечном стуле. И тут же застонала в голос: спина затекла. Гермиона протёрла веки пальцами и зевнула во весь рот.       — Будь здорова, грязнокровка, — насмешливо пожелали сверху.       — Гринграсс? — к своей досаде, Гермиона чихнула ещё раз. Дафна Гринграсс нависала над ней, скрестив руки. Вся поза выражала крайнюю степень брезгливости. Но… — Зачем ты здесь?       Волосы на затылке Гермионы встали дыбом. Украдкой она проверила бесценный фолиант Кандиды Когтевран. Тот по-прежнему лежал перед ней, слава Святой Цирцее, закрытый. И отводящие чары работали: взору Гринграсс предстал учебник по древним рунам, вполне объяснимо, учитывая, что Гермиона посещает эти занятия.       Без приглашения Дафна опустилась на стул напротив Гермионы.       — Да вот, пришла выразить сочувствие. Быть второй нелегко, тем более тебе, Золотой девочке, которая всегда тянула руку на всех уроках.       — О чём ты?       Пустая болтовня. Гермиона раскрыла бисерную сумочку, чтобы сунуть туда книгу. Нужно срочно бежать в Башню Старост. Драко может вернуться с собрания в любом состоянии, Волдеморт запросто вымещает злость на своих приспешниках. Да и Тео ведь тоже вызвали? Гермиона не в курсе, но скорее всего — да. Пальцы, предплечья, все руки напряглись. Закрыть сумочку никак не получалось. Голова странно вялая… Гермиона чихнула.       — Ты спешишь к Драко, — понимающе протянула Гринграсс. — Разумеется, влюблённая Грейнджер. Драко тоже способен любить. Стори была мне сестрой, и я всегда завидовала ей, веришь? Драко был от неё без ума.       — Что?       Зачем Гринграсс всё это лепечет?       — Тебя уже просветили, что Малфои не разводятся? Поверь, Драко с особым тщанием искал себе супругу, перед тем как заключить брак с Асторией. Он знал, что разлучит их только смерть.       — Так и произошло, — ох… Отчего у Гермионы столь убитый голос?       — Трагичное стечение обстоятельств, увы, бедняжку Стори настиг старинный семейный недуг. Нечистокровным не понять запутанных родовых заморочек, уж извини. Но до болезни Астории они с Драко купались в счастье. А когда она умерла, на него смотреть было страшно.       Малфой не говорил об Астории, каждый раз затыкал Гермионе рот, стоило ей упомянуть его первую жену. А его вид при этом и впрямь ужасал: краше в гроб кладут. Со сливочно-белой кожи Малфоя будто испарялась сама жизнь, его лицо становилось оплывшей восковой маской. Живой труп — вот кто он лишь при упоминании имени Астории Гринграсс.       Гермиона вскочила.       Но Дафна Гринграсс не позволила ей уйти. Метнулась вперёд точно фурия, вцепилась длиннющими ногтями в запястье Гермионы. Мерлин, у неё не ногти, а кусачки.       — Помолвка — это ещё не свадьба, Грейнджер, — мягко мурлыкнула Гринграсс. — А если дойдёт до свадьбы, тебя, без рода и дара чистокровных, ждёт инферно.       Ей опять захотелось чихнуть. Гермиона распахнула глаза.       «Это ты».       Ну, конечно.       И как до неё раньше не дошло?       Дафна Гринграсс — дикая тигрица, прирученная Теодором Ноттом. А сам Тео знал? Вряд ли. Что ещё, кроме поцелуя Гермионы с Тео, Гринграсс видела? Возможно, вся их миссия под угрозой? Но разве Тео не читал мыслей Дафны?       — Тебе лучше отпустить меня, Дафна, — холодно посоветовала Гермиона. — Прошу по-дружески.       И, не дождавшись реакции Гринграсс, она стряхнула с себя назойливую руку.       Ей было, о чем потолковать с Ноттом.

***

      Никто её не остановит. Драко… он сам дал ей лазейку и свободу действий. Он не приходил ночевать и вообще чурался Хогвартса. Всё доверие между ними разбилось вдребезги — не без причины, разумеется, и вот к этой самой причине Гермиона чинно шла вдоль коридоров, а потом поднялась по лестнице. Икры напрягались от того, насколько Гермиона сдерживала себя, не переходя на бег. Маска Малфоя приросла к ней, всё-таки.       Передалась… известным путём.       И сейчас черты лица Гермионы отражали ложную усталость и скуку.       В нужном коридоре около Башни Старост никого не было, но — по велению старухи-войны и впившейся в подкорку мозга привычке выживать любой ценой— Гермиона бросила слабо проявленное веерное Гоменум Ревелио. Стоит ли стучаться в его дверь? Видимо, повезло. Три стука… она едва не сделала паузу, чтобы сделать ещё два стука.       Но Тео не принадлежал к Ордену Феникса.       Он открыл дверь. Рывком. Бунтарские нефритовые глаза с намеком на мурену сузились, разбитые в кровь губы сложились в беззвучное «О», и Тео резво затащил Гермиону в комнату. Она ткнулась носом ему в грудь.       Вдох.       Словно в шоколадном раю.       — Тео…       — Все разговоры потом, Гермиона.       У него был вид законченного безумца. Без предупреждения Теодор Нотт уронил голову, чтобы накрыть своим кровавым чувственным ртом её рот, чтобы завладеть им и тем самым глубоко овладеть её влажным нектаром. Слова — шёпотом — куснули будто из омута странного принуждения.       — Ты сладкая.       И он сладкий, помоги ей Святая Цирцея. Нотт и впрямь укусил её, за нижнюю губу.       Как безжалостно. Стихийно. У Гермионы подкосились ноги. Казалось, она нырнула в желе сладострастия. И с беспомощностью обречённой барахталась в нём.       — Н-нет.       — Это не то, чего ты хочешь, Гермиона. Не «нет». Я чувствую, я чувствую тебя.       В словах Нотта проступала одержимость. Он вцепился пальцами в её мантию, крепко, под его напором ткань треснула, порвалась, и Гермиона вдруг обнаружила, что стоит перед Ноттом в полностью расстёгнутой блузке. Ей не было холодно.       Жарко.       Нотт отшвырнул мантию на стол, на котором вроде бы валялся какой-то наполовину исписанный пергамент. Открытая чернильница опрокинулась на пол, но он не обратил на досадное происшествие ни малейшего внимания. Гермиона часто моргала, и каждый взмах слипшихся отчего-то ресниц посылал дрожь на щёки, а оттуда — ниже, к шее и болезненно налитой груди. Соски заострились и тёрлись о лифчик.       Происходящее скакало будто во сне.       — Время пришло, Гермиона. Эванеско, — властно и скрипуче возвестил Тео, отбросил палочку. Она теперь уже голая перед ним. — Не голая, Гермиона, — поправил он с опасной готовностью. — Ты обнажена. Так, как я и хотел. Как тебе самой нужно.       — Нужно? Ты… у меня в голове?       — Я гораздо глубже. Хватит.       Ласки Тео начались с пальцев ног. Вот только что он возвышался над ней, доминировал взглядом и аурой, а в следующий миг распластался на полу. Целовал. Лизал. Нет… вылизывал. Не нежно, не поклоняясь, а, скорее, на краю боли. Гермиона ещё не рухнула и не разбилась лишь потому, что Тео крепко держал её бёдра своими сильными руками — его вены вздулись, вспучились, и… ощущение от этого сжатия прошивало нутро — чуждое, совсем не такое обволакивающе-изысканное, что накрыло Гермиону тогда, в Нотт-мэноре. Сейчас Тео не ублажал её.       Он ублажал себя.       От всасывающих поцелуев кровь приливала бешеными волнами — к измученной от невнимания груди, к предвкушающе трепещущему животу. Ей… нужно. Гермионе так нужно. Надо.       Влагалище сжалось.       — Хватит? — запоздало переспросила Гермиона.       Свой собственный голос походил на карканье.       — Блядская кровать, — прошипел Тео. — Ненавижу её. Она не для тебя, Гермиона.       