Страсть передается по наследству

      «Я все равно себя убью…»       Скрежет в её голове.       До жутких, леденящих кровь слов Тео Гермиону трясло от жгучего холода. Сейчас её бил колотун от жгучего зноя. Его слова обжигали кнутами чистого пламени, столь разрушительного, что от Гермионы уплывал их смысл. В ушах стоял гул — так гудит жерло вулкана?       Как она сможет… жить без него?       Жить без Теодора Нотта. Ей нужно очнуться, правда? Выпасть из кошмара его признания обратно в бытие. Сосредоточиться на своей собственной боли, на каждой плачущей мышце и ноющей кости, которые только что мучились от пыточного Непростительного. С кряхтеньем дряхлой старухи и щёлканьем суставов Гермиона заставила себя повернуться набок, лицом к Тео. Их разделяли два слоя скудно воткнутых железных прутьев. Тео сидел, привалившись спиной к дальней стене камеры. Обхватил ладонями колени. Взгляд Гермионы пополз по сбитым костяшкам, по красивым острым ключицам, что выглядывали из-под ворота простой холщовой мантии из некрашеной шерсти. На правой косточке, ближе к ярёмной впадинке, багровел синяк: значит, Невилл залечил не все раны. Гермиона протянула руку к решётке — к Тео. Пальцы тряслись как у помешанной, и когда она попыталась просунуть их сквозь прутья, её руку отбросило назад, с треском. Запахло палёной кожей и волосами.       К горлу подкатила тошнота. Их камеры были мельче клетушек для крыс, но казались чересчур просторными. Слоновьми.       И между камерой Гермионы и камерой Тео вилась полоса неширокого коридора. Тео же не сделает этого при ней, верно? Не осуществит свою адