Страсть передается по наследству

      — Милый…       Гермиона?       Что… Что с Гермионой?       Где… где она? Вдох. Где?.. Треск. Где?.. Гул… Ох, Мерлин…       До чего ж трещит голова — как после недельной попойки, причём нутро под завязку затоплено Огневиски столетней выдержки, а ты окружён стаей разбитных инферналов с копытами и хвостами… или, может, гремучих змей — на подпаленной адской сковороде. Под набрякшими веками Тео сгустился вязкий туман. Сознание раскололось на крохотные осколки и разлетелось прочь, во все стороны разом. Взрывом. Он чувствовал себя сильным, очень сильным, всемогущим. С крепким покровительством обнимал старушку вселенную и похлопывал ту по необъятным плечам. Бурлил мощью, что кипела в мировом котле магии и забивала сухую глотку едкими парами кислого спирта. Он повелевал всем сущим — от безмозглой букашки размером с песчинку до не менее безмозглого мифического Кракена — и… он правил ничем. И никем. Ресницы — и те были неимоверно тяжелы, слишком грубы на нежной саднящей коже век, как варварски спиленные брёвна. А слипшиеся ноздри щекотала затхлая, сырая вонь, будто от дохлых болотных крыс.       И к тому же его пробила дрожь.       Он что, на полу?       Тео слабо пошевелился. Спину царапнуло.       Он… — камень впивается в ягодицу. — Он… Голый?       Что с Гермионой?       Не размыкая опухших глаз раньше времени, Тео послал одолевшую его дикую мигрень к троллевой матери и усилием воли метнул поисковый зов к Грейнджер.       Где же она?       Рядом?       Недавние пляски судьбы у него в спальне в Хогвартсе тревожили, обескураживали. Проносились слогами и фразами, словно в дневнике, отстранённые и скупые. Срочное донесение, как всегда крупными печатными буквами и — рывок двери. Огромные карамельные глаза, а в них — осознание и мгновенный, мятежный шок. Соблазнительная фигура полураздетой Гермионы в узком проёме, изящная талия перетянута кожаным ремнём.       «Обнять и не отпускать».       «Приклеить к себе — навечно».       Молниеносное решение пойти ва-банк.       Ведь ей нельзя за порог. Туда, где царит лишь Драко.       Высочайшая ставка — на тело Тео и его мужскую любовь.       Страстные поцелуи, жёсткие толчки, трение члена о мокрое, пульсирующее влагалище и мускусный аромат вожделенного пота. Ослепительный экстаз. Неповторимый. А затем… Вроде бы после того, как потрясённая, крайне злющая Грейнджер обрушила на Тео град обвинений в шпионаже, он силился всё-таки остановить её, чтобы заболтать, как-то объяснить, выкрутиться — буквально секунду назад. Внушить, что, де, Грейнджер видела вовсе не то, что на самом деле увидела. Внушить, что она ошиблась, промахнулась с выводами. Внушить ей сомнения — вопреки своей же строгой клятве, мол, больше ни за какие коврижки не лезть к ней в эмоции. Но Тео, невзирая на угрозу отдачи, попытался воздействовать на неё — даром. Заставить не уходить — любой ценой. Поговорить с ним, выплеснуть душу прямиком на его рот и трахнуться снова. Да просто трахнуться. Он, считай, приказал ей замереть, навязал острую нужду повиноваться себе, когда вдруг отчётливо услышал отвратный писклявый голос, а потом — удар. Как обухом по голове.       И вот Тео здесь.       Затылок адски ломило. Торс мёрз и ныл, саднящие губы спеклись корочкой крови. Вслепую Тео пошарил руками вокруг, в надежде что Грейнд… Гермиона — под боком, где бы то ни было. Однако вместо её упругих грудей и округлых мясистых бёдер Тео натыкался лишь на стылый земляной пол. Запястья шаркали: им что-то мешало.       — Милый…       Голос — блядский голос — был женским, бархатным, однако отнюдь не тем, что Тео жаждал слышать. Фу. Он не поморщился. Щёлкнул пальцами, слегка — те неприятно закололо. Фаланги резко вспухли. А Гермиона так и не отозвалась. Хотя Тео всеми порами чувствовал, что она неподалёку. Об этом нервозно зудело его магическое ядро. Гермиона тут, близко. Не в одной комнате с ним, но — в паре метров. Её ударили, кажется, по затылку и очень сильно, а Тео, похоже, пострадал рикошетом.       Из-за дара? Из-за их роковой связи… Из-за того, что Тео в момент атаки спешно и воровато рылся у неё в мозгах?       Тогда, раз Тео очнулся, сейчас Гермиона тоже должна прийти в себя.       Он взывал к ней. Она не отвечала. Дар Тео — безотказный — отпружинивал от ментальной клетки, что отчего-то сдавила рёбра.       Запястья черкнуло словно лезвием.       Характерный огонь пополз по венам от кисти к локтям. Будто он сам порезал себя кинжалом, один в один. Уж это ощущение сахарной боли Тео ни с чем не спутает. А к Гермионе так… влекло. Тео страждал, терзался, ужасно страдал. Не вовремя она к нему заглянула, ох, не вовремя… Как снег на голову — в разгар знойного лета. Сразу вслед за бешеным «Драко-с мозгами-и-без мозгов-Малфоем», который принял Тео за боксёрскую грушу. Ставка на тело, опять — по сути на самую изощрённую реликвию, коей Тео владел.       И Малфою дал — себя избить. И Гермионе дал — себя испить.       Идиот.       Заносчивый, неотёсанный тупица.       Точно оголодавший в пустыне стервятник, Тео налетел на Гермиону, заклевал поцелуями, лишь бы отвлечь от письма, от прямолинейных печатных строчек, способных выдать его с потрохами, обличить всю трухлявую подноготную Теодора Нотта, но… Своё собственное влечение взорвалось скотским желанием поставить мужское клеймо — членом прямо у неё изнутри. Как Драко. Честнее, чем Драко. Тео не церемонился, взял своё без спроса, грубо, заставил её хотеть, изнывать, по-шлюшьи распадаться от похоти, а Гермиона… позволила ему.       И это случилось снова.       