Поднявшись во весь рост, он схватил её за ягодицы и потянул со собой вверх. Инстинктивно Гермиона обхватила его за талию. Ногами. Плотная тёмно-синяя мантия Тео оцарапала внутреннюю сторону бёдер. Она застонала… Это по-настоящему, да? Нотт и впрямь набросился на неё с порога.       И Гермиона… не сопротивлялась.       Сквозь дымку умопомрачения и грохот в ушах, притиснутая к нему, она не видела ничего вокруг — разве что размытую груду как-попало сваленных на столе вещей. Тео дёрнул за заколку, распустил её кудри. Чувство парящей свободы ударило в голову.       — Хватит притворяться, что нам не суждено. Скажи мне раздеться, Гермиона.       Сталь приказа в его бесхитростных словах ошеломила. Под всеми этими слоями из его мантии, рубашки и брюк манила начинка — сухое и жилистое тело, совершенство которого влекло Гермиону с того самого момента, когда она разглядывала бессознательного Нотта в Малфой-мэноре. Даже воспоминание о доме Драко не заставит её размышлять о том, что происходит.       Гермиона обнажена?       Она — голая. Охвачена примитивной потребностью. Истерзана правдой. Ответом на зудящий вопрос.       — Я хочу увидеть, — Гермиона запнулась, но слова брызнули из неё раскаленным образом, — я хочу увидеть твой член, Тео.       Ведь ей — можно?       Нотт оттолкнул её — плавно и мягко, но потеря соприкосновения их тел полоснула по нервам. Отступил на шаг. Усмехнулся — уродливо и по-хищнически. Его оскал с этим отколотым зубом взывал. Взывал к ней, заявлял права. Заставлял покориться.       «Мы просто животные», — горькое осознание собственной слабости и окончательного предательства Малфоя не облегчало тяжёлой взвеси похоти во взглядах и рваном дыхании обоих. Тео разделся за считанные секунды. Без стыда. Разве уместно испытывать стыд, когда у тебя такое роскошное тело?       Рельефное.       Покрытое багровыми синяками.       Гермиона облизнула губы.       Тео обхватил рукой член.       Большой. Красивый. С крупной головкой.       Чуть смуглее, чем у Драко Малфоя.       Хотелось измазаться в каплях выступившей на кончике смазки, чтобы пропитаться её густым ароматом. Гермиона резко втянула воздух через нос.       — Я научу тебя сосать его, Гермиона. Потом. Я вылижу тебя всю, и это будет иначе, чем лизал Драко. Без запретов и ханжества, без магического обряда. Можно любить тела друг друга веками, но ты помнишь, что я обещал тебе?       Вместо внятного подтверждения Гермиона испустила жалобный стон. Кожа на внутренней стороне бёдер стала липкой. Спина выгнулась, так что полушария грудей подались вперёд. Мерлин… нет, Моргана — это её коварные происки.       Тело сплошь покрылось мурашками. Совсем как тогда, когда Гермиона танцевала с ним на балу. На всеобщем обозрении. И вот она красуется — сугубо перед Ноттом.       Перед Тео, в котором словно бушевал дьявольский огонь.       — Я сказал, что трахну тебя. Мы будем трахаться, Гермиона. Сейчас. Безжалостно, без прелюдий. С тобой я законченный эгоист. Знаешь, чем ты прекрасна?       Из последних сил Гермиона качнула головой, расписываясь в своём полном недоумении. Гермиона почти поверила, что Тео бросил в неё Империусом. Но при желании она могла прекратить это словесное избиение грязной похотью. Рассказать про… про что бы то ни было.       Зачем она пришла к нему?       При чём здесь Дафна?       Неважно.       — Ты невыразимо прекрасна. Тем, что именно сейчас тебе не нужны мои ласки. Ты уже готова, Гермиона. Смотри.       Вопреки жестоким обвинениям, Тео дотронулся до неё очень деликатно. Провёл пальцем по искусанным губам, шее, ложбинке между грудей. Движением легче трепета крыльев бабочки. Ниже — к пупку. Скользнул вдоль сладко тянущего лобка и мягчайшим нажатием ладони распахнул её бёдра, фалангами раздвинул мокрые складочки половых губ, закружил по клитору — чувствительно и на грани, на острие удовольствия, а потом… его настойчивый палец проник внутрь с лёгкостью, которая буквально разорвала Гермиону пополам.       — Смотри, какая ты готовая для меня. Я так долго ждал тебя.       