Слияние… Адское, блядское. Он рывком проник в её лоно — и тем самым иглой пронзил её разум, вот только безо льда окклюменции Драко присущий Тео дар опять сыграл с ним коварную шутку, и секс, бурный и безжалостный, алчный, мигом выбил обоих из колеи. Ха… Разве такой сухой язык применим к сексу? Лихорадочному траху Тео с Гермионой. До стёртой кожи на покрасневшей головке счастливого без меры члена. До поджатых в блаженстве яиц.       Хватит.       Сев на твёрдом точно булыжник полу, Тео всё-таки распахнул глаза, зашарил взглядом вокруг. И проклял гнилую мошонку Мерлина.       — Милый…       Двойной слой дымчато-тёмных решёток. Босые молочные ноги в царапинах. Задранный до колен подол изгвазданной мантии, замызганной какой-то склизкой глиной. Удар сердца: это… Гермиона. Краше в гроб кладут. Бледная, изломанная. Едва одетая в лохмотья. Валяется в камере напротив тряпичной куклой — видимо, под оглушающим заклятием Гринграсс. На изящных синюшных запястьях — плотные кольца серебристых наручников, которые Тео уже встречал. Ограничители магии — хитрые Долоховские цацки. Такие же нацеплены и на Тео самого, они-то и взбеленились, дробя кости каждый раз, когда Тео пытался колдовать.       Излом.       Треск кости.       Излом, хруст, излом.       Внешне он невредим. Вслух не орёт. Тео рвался и рвался к Гермионе своим даром, за что получал откат сил. Его тошнило. Но… разве наследственный дар можно заглушить? Стоит обмозговать.       А пока что…       Пока маячит вопрос посрочнее: над Тео, широко расставив ноги, возвышалась надменная, будто мать всех зверей, Дафна Гринграсс — растрёпанная, с маниакальным блеском узких зрачков. В лаковых остроносых туфлях на шпильках, присборенной на талии кружевной юбке и — Тео резко втянул воздух — без трусов. От Гринграсс несло по́том и явно другим самцом. Скучно. Ему — не ей. Гринграсс плавно покачивала ягодицами и примеривалась к его бёдрам, с намерением оседлать. Похоже, ждала, когда Тео откликнется на это влажное зрелище налитых кровью и вымазанных в сперме складок промежности? Но ему не до выкрутасов Гринграсс. Она топнула ногой — стук каблука по полу отозвался в висках звоном. Зарычала. И вдруг, поняв, что Тео пялится всё-таки не на бесстыдно выставленный голый лобок, а на фигурку бессознательной Гермионы, Дафна зашипела и вскинула палочку. Не на него.       — Не трогай, тигрица, — подавив тошноту, холодно приказал Тео. — Пообещай, что не тронешь.       От его крепкого голоса Гринграсс перекосило, её мордочка скорчилась до узла, неумело стянутого проволокой ненависти.       — Только после того, как поделишься кличкой. Кем ты нарёк Грейнджер, Тео? Пауком? Червяком? Ты с нею трахнулся, — у Гринграсс задрожала нижняя губа.       Острые шпильки её вычурных туфель проткнули пол. Свободной рукой она схватила себя за горло.       В ответ Тео лишь ухмыльнулся. Ну и положеньице, блядь. Ломает тебя, тигрица, да? Корёжит? Жаждешь кнута? Пусть в темнице, но хозяин здесь — он… Пусть и в мареве магической отдачи, с хаосом в башке. С Дафной Гринграсс дорожка у Тео одна — к кровати без подушек и одеял. К позе на четвереньках. Он сидел перед нею совершенно голый, с задницей-ледышкой, но, похоже, Гринграсс больше не волновал даже его грустный член. Она зациклилась на прозвище Грейнджер. А ему нечем поделиться… Гермиона выше кличек. Выше его царства зверей.       Сверхведьма.       — Никак, — рубанул. — Где мы, просвети?       — В подземельях.       Остроумно. Тео и без Дафны заметил, что окон здесь нет, только щербатая кладка сырых, изъеденных белёсой плесенью багряных камней, от щелей в которых сочился тусклый свет. А ещё здесь гулял лютый мороз и смрад болота. Но вот где же это пресловутое «здесь»…       Он огляделся снова. Внимательней.       Ни намёка на дверь.       — Это не Малфой-мэнор, — строго подтолкнул Гринграсс к откровению Тео. — Не Нотт-мэнор и уж тем более не ваш фамильный особняк в рюшах. Куда ты меня притащила, тигрица?       И, главное, как смогла этот трюк провернуть? Магически Гринграсс не чета ему. Мозгами — тем более не дотягивает. Скверное дело, ещё эти драккловы наручники.       Оправив, наконец-то, юбку, Гринграсс вытянулась стрункой и бросила:       — Я не тащила тебя сюда, милый. — «Хм, неужели? А кто тогда?» — Я здесь, чтобы предложить тебе брачный договор.       Что?       Тео с трудом не поперхнулся воздухом.       Да она бредит, не иначе. И ждёт. В ушах визгом Гринграсс загрохотало. «Брачный. Брачный»… Бред чокнутой Гринграсс пополз по его липкой от ледяной испарины коже. Слова-паразиты тянуло прихлопнуть мухобойкой, идею — зарубить на корню. Брак Тео и Дафны? Да в его брачные клятвы ей даже под Сывороткой правды никто не поверит.       Ему надо прийти в себя. Протрезветь.       — Где моя палочка? Принеси. Живо.       Её перекосило ещё пуще — на сей раз от самодовольства. Словно кошку, в кои-то веки дорвавшуюся до сметаны. Прокисшей. Напрочь прокисшей.       — Ты, Теодор, можешь наплевательски относиться к благородному роду Ноттов, — на манер учительницы произнесла Гринграсс, — Однако я лелею наследие Гринграссов. Я — единственная опора отца после смерти Астории.       — Надеюсь, ты не сотворила глупость и не сломала её? Это дорогое и уникальное древко, знаешь ли. Если да… Меня это не остановит, разумеется, а твоё наказание станет на порядок суровее.       Дафна тяжело выдохнула. Облизнула губы. А Тео исподтишка скосил взгляд на Гермиону. Кажется, шевельнулась. Его плечи расслабились.       Слава Мерлину.       — Пусть отец и разорвал наше давнее соглашение о супружеском союзе, когда я докажу ему, что связь с тобой не несёт Гринграссам угрозу вырождения, он тут же одумается. А у меня веские доказательства.       Рука Гермионы дёрнулась.       Тео вернул внимание Гринграсс. Что она там бормочет?       — Почему ты всё ещё здесь, тигрица? — спокойно уточнил он. — А не на коленях и не с моей палочкой во рту.       