Одним движением Тео смахнул груду одежды и пергамент со стола и, бросив на него беспалочковые согревающие чары, посадил Гермиону на столешницу. Опрокинул её навзничь.       Столешница под затылком была твёрдой и гладкой, неудобной — плевать.       — Хватит терпеть и лицемерить, Гермиона.       — Тео… — не-протест замер у неё на губах.       Толчок — и Нотт в ней. Гермиона задохнулась. Смутно-знакомое растяжение её сердцевины ощущалось греховным, откровенным и правильным. Его член давил на внутренние стенки влагалища со всех сторон. Пульсировал, томно тёрся. Тео отвёл таз назад, а потом с силой врезался в неё. Опять. Неумолимо. Положил широкую ладонь ей на живот и чуть придавил. Ох… Толчок. Толчок. Нотт… вроде прощупывал, как его член движется внутри? От трения её закручивало в спираль.       — Вот… — толчок, — что… — толчок, — такое… — толчок, — трах… — толчок, — Гермиона… — Толчок. Толчок. Толчок. — Нет ничего слаще и естественней, чем соединение двух предназначенных друг другу тел. Вот так, иди сюда.       Тео подтянул её ближе к себе и принялся насаживать на себя с истовостью варвара. Потолок качался и прыгал перед мутными глазами, спутанные потные волосы лезли в рот, но Гермионе было всё равно. Жёсткое трение между ног превратилось в новый дивный мир.       Она бы убила за привилегию трахаться с Ноттом.       Теперь она всех убьёт.       Он управлял ей как вещью, крутил на своём члене, качал вверх и вниз, тем самым надавливая на особо чуткую переднюю стенку влагалища. На какую-то маленькую, сверхчуткую точку. Любой стыд растворялся в мареве вожделения, Гермиона смаковала острые верные слова, она думала о его члене, члене, члене Теодора Нотта, который завоёвывал ее влагалище словно на поле битвы, его член был непобедимым орудием нестерпимого наслаждения.       Гермиона не могла не кричать.       — Тео! — завизжала она оглушительно, и этот отчаянный зов отразился от массивных Хогвартских стен.       — Нельзя.       Он вышел и вновь упал на колени, вдавил рот в её промежность. Гермиона закричала опять, уже бессвязно, в требованиях и мольбе — прекратить и не прекращать, — задёргала ногами, но не сбросила его жёсткие ладони, которые раскрыли ее складки невероятно широко. Язык Нотта заменил член. Шершавый острый кончик вонзался внутрь и щекотал набухшую плоть, носом Тео ударял клитор, густое дыхание плотным потоком стекало по ягодицам. Гермиона выгнулась дугой. Она вот-вот…       Лизни ещё. Ещё.       — Нельзя.       Поднявшись, испачканный в смазке и слюне Тео нахмурился. Его зелёные глаза пылали. Он рычал, сильно сжимая член и хлестая головкой по ноющей вульве Гермионы.       — Видишь, как это бывает? Это цветочки, Гермиона. Пока чересчур нежно. Удовольствие и экстаз — это игра в контроль. Я бы перевернул тебя, поставил на четвереньки, чтобы размашисто трахнуть сзади. Но не в этот раз. Я хочу увидеть. Твоё лицо. Как ты распадешься, как сломаешься подо мной. И станешь со мной единым целым. Блядь.       Выругавшись, Тео вошёл в неё снова и потянул за руки на себя, притискивая к своему твёрдому торсу.       Они оба потные.       Задыхающиеся.       Воющие.       — Мне мало, Гермиона, — исступлённый рык. — Мне блядски мало. Давай же.       Язык, мускусный от её смазки, обласкал губы, груди Гермионы расплющились от давления его груди, твёрдый член пронзил её до самой матки. И… — свет.       Вспышка под веками.       Слияние с Ноттом.       Нотт, распластанный ниц у ног ненавистного Лорда.       «Я сделаю всё, что прикажете, мой Повелитель».       Её крупно трясло. Её трясло и трясло, казалось, целую вечность. Сквозь рычания Тео и его вязкую мускусную сперму, которую он не колеблясь излил внутрь. Сквозь хлынувшие ей в голову фантазии и воспоминания. В его руках-тисках, которые Нотт не размыкал. Казалось, Тео пил её эйфорию, упивался её экстазом и болью, глотал ртом её крики-стоны.       — Вот так, вот так, Гермиона. Родная моя… — ласково прошептал он прежде, чем Гермиона… кажется, потеряла сознание.