Глаза Гринграсс сверкнули. Вот так, тигрица. Представила? Пустила слюну? Что ж, вопрос Тео и впрямь прозвучал двусмысленно. Гринграсс скрипнула зубами.       — Ты меня не слушаешь, Тео.       Ну умница, право. Сто очков слизеринским подстилкам. Теперь прекращай уже лопотать и выдумывать небылицы и падай ниц… Внезапно его оглушило, и сквозь эту ватную рябь Тео отчётливо услышал цокот шпилек: танцующей походкой Гринграсс направилась к решётке. Подол кружевной юбки грациозно взвился вокруг стройных ног. Тео нахмурился.       — Ты…       — Конечно, я крупно рискую, ведь он запретил, — мрачным тоном прервала его Гринграсс. — Но это необходимое зло.       Она свободно прошла сквозь прутья решётки, и Тео в неверии протёр веки кулаками. Решётка раздвинулась кругом и превратилась в ржавое колесо с частоколом спиц. Пропустила Гринграсс, а потом сжалась обратно. Ещё одна решётка обернулась колесом — на этот раз та, что вела в камеру Гермионы. Странно. Тео ринулся за Гринграсс, чтобы с разбегу впечататься в жёсткие прутья. Голова будто врезалась в стену раскалённого железа. Какого драккла?       Он не мог выйти.       — Стой! — криком отчаяния Тео выдал себя.       И тут же прикусил язык. Всё эта муть в голове. Тролль, как глупо. Он сам как зверушка в зверинце, бьётся, бьётся и ни тролля не может сделать. Только биться и наблюдать. Гринграсс зарычала громче, тыча в Гермиону волшебной палочкой. Обозвала её грязнокровой сукой. У Тео волосы встали дыбом, он вцепился в горячее, обжигающее железо и со всей дури тряхнул. Лязг, лязг. Снова. На ладонях — ожог. А потом волдыри. Лязг. Рывок, лязг. Без толку: магия клетки не пропускала.       Гермиона чихнула.       — Осторожно, милый. Я залечу тебя, позже. — Хохотнув, Гринграсс выпятила грудь и метнула в Гермиону проклятие: — Круцио.       Что?       Визг Гермионы разодрал тишину подземелья в клочья. Отразился от выпуклых и вогнутых стен и осколками врезался в уши Тео. Проткнул лёгкие.       — Нет!       — Нет!       Они с Гермионой заорали одновременно. Оба скорчились. Оба… Мерлин Великий, не-е-ет. Секунды под лучами из палочки Гринграсс ткались в часы. Гермиона мучительно зачихала, закашляла. Он не мог вынести этого зрелища. Этого надрывного кашля сквозь скулёж. Агонии Гермионы. Он далеко. Он слишком далеко от неё… Никчёмный… А Гринграсс всё никак не прекращала хохота, её древко тряслось, отчего Круциатус спал.       Выдох.       С-слава М-мерлину.       Тео рухнул на колени, уткнулся лбом в решётку, волоски чёлки заискрили, напахнуло палёной кожей. Жутко хотелось блевать. Мерлин… Гринграсс, ревнивая мразь. Почему она не стала мстить ему? Почему непростительное не досталось ему? Слышать вопли Гермионы в тысячу раз хуже, чем самому подвергнуться этой пытке. Хоть Круцио в исполнении Гринграсс и хилое… Не сравнить с отточенным пожирательским, того же Роули. Гринграсс будто чуяла, как от омерзения и ужаса Тео крошит и дробит изнутри. Как он мысленно вырывает её нежную гортань. Всхрапнув от икоты, Гринграсс отпихнула Гермиону своей уродливой ступнёй в остроносой туфле. Поправила блондинистые патлы, уложенные кудрями.       Брезгливая дрянь.       — Клянусь, — прохрипел Тео, — клянусь Мерлином и Морганой, я… — «сломаю тебе ноги, каждую косточку по отдельности. Потом руки. Потом шею», — готов уступить, Дафна. — Он скривился. Имя Гринграсс смердело помоями. — Почему ты мучишь её? Что тебе до неё? Я трахался с сотнями ведьм, тебе всегда было безразлично.       Гринграсс нависала над свернувшейся в клубочек Гермионой. По-прежнему. Со стоном Гермиона повернула к нему подбородок, разлепила глаза, и Тео с яростью заметил, что сосуды в них полопались, белки залило кровью.       Как ему исправлять это? Как?       — Прости, — одними губами, без звука взмолился он. — Красавица моя. Родная.       Меньше минуты. Гринграсс истязала Гермиону Круциатусом меньше минуты, а та уже выглядела хуже, чем после года в магловском лагере смерти. Тео читал о таких… до Перемирия.       — Тео… — голоса Грейнджер не слышно, но Тео почувствовал, как она мечется. Неподвижно. Как всем нутром тянется к нему.       — Ты спал с ней, — сухо обронила Гринграсс.       — Тебя задело, что я спал с грязнокровкой, тигрица?       Насильно Тео расслабил обожжённые прутьями мышцы лица, откинулся от решётки к боковой колючей стене и переключил всё своё обаяние на Гринграсс. И пикси понятно, её мотает из крайности в крайность. То чистокровная королева, то чистокровная истеричка, окончательно свихнувшаяся на нём. Тео с детства пользовался старшей из дочерей Гринграсс, вытрахивая из неё секреты папаши. Теперь его беспощадная игра вышла боком. Скорее даже прилетела бумерангом.       — Ты спал с ней, — скрежущий визг.       — Это смешно, Дафна, — с лёгкой издёвкой вставил Тео. — Ну спал, и что? Почему ты на половину ведьм в Хогвартсе не наслала порчу? Не угостила их отборнейшим Круцио? Или у Грейнджер особая привилегия?       Визг Гринграсс упал до свистящего, низкого хрипа.       — Зачем, Тео? Никого из твоих прежних шлюх ты не любил, — её руки тряслись, губы дрожали ещё сильнее. Она выглядела чуть ли измождённее Гермионы. — И меня не любил, и меня это устраивало — быть на вершине твоего дракклового царства зверей и знать, что в конце концов ты достанешься мне. Мне, Тео. Ты мой. А чувства Теодора Нотта к поганой грязнокровке я не намерена терпеть. Ты либо моя добыча, либо ничья.       — Л-любил? — тихо повторила за Гринграсс Гермиона.       Их взгляды снова встретились.       Мокрый кроваво-карамельный. И его — колкий.       Любил.       Любит.       Вот оно что. В этом суть? Пошатываясь, Тео кое-как встал на ноги. Решётка всё же пригодилась: онемевшими ладонями он держался за прутья, больше не обжигаясь. Пора включить мозги. Умасливать Гринграсс сейчас всё равно что акулу салом пичкать — сейчас, когда она ядом выплюнула заветные слова о любви.       Она, а не сам Тео.       Гринграсс доплавалась в мутной воде. Тео её прихлопнет, наступит каблуком на шею и заставит трахею треснуть, а затем насладится последними хрипами. Она всё испортила. Всё не так.       Не так… Не таким образом Гермионе Джин Грейнджер следовало узнать о всепоглощающем губительном чувстве, которое смяло все интриги Теодора Нотта в убогий комок. Из её карамельных глаз ручейками стекали капли слёз — на сырой земляной пол. Любовь мешалась под ногами, выла и чавкала, щипала солью, вспарывала мозги, и Тео искренне приготовился втоптать её в грязь — именно на клумбе роз Inevitabilis, тех самых, что каким-то чудом рассмотрела Гермиона.       Монстрам запрещено любить.       Нельзя, нельзя, нельзя.       Гринграсс вновь вскинула палочку.       — Тебе следовало выбрать меня и мой дар, Теодор, любовь моя.       Блядь, нет!       Лязг. Тео врезал решётку в ладони, не осознавая, как дымчато-тёмные прутья заострились в шипастые спицы. Лязг. Гермиона скукожилась в ожидании новой порции неминуемой агонии, треска костей и разрыва связок, и только рука вытянулась в сторону Тео. Лязг. Блядь, он опять шарахнулся лбом о решётку. И опять. И опять. Просто так Гринграсс не остановится. Лязг. Мольбами её не сбить, обычный высокомерный стиль — мимо.       Жениться на Гринграсс?       Его затошнило. Тео не мог жениться на Гринграсс. Он не мог.       Но при одном только намёке, что Гермиону снова будут истязать, по чьей угодно вине, Тео едва не вырвал себе сердце.       — Кру…       — Стой!       — Подожди. — Властный приказ, монолитная гордая поступь, а за ней —плотная фигура в чёрной мантии высокопоставленного Пожирателя смерти. Слишком знакомая мантия. Свободно шагнув в клетку к Гермионе, высокий волшебник с нежностью тронул Гринграсс за спину. Ладонь с пучками вздутых сосудов соскользнула ниже, стиснула ягодицу. — Не спеши.       Тео поражённо уставился на кольца, что унизали холёные крупные пальцы. Эти кольца и эти пальцы преследовали его в кошмарах, безжалостные пальцы на хрупкой беззащитной шее, на которой проступали посмертные синяки. Багровые пятна… на маме.       Волшебник откинул капюшон.       — Здравствуй, сын.       «Сын».       Ройстон в любезном настроении. Лучше не придумаешь. Тео заставил себя расслабиться и непринуждённо кивнуть, как будто чопорный, благонравный отец каждый день лицезрел его в подземелье — в чём мать родила.       Не вспоминай о маме. Не время.       — Доброго времени суток, отец.       Голос тоже расслаблен. Хорошо.       — Я смотрю, ты выполнил моё поручение? Мисс Грейнджер твоя любовница и, надо признать, подходит роду Ноттов идеально, — Тео не успел открыть рот, чтобы потребовать объяснений, как Ройстон продолжил: — Наше древо полностью исцелилось, сын. Сегодня ночью. Я никогда не видел на нём столько цветов. Кантанкерус в восторге, тем более что хозяйкой мэнора вскоре станет мисс Гринграсс.       О, разве? Эта ревнивая покойница?       — Правда? — вскинул бровь Тео. — А можно подробнее?       Пусть отец треплется, болван высокомерный, но болван могущественный. От безысходности Тео тянул время и думал, думал. При таком раскладе— плохо их с Гермионой дело. Но чем больше Ройстон здесь точит лясы, тем меньше Дафна изуверствует над Гермионой. Каждая секунда важна. Каждый миг — передышка. Тео не смел опускать глаза на пол, на измученную любимую ведьму. Нет, он уставился прямо на отца.       Который сложил два и два.       Нотты не рождались дураками.       — Повелитель в милости своей посвятил меня в грандиозный план, сын. Это чудесное место, — Ройстон сделал широкий театральный жест, — ни что иное как колыбель возрождения чистокровных. Лорд изучил вопрос гниения наших семейных древ досконально и пришёл к выводу, что древним родам нужна и впрямь свежая кровь. Однако не обязательно жёнами должны стать грязнокровки.       — Что? — ахнув, пискнула Гермиона.       Тео мотнул головой. Ну зачем, родная? Тсс… Тебе безопаснее притвориться, что ты в глубоком обмороке.       Не лезь на рожон, ладно?       Хотя бы пока он, Тео, не поймёт, как отсюда выбраться. Как избавиться от мерзких украшений на запястьях, которые, похоже, столь мощные, что мешают его дару. Немыслимо.       — До чего там додумался ваш Лорд? — уже увереннее потребовала Гермиона.       Надо было трахать её свирепее и вытрахать всё гриффиндорство напрочь.       В следующий раз Тео так и поступит.       Впрыснет в неё слизеринство вместе со спермой.       — О, мисс Грейнджер. Приветствую нашу ярчайшую ведьму. — Ройстон учтиво склонил голову, сложил пальцы домиком. — Позвольте принести глубочайшие извинения за столь нетёплый приём. Конечно, это вопиющее нарушение этикета. Увы, пока мы не заручимся вашим согласием, подкреплённым магической клятвой или даже Непреложным Обетом, вам с Теодором придётся коротать досуг в этих неуютных спальнях. Но, пожалуй, мы расщедримся на кровати, вам нельзя простужаться, ни в коем случае. Дафна, дорогая, не возражаешь?       — Я с ней не закончила, — зашипела Гринграсс.       — На сегодня довольно, — непреклонно резанул Ройстон. Повёл плечом. — Возвращайся в Хогвартс. Я и так побаловал тебя, а ты едва не погубила ваше с Теодором будущее. Мисс Грейнджер пытать запрещено, и заруби это себе на носу, если ты хочешь выйти замуж за Теодора. Никому ни слова о прогулке сюда, ясно?       При этом Ройстон сжал шею Гринграсс — та блаженно прикрыла глаза.       И с хлопком аппарировала.       