***

      Она приходила в себя с трудом. Виски заломило, голова стала весить не меньше тонны. В горле совсем пересохло… Рядом — на кровати с, похоже, только-что застеленным свежим бельем лежал голый, разукрашенный синяками Тео. Навзничь. Раскинув руки и ноги. Спит? Его грудь вздымалась и опадала в спокойном устойчивом ритме, присущий лишь ему запах солёного шоколада перебивался ароматом лаванды и мыльного порошка. Гермиона села.       Голова все ещё очень тяжёлая.       Почему она так резко проснулась, словно кто-то пырнул её в бок стилетом? Что, во имя Мерлина, между ними сотворилось?.. Она… ох. Малфой, поди, запытает её. Или забьёт розгами. Всхлипнув, Гермиона сползла с кровати на дощатый пол: Тео и тут, в спальне в Хогвартсе, не признавал ковров. Кажется, встать не выйдет, кости и мышцы будто свинцово-ватные. Но что её разбудило, всё-таки?       Теперь, когда спящий Тео чуть был дальше, Гермиона различила слабый запах тлеющего пергамента. Нахмурилась — и тут же метнулась к кипе одежды на полу. Комната вращалась перед глазами, но нужно сосредоточиться. Мантию Нотта залило чернилами — но это ерунда. А запах… запах дыма, что порождал вовсе не приятные образы. Откуда он?       А — вот. На исчирканном пергаменте Нотта валялась её заколка.       Заколка Джинни, на самом деле. И там — послание. Украдкой оглянувшись на Нотта, который то ли спит, то ли вообще мёртв, Гермиона решительно потёрла заколку.       «Миона, ты что не отвечаешь? Так сильно обиделась? Мы не знаем, что делать. С рукой Гарри всё очень плохо, она уже почернела, и никакие целительские чары не дают обнаружить, что это за напасть. Я понимаю, что ты зла на нас, на Рона и Джорджа, за то, что мы бросили тебя. Зла на Гарри, но ты ведь не желаешь ему смерти, Миона. Ты не такая. Не убийца — в тебе нет равнодушия. Помоги, напиши хоть, как нам понять, что это за недуг. Проклятие? Помоги, пожалуйста».       Что?       Гарри прокляли? Протерев глаза, Гермиона перечитала письмо Джинни снова. Значит, Уизли писала ей и раньше? Но заколка ведь не нагревалась, Гермиона пришла к Тео, чтобы обсудить подозрение насчёт двойной игры Дафны. Не успела: Нотт сразу же напрыгнул на неё. Раздел, распустил ей волосы. А затем…       Так, не время для причитаний, Грейнджер. Стисни зубы. Что это может быть за сглаз? Если рука чернеет? Надо бы разузнать у Джинни подробности, как это произошло. Когда. По-хорошему, надо бы взглянуть на пострадавшую руку Поттера самой. Но — раз Гермиона далеко от Гарри и Джинни, можно хотя бы задать сотню вопросов.       Вздохнув и вытерев очередные бесполезные слёзы, Гермиона зашарила руками по одежде. Нужно волшебная палочка, чтобы написать ответ Джинни. Они там поди все с ума сошли от тревоги за Гарри. Главное, чтобы не было поздно.       Ладони дрожали.       А палочка наконец-то нашлась — прямо под носом, около пергамента Нотта. Опять печатными буквами — ага, точно, это для его прабабушки. Гермиона мазнула взглядом по строчкам. Схватила пергамент и поднесла поближе, к лунному свету. Зажмурилась, распахнула глаза.       — Люмос минима.       Осторожно. Нельзя разбудить Нотта.       Дорогая Пифия, твой внук запутался в интригах и чувствах. Его обожаемая ведьма в тоске, и он как может старается втереться к ней в доверие. Давай признаюсь прямо: Грейнджер в размолвке со своим Малфоем, это можно использовать. Только действовать лучше предельно осторожно.       Благодаря твоему наставничеству я обращаю внимание на магические подсказки. Сегодня мне приснилось проклятие чернеющей плоти. Надеюсь, ты в добром здравии и бережёшь руки? Связь душ иной раз крайне губительно влияет на тела.       Здесь, в Хогвартсе, после утренних новостей студенты и преподаватели жужжат громче пчёл в растревоженном улее. Их желательно успоко       — Легендарное гриффиндоское любопытство?       Вздрогнув, Гермиона выронила пергамент. Направила на Нотта волшебную палочку, усилив Люмос: к чему теперь скрываться? Тот — по-прежнему голый — сидел на постели, щурил глаза.       — Ты шпион.       Нотт пожал плечами и почесал макушку. С грацией, присущей царю зверей.       — Не буду отрицать.       — Ты передаешь всё Тому-Кого-Нельзя-Называть. Сливаешь сведения. Про меня. И про Орден Феникса.       Это же очевидно.       От клацанья зубов у неё заломило челюсть. Пальцы крепко вцепились в древко, в голове крутились варианты проклятий. Диффиндо? Сектумсемпра? Но при мысли о том, что Тео умрёт, что она сейчас — как и обязана — убьёт его, у Гермионы закололо сердце.       Губы беззвучно шевелились, но древко не проводило магию.       — Продолжай, Гермиона, — беззаботно подначил Нотт. В его тёмных глазах отражалось стекло и лунный свет. — О чём ещё ты догадалась?       — Это всегда лежало на поверхности, — засипела Гермиона. — Ты — легилимент. И в тебе есть харизма. Шарм… — ненавистный, непреодолимый шарм. Сгусток секса. — Тебе сам Мерлин велел стать шпионом.       Нотт скрестил руки на груди. Выгнул бровь.       — Думаешь, это… дар… самого Мерлина?       Да какого тролля?       — Ты шпионил против Ордена Феникса во время войны, — взорвалась Гермиона. — Читал мысли и передавал все секреты своему хозяину. И продолжаешь это делать.       Поделом. Гермиона роняла обличительные факты будто булыжники. Палочка в её онемевших пальцах ходила ходуном. Жутко тошнило, горло вот-вот грозилось хрустнуть от спазма, но она не позволяла себе отвлечься, чтобы наколдовать стакан и наполнить его водой. Не до Агуаменти теперь. Гермиона остро чувствовала своё тело, особенно мышцы промежности, которую вероломно саднило после интимной близости с Ноттом. С шпионом Волдеморта. С тем, из-за которого Орден Феникса, возможно, потерял храбрых, отчаянных бойцов.       Нотт хмыкнул.       — Я в Ближнем кругу, как и твой Драко, за которого ты, если помнишь, выходишь замуж. Ты же не ожидала, что Малфой — единственный убийца в нашей очаровательной компании Пожирателей смерти?       — Ты докладывал о нас.       — Разве я скрывал это от тебя, Гермиона?       Тео встал и начал приближаться к ней.       — Не подходи.       Или Сектумсемпра настигнет Нотта слишком рано. К нему не влезть в голову. Не заплести память в косички. Сто́ит их разумам соприкоснуться — всё, пиши пропало. Их опять поглотит болотная тина вожделения. Опять перед ней стоял голый, крайне возбуждённый Теодор Нотт. Его член стоит на опасность, что ли?       — Тогда оденься, — промурлыкал Нотт. — Ты обнажена и на коленях. Ты соблазнительна.       Одной рукой, кое-как, Гермиона нащупала скомканные трусы и, — Мерлин, как же печёт щёки! — просунула в прорези сначала одну, потом вторую ступню. Натянула на ягодицы, не обращая внимания на врезавшуюся в поясницу резинку. Так… блузка... Драккл с ней, с блузкой. Достаточно просто запахнуть мантию — та, в отличие от мантии Нотта, не пострадала от чернил.       — Т-ты тоже оденься.       — Как велишь. Акцио волшебная палочка.       Ох, и зачем?       Глупая. Глупая, глупая… Набитая дура. Гермиона отшатнулась, когда из груды одежды древко Нотта прыгнуло ему в руки. Если дойдёт до дуэли… Ей надо бежать, бежать от него. Прихватив заколку Джинни — ведь Гарри нужно срочно помочь.       — Давай обсудим то, что между нами произошло, — мягко попросил Нотт. Его волшебная палочка безобидно лежала на раскрытой ладони. — Гермиона…       — Нечего обсуждать. Я ухожу.       Грубым Акцио она призвала заколку и попятилась к двери, не поворачиваясь к Нотту спиной. И, похоже, именно эта деталь его доконала. Открытое проявление недоверия, враждебности. Его лицо вдруг исказилось, он протянул руку…       Не глядя, Гермиона бросила назад Аллохомору и отперла дверь.       — Нет! — оглушительно крикнул Нотт. — Нет, стой!       Миг — визгливый хохот, чей-то скрипучий ор, и твёрдая дубинка обрушилась Гермионе на голову. А после — душная тьма.

***

      Omnis homo mendax. — Каждый человек — лжец. (Латынь)