Теперь Ройстон стоял в камере с Гермионой один. А Тео — через узкий коридор — на другой стороне. Он тотчас понял, что из Ройстона и Гринграсс предпочёл бы общество последней.       — Отец, к чему этот спектакль? — скучающе протянул Тео. Зевнул. — Что за задание от Повелителя?       — О, это весьма любопытно… Мисс Грейнджер не первая гостья у нас. Ты уже догадываешься, правда? Ты всегда отличался смышлёностью, сынок.       «Сынок».       — Грязнокровки Рабастана, — понимающе кивнул Тео. Натянуто улыбнулся, губы чуть не лопнули. Ройстон не заметил.       — Верно, сынок, — он скатился до велеречивости. — Долохов корпит над совместимостью грязнокровок с Пожирателями из Ближнего круга. Не в одиночку, мы привлекли к исследованиям кое-кого и из Ордена Феникса. Узнали множество полезных нюансов, причём не дожидаясь Осеннего Равноденствия.       Кого привлекли?       На полу у ног Ройстона Гермиона задержала дыхание.       — Так Грейнджер здесь с подачи Долохова? — сузил глаза Тео.       Надо было давно прихлопнуть маньяка.       Ройстон рассматривал распластанную у его ног Гермиону как диковинную цирковую карлицу.       — Отнюдь. Антонин не в курсе, стоило мне заикнуться о том, чтобы пригласить в гости мисс Грейнджер, как он рассвирепел. Велел ни в коем случае её не трогать. Угрожал, что если хоть волос упадёт с её головы… — Ройстон пожал плечами. — Не бери в голову. Но, так уж вышло, что Антонин в поездке с Повелителем. Крайне удачно, верно, сынок? Уж тебе-то известно из первых рук, почему Тёмный Лорд задержится в Америке.       Вот теперь Тео почувствовал, что башкой вниз валится в пропасть.       Блядь. Где он налажал? Он был предельно аккуратен, никто его не видел, никогда, хотя Тео проворачивал свои сомнительные авантюры под носом у самого Лорда. А тот не чуял подвоха: нечем.       — Молчишь? — Ройстон тронул палочку, и Тео схватил ртом воздух. Он не мог протолкнуть его в лёгкие. Не мог дышать. В глазах стало темнеть, простой вдох никак не получался. Гортань свело мучительной судорогой. — Щенок, — ласково пожурил Ройстон. — Как ты посмел скармливать информацию Ордену? А теперь и этим предателям Уизли? Срам.       Грейнджер вскрикнула.       Тео зажмурил глаза.       Сухой вдох. Сиплый. Сквозь болезненный ком в горле.       — Тео…       — О, мисс Грейнджер, не ожидали? Не могли предугадать, что единственный отпрыск и наследник Ройстона Нотта, чистокровного волшебника и ярого сподвижника Тёмного Лорда, того, кто в Ближнем кругу… — Ройстон споткнулся и побелел, — не думали, что Теодор Нотт годами стелился под Орден?       Её глаза походили на блюдца — как у Золушки из магловской сказки. Хотя, скорее, как у обречённой жертвы Синей Бороды.       Удушье вконец ослабло. Тео оскалил зубы в ухмылке.       — Сюрприз, дорогая.       Он звучал так, будто по связкам прошлись лезвием бритвы.       — Не надейся, что это сойдёт тебе с рук, — взорвался-таки Ройстон. — Ты опозорил меня, но я не позволю тебе втоптать в грязь древний род Ноттов. Пошевельнёшь пальцем, малейший шаг не по моей указке, и твоя ненаглядная мисс Грейнджер пострадает. Хотя я не буду её пытать, в конце концов, ей надо беречь здоровье, чтобы сначала родить тебе наследника.       Что?       Он ослышался?       — Ты с ума сошёл, отец? Не боишься гнева Тёмного Лорда?       Да Волдеморт раздавит Ноттов за обман. Без сожалений. Гермиону отдали Драко, практически поженили с ним уже, ради Мерлина! Тео ни драккла не понимал. Ни драккла. Ребёнок от Гермионы? К чему тогда матримониальные претензии Гринграсс?       Не то чтобы Тео вообще мог допустить…       Никаких детей. Даже от Гермионы.       — Лорд гневится только на то, о чём он знает, — хлёстко парировал Ройстон. — Но он не узнает о твоей магической связи с грязнокровкой, ведь вы оба дадите мне Непреложный обет молчать об этом. Да и в конце концов Лорду плевать, кто кого имеет. Ему нужны лишь одарённые дети. Вы двое, — тычок палочкой в Гермиону и Тео, — будете спариваться в Нотт-мэноре, пока грязнокровка не понесёт. Потом ты, сын, женишься на Гринграсс. Не магическим браком, конечно, мы позаботимся о сохранности древа. К тому же ты часть триады с Малфоем. Ублюдок Люциус на последнем собрании был со мной ядовито любезен, но нет. Драко уже сыграл свою роль. Триада будет, только грязнокровки у Малфоев больше не будет. Заявим, что она у мятежников. А с Гринграсс вы просто заключите Обет вечно быть рядом, ведь именно Дафна любезно поведала мне о твоём опрометчивом отступничестве. И ты женишься на ней. Такова цена.       Нехотя Тео восхитился.       Вот он — монстр, его блистательный отец, от которого Тео научился всему, что умел. Юлить, скользить по чужим мыслям, затягивать в сети принуждения и манипулировать чувствами и стыдными желаниями. Стало жарко. Очевидно, обучение Теодора вышло неполным — в прямом противостоянии с Ройстоном он сдулся. Важна ставка.       Только ставка и важна.       — Или?       Нагнувшись, Ройстон провел кончиками пальцев по щеке Гермионы. Та шарахнулась и ударилась затылком о пол.       — Или я сам оплодотворю грязнокровку. На твоих глазах, — он вышел из камеры.       — Подождите, лорд Нотт, — стуча зубами, выдавила Гермиона. Приподнялась на локтях. — Скажите, где мы?       На мгновение Ройстон замер. Сощурился, окутывая её цепким взглядом человека, которого только что посетило озарение. Который узрел чудо. И дело не в стройных ведьминых ногах, не в острых коленках, уже не прикрытых мантией.       — Хм, я не упоминал? В родовом поместье Повелителя. Это Мракс-мэнор, милочка. И не надейтесь, что сумеете ещё раз пошалить с моей памятью, мисс Грейнджер: браслеты на ваших сноровистых руках прекрасно справляются. Я понял, чем вы сильны. Не сразу, но понял. Я вас считал.       А ведь Тео так и не выяснил, какой у Ройстона дар.       Глупец.

***

      Глупец с глупым беспечным членом.       Тео опять мёрз. В подземелье стояла северная погода, а из одежды Тео оставили всего ничего: скудный пушок на предплечьях, вокруг сосков и тонкую мягкую полоску волос от пупка вниз к паху. Тролль бы побрал привычку убирать лишние волосы с яиц. О ведьмах, видите ли, он заботится. О том, чтобы хвастаться перед ними поджарым жилистым телом. Лицезрели бы эти ведьмы… Скорчившись в ракушку, Тео клацал челюстью, сидя на земляном полу, проклиная чересчур острые ягодицы. Мышцы свело до калёной стали. От одной мысли, чтобы прислониться к стене, его прошибал колотун. Полюбуйся, трахальщик-Мерлин.       У шлюхи-Нотта член втянулся вовнутрь.       О, свой рабочий инструмент Тео бесконечно обожал. За угодливость в любой переделке. Приказали — встал колом, на потеху любительницам широкого обхвата и длины, которая так и норовит протаранить послушное горло. Велели, и толкнётся меж бёдер в сердцевину женственности. А в условиях катастрофы — пожалуйста, не слышно и не заметно. Член, ха. Чуть ли не бесполое существо.       Против воли Тео изучал все грани холода. Как там часто билось в голове Гермионы?       Мёрзлый, хладный, северный, суровый, студеный… фростовый.       Правда, так Гермиона думала о непостижимых глазах Драко. Друга, чью невесту Тео самозабвенно трахнул и кого решил вероломно подставить. Хотя… при теперешнем раскладе замаячила иная жертва многоступенчатого гамбита Тео. Тряхнув головой, он очистил разум. Глупость имела границы. Ройстон — легилимент, а Тео — без магии. Прочь искренние эмоции. Прочь чувства. И правду следует тоже гнать взашей.       Чем Тео и занимался почти с рождения.       С момента ухода Ройстона Гермиона не проронила ни звука. Не повернула головы. Она лежала на спине, благо, что в мантии, но это слабое утешение. Крупно дрожала. Круциатус Гринграсс, конечно, сущий пшик по сравнению в Круциатусом Повелителя, но всё равно порождает жуткую агонию. Гринграсс пытала Гермиону, разя её своей ненавистью, а Тео только бился лбом о прутья. Ни тролля не смог больше сделать. Беспомощность — тоже изощрённая месть. Вот Гермиона рядом, через узкий проход между камерами, всего-то руку протяни. Но и сейчас Тео не в силах помочь. Он чувствовал себя никчёмным. Он — калека. Эти клетки наверняка питаются тёмной, гиблой магией Лорда. Родовой магией, раз они в мэноре Мраксов. Тьма вокруг скрипела на языке, забивала глотку и ноздри, травила мысли. Воздух здесь источал запах разложения.       Тишина покатывалась с хохота.       Уж лучше бы крысы скребли лапками по камням.       — Отдыхаешь? — его вопрос походил на трещотку. Сюда бы Драко — тот бы искупался в здешнем холоде и не растрескался: после закала зимним холодом Чёрного Озера. Окклюменты вообще славились терпимостью к ненастьям. Но то не про Тео — короля зноя меж потных простыней.       Дитя комфорта.       — Мне рассказывали, что на встречах с нашим связным ты каждый раз менял маски. Искажал голос. Почему? Никто и так не догадывался, что за Пожиратель перед ними.       Вопрос Гермионы вылетел без запинки. Тео выдохнул облачко пара. Всё-то она чуяла — Золотая девочка, подруга Поттера.       — Разве в том не моя суть? Многоликость.       Отпираться и впрямь бесполезно.       — Метко, Теодор.       Тео клацнул зубами.       Отчего-то переход от небрежного «Тео» до уважительного «Теодор» в устах Гермионы звучал как понижение в должности. Ну или жирный «Тролль» на пол-пергамента, причём почерком Снейпа.       — Спасибо за похвалу, Гермиона.       «Родная, красавица моя».       Крамольные чаяния.       — Ты ничего не требовал взамен.       Всё так. Гермиона посвящена в шпионские шарады Ордена?       — А зачем? Всё, что мне было нужно, я запросто получал напрямую из мозга жертвы и тут же передавал Повелителю. Знаешь, Гермиона, я уже делился с тобой, что почитывал магловских философов. О роли сверхчеловека. Читал и о роли магловского бога. Ты хоть раз исповедовалась?       Едва уловимый стон. Грейнджер обхватила живот руками, но всё же вымучила:       — Приходилось. Это… своеобразное таинство.       — Порка моралью и унижение епитимьей по собственному желанию, — он резво кивнул и ударился подбородком о коленку. Из глаз посыпались искры. — Драккл кривозадый!       — Ого, — цокот языком. — Вот это ругательство.       — Впечатлена?       — Не могу не оценить выбор слов, Теодор. Но уж ты-то способен и на более цветистые фразы.       Он пожал плечами и ощутил ледяной ветер.       — Зависит от вдохновения. Ты меня вдохновила на исповедь. — «Всё для тебя, любовь моя. Родная». Сердце Тео зачастило. Он принуждал себя говорить и не находил сил смолчать. Грёбаный долг. — Мы можем не выбраться из этой передряги, Гермиона. — Грёбаная чужеродная честность. — А ты… Я счастлив, что ты рядом. Как ты?       — Великолепно.       У неё зуб на зуб не попадал. И наверняка кости ломило, а кожу жгло так, словно от тысячи мелких порезов.       — Отдай и возьми. Вот суть шпионства, Гермиона. Я занимаюсь этим с детства, ты даже не представляешь, насколько я поднаторел в этом очаровательном искусстве. Я как вампир впитываю признаки истины или вранья. Так что не траться на свои фальшивые «великолепно».       — Тогда чего ты требуешь?       — Раздели со мной свою боль.       Ради блаженства.       — Давно ты в курсе, что ты часть триады?       «Посмотри на меня».       Грейнджер разглядывала потолок, будто тот расписан старинными фресками. Из уголков глаз по-прежнему сочились тихие слёзы.       Исповедь.       Трепет в груди.       От честности корёжило.       — Подозревал с вашего с Драко помолвочного бала. А когда вы оба пришли ко мне в Нотт-мэнор, я убедился окончательно.       — Сладкая кровь, конечно, — качнула головой Гермиона. — Почему не сказал?       Это бы его уничтожило. Любой намёк…       Стиснутые кулаки.       Исповедь.       — Я не из тех, кто годится для близости, Гермиона. Я не из тех, кто любит.       — Ясно, Теодор.       «Сынок».       «Теодор».       Музыка для ушей. Развесёлая залихватская полька.       — Спроси меня ещё. — Пожалуйста. Спроси, спроси, Гермиона. Тео напрасно ждал, не мог он, Салазар раздери, ждать. — У меня нет Метки из-за моей роли шпиона.       Ну же.       — Метка во мне бы не прижилась. Меня и Круциатусом пытать бесполезно, я могу так глубоко нырнуть в подсознание, что не почувствую боли. Совсем, смекаешь? Безупречный шпион.       Ну же. Ну же, родная…       — Я ни к кому не привязан, мне ни к чему уязвимость. Играть на струнах эмоций жертвы — вот что мне нужно для дела. И я виртуозный игрок.       «Не привязан».       Честно солгал ей — ради её же блага.       — Я б лучше стерпел тысячи Круциатусов чем видеть, как им истязают тебя.       Со вздохом Гермиона повернулась на бок. Спиной к нему. Вдруг Тео понял, что подземелье Мраксов провоняло кровью. После пяти лет войны ни с чем не спутать этот спёртый запах ржавого тухлого мускуса. Тео взглянул вправо и влево. Коридор изгибался во мраке. Кажется, тут кроме них с Гермионой — на целые мили никого. Нет кандалов. Но держат же где-то и остальных грязнокровок? То несчастное стадо, которое Тёмный Лорд на собрании в Лестрейндж-мэноре подсунул своим верным приспешникам. Не в господских же спальнях им спать, да?       И, как по заказу, в такт размышлениям, слева послышался гул шагов. Тео моргнул, осознав, что ресницы заиндевели, смахнул влагу. Так… Кого там тролль принёс?       Длинные ноги-палки, неуклюжая походка то ли пьяного, то ли хромого. Очередное эффектное появление. Тощая фигура в белой мантии выплыла словно из сизого тумана, и показалось угрюмое бледное лицо, на котором под густыми, но слипшимися бровями выделялись глаза-мешки. Тео присвистнул.       — Лонгботтом?       Вот и нашелся орденский птенец-переросток, душегубец змей. Шарканье лонгботтомовских ног дополнилось шарканьем из соседней клетки: это Гермиона подползла поближе. Её рот раскрылся.       — Невилл?       От ласки и тоски в её тоне по хребту ударило плетью. А Лонгботтом и ухом не повёл. Шёл прямиком к Тео, магическая решётка его впустила. Беспрепятственно. В руках Лонгботтома мелькнула палочка, тот легко сжал её узловатыми пальцами. А после залез в правый карман, что-то там нащупал. Тряпку какую-то жёваную. Нахмурился, зажмурился. Потряс головой.       — Э… эн… Энгоргио, — Лонгботтом пропел заклинание, тем самым увеличив тряпку до грубой холщовой мантии наподобие тех нарядов, коими любезно одаривают жителей Азкабана. — Оденься, по… э-э… пожа-а-алуйста.       — Спаси-и-ибо, — не мог не передразнить Тео. От мантии тоже несло кровью, только вытравленной хиленьким Тергео. Кто бы ни накладывал Очищающее на это одеяние нищего принца, по Чарам получал в лучшем случае Удовлетворительно. Но на безрыбье… Не то чтобы Тео волновала близость Лонгботтома к своим нежным местам.       Тео влез в мантию. Рукава коротковаты. Зато капюшон сшит на славу, для головы-тыквы.       — Дай мне свой палец.       Ой ли? Тео вскинул бровь. Манеры Лонгботтома с младших курсов отличались неуклюжестью, но нынче и вовсе испарились? А как же «пожа-а-алуйста»? Если это приказ — а это приказ кого-то старшего устами Лонгботтома — то зачем?       — К чему? Я ж вижу, ты при всех своих. Не урод, вроде.       Десять узловатых пальцев на руках. И на ногах — пальцы-шишки?       При беглом осмотре у Лонгботтома — никаких серьёзных травм.       — Невилл, — снова позвала Гермиона. — Не делай этого.       Опять умоляет его.       — Невилл!       Для Грейнджер Лонгботтом напрочь оглох. Он наклонился под прямым углом и, стукнув волшебной палочкой по левому наручнику Тео, прочнее затянул браслеты. Тео попробовал было дёрнуть предплечья назад, но лишь содрал кожу на запястьях. Ту приятно зацарапало.       — Ты прав, — шлёпая губами, промямлил Лонгботтом. — Лучше из вены. Не волнуйся, я уже смешивал твою кровь.       Укол. Наклон Лонгботтома — ниже. Тёмная, почти чёрная венозная кровь Тео тонкой струйкой полилась в аккуратно подставленную пробирку. А Тео никак не удавалось отпрянуть прочь. Магия предала его, дар — барахлил тоже, никакое внушение не пробивалось к Логботтому сквозь заслон браслетов-поглотителей. Вот же драккл проклятый. По крайней мере, Лонгботтом с ним говорил. А значит, можно получить ответы.       — Ты помнишь, чью кровь смешал в тот раз в Атриуме, на помолвке Малфоя и Грейнджер? — бесцветно спросил Тео.       — Я подозреваю.       Грейнджер вскрикнула. Как много и как жалобно она сегодня кричит.       — Тебя пытали?       Выбили все мозги?       Лонгботтом стал похож на тушёную свёклу.       — Да… Нет…       Чуть ли не тужился. Интересно.       — Кто?       Давай, Лонгботтом, просвети класс, кто же в нём крыса.       Последним, кто видел очнувшегося от комы Невилла Лонгботтома в Мунго, был Финниган. Неужто он? Руководил же Финниган отрядом Орденских карателей. Тем более, что в разуме мясника-Финнигана дикий бардак.       Зря они тогда его пощадили.       С бульканьем пробирка с кровью Тео наполнилась, и Лонгботтом деловито запечатал её пробкой. Поболтал, подсветил Люмосом, хмыкнул.       — Твоя кровь ценна, Нотт, а вот почему? Хм… Хм.       Убрав чары обездвиживания с наручников, Лонгботтом набросил на Тео сеть последовательных, точных Эпискеи и, бесстрастно исцелив ему обожжённые лоб и покрытые волдырями ладони, вышел из камеры.       — Не нужно, Невилл, Невилл! Вспомни, пожалуйста. Вспомни кто ты, какой ты. Добрый и преданный нашему делу. Вспомни… Последнее Рождество, то зелье, которое мы с тобой сварили. Чем оно пахло для тебя, ты помнишь, Невилл? — мольба в жалком завывании Гермионы убивала. Лонгботтом споткнулся, едва не грохнулся навзничь и словно прозрел. Подошёл к железным прутьям, около которых скрючилась крохотная фигурка бывшей гриффиндорской принцессы.       — Ты не похожа на отца, но вот взгляд от него, — механически изрёк Лонгботтом. Грейнджер прижала ладонь ко рту.       — Что? Невилл, ты его видел? Папу? Где он? — она налетела на решётку и тут же с воем отскочила. — Что ты знаешь?       Но Лонгботтом уже удалялся обратно в сизый туман. Мантия на тощем теле. Ноги-палки и, наконец, разнотактовые шаги, которые сгинули во мгле подземелья. Тео услышал всхлип, другой… Мелкий и сырой, как морось. А потом хлынул ливень рыданий. Грейнджер разверзлась горем, обрушив на Тео ураган трагического страдания. Полнейшей беспомощности перед стихией зла.       — Он… как он мог? Как? И почему он помнит про тебя? — разобрал Тео.       — Не вини Лонгботтома, мы только что наблюдали старый добрый Империус.       Об этом прискорбном факте Теодору поведал стеклянный, заторможенный взгляд. Лонгботтом сопротивлялся, да, но его крепко повязали, Империус на нём наложен очень мощный. А поводок в руках либо Ройстона, либо Долохова, либо самого Тёмного Лорда.       Гиблое дельце.       — Тогда… Рано или поздно Невилл соединит твою и мою кровь. Вывод Ройстона о триаде получит научное и магическое подтверждение.       В замечании Гермионы — ни горсти радости. — Что вы там на Рождество натворили? Почему Лонгботтом должен это вспомнить?       Пасмурный смешок.       — Амортенция. Мы сварили её, чтобы взбодрить бойцов. Ну… для поднятия духа товарищества. А Невилл понюхал и взял, да сошёлся с Аббот. Так бы не набрался отваги.       Из горла Тео тоже вырвался смешок.       — Это теперь так называется? Да ты та ещё сводня, Гермиона. — Она выпучила глаза. — Ох, тролль, прости, неуместная шутка.       Пусть злится, да хоть ненавидит его всеми фибрами души, но так Тео смог проверить, что после Круциатуса Гринграсс Гермиона в состоянии и двигаться, и мыслить здраво. Чувствовать тухлый привкус иронии.       — А слабо пошутить уместно?       Глаза — в глаза. Карамельно-карие, родные. Здесь, в Мракс-мэноре, Тео умрёт почти наверняка. Но тогда кто позаботится о Гермионе? Ведьме, которая заслуживала правду, без дьявольских силков интриг, в коих погряз Тео.       Он сглотнул.       — Тогда в Атриуме я помог тебе, я ж уже намекал? Серьёзнее, чем ты думаешь. Когда Уизли напали, это я шарахнул Лонгботтома Обливиэйтом. А потом и спалил эту пробирку с нашей смешанной кровью. Твоей, Драко и моей. Тогда я не знал, что третья кровь моя, но любая… Ты выглядела слишком безумно. Я помог Уизли и Поттеру. Уизли сумели пробраться в Атриум, потому что я предоставил им лазейку. И отвлекли Лорда и Долохова, ну и вашего Бруствера от Гриммо. А это время Поттер уничтожил лабораторию.       — Тео…       «Тео» ласкало слух.       — После я заставил охрану в застенках Аврората выпустить Уизли и забыть об этом. Заставил Скитер наклепать ту возмутительную статью с колдографией тебя и Рональда, даже галлеонов ей подкинул за труды. Чтоб расшевелить улей, ясно? Моей окклюменции хватало, чтобы разделить сознание, и как бы Тёмный Лорд не шерстил в моей голове, он не докопался до глубин моего обоюдного шпионства. Точнее, Лорд всегда был в курсе, что я шпион. Его шпион против Ордена Феникса. Я не скрывал.       — Выходит, ты двойной агент?       — Я ничей агент, Гермиона, — Тео огрызнулся, пусть и спонтанно. Запястья зачесались. — Я не хотел сближаться с Драко сильнее необходимого, и уж тем более не хотел сближаться с тобой. Ты как драконья оспа, спасенья нет. Но я не смог держаться от тебя подальше. Ты меня заразила, очаровала, если угодно. Ты… и Драко тоже. Магия нас столкнула, наша связь благословлена самой ее природой. От неё не сбежать. Не то что бы это меняло мои планы.       — Планы?       Тео ощутил себя на месте последней зверюшки. Зверюшки-говорушки. Стоило Гермионе кивнуть и заглянуть прямо в душу, как из него посыпались признания, будто из рога изобилия. Тео устал, смертельно устал ждать, когда же он сдохнет.       Может, пришла пора.       — Чистокровные виновны. Все, Гермиона, с обеих сторон. Повелитель и мой отец, который по приказу Повелителя хладнокровно задушил мою маму. На моих глазах. Она велела мне спрятаться, но я не мог тогда не смотреть. Я обоссался от страха, но отец не заметил. И ваш Бруствер, чем он лучше? Такая же алчная до власти сволочь. Чистокровные чванливы и самодовольны. Они все запачканы этим грехом, они разрушают суть магии, и поэтому должны умереть. Они недостойны спасения, и я не достоин, ведь я позволил маме сгинуть из-за безумия Ноттов.       — Подстава с обеих сторон. Что ж… Гениально.       Комплимент палачу, Гермиона. Тео отвёл взгляд.       — Благодарю.       — Мне жаль, что тебе пришлось пережить этот кошмар, — мягче.       Как будто по шерстке погладила.       — Пустое, — отмахнулся.       — Это искалечило тебе жизнь.       — Дар Певереллов искалечил мне жизнь, в нём причина, — взорвался Тео. — Мой дар своенравен до такой степени, что ни один целитель не может даже считать моего магического отпечатка. Ты ж пробовала. Хотя сейчас, наверное, ты смогла бы… Ну и Драко, если мы с ним обменяемся кровью. А ведь я решил подставить твоего ненаглядного Драко, родная. Тёмный Лорд требовал найти шпиона, капал мне на мозги, и я аккуратно подводил к тому, чтобы повесить все свои грехи на природного окклюмента — Драко. Или на отца, но для него это наказание слишком гуманно. Однако теперь, Гермиона, на Драко только и расчёт. Ты должна выжить, на тебе его кольцо. Ты его любишь.       В животе громко заурчало. От голода. У Гермионы — тоже. Оба оголодали — в унисон. Забавно… Сколько часов они уже в плену? Их вообще будут кормить? Если да — то появится крохотный шанс. Хотя побег зависит от служки, который доставит еду. Хоть бы прислали Петтигрю, крысиного тупицу с мозгом размером с коготь.       Губы Гермиона искривились в гримасу.       — Зачем тебе весь этот зверинец всё-таки?       Исповедь.       Освобождение.       Почему бы и нет?       — Зверюшки — это моё отражение, Гермиона. Они ж все как я, эти ведьмы с превосходным чистокровным воспитанием: не прыгают выше потолка клетки, ведь в их мирке клетки нет. Бедняжки даже не осознают, кто хищник, а кто добыча. Кто они сами в пищевой цепочке. А я кормлю их порциями счастья, каждой зверюшке — свой рецепт. А ты, Гермиона… Ты не в зверином царстве. Ты — лучшее, что случилось в моей ошибочной жизни. Позволь и тебе задать вопрос?       — Да.       — Почему ты ничем не пахнешь?       Грейнджер внезапно смутилась, потёрла щёки ладонями.       — На войне характерный запах может тебя выдать. Не только шайке Сивого, но и некоторым особо нюхастым волшебникам. На войне важно не оставлять следов.       Вот она — самая яркая ведьма, его умница.       — Верно, родная, — ухмыльнулся Тео. — Я бы ни с чем не спутал запах твоей сладкой смазки. Она как нектар.       — Тео!       — О, Гермиона, — прошептал он самым обольстительным шёпотом, — я весь пропитался твоим соком и стал только чище. Знай, если мы по милости Мерлина всё-таки выберемся отсюда живыми, я свершу свою месть. Я заставлю врагов уничтожить друг друга или сам всех истреблю. А потом, Гермиона, я… все эти заигрывания со Смертью, то, как я резал себе запястья, это были развлечения малыша в песочнице. Если мы освободимся, и моя комбинация сработает как задумано, я в конце концов отомщу и себе.       Огромные глаза. Пауза.       — Ты…       Она… боится?       — Убью себя. Я больше всех виновен. Я всё равно себя убью, родная моя.

***

      Veritatis una vis, una facies est — У правды всегда одно лицо и одинаковая сила (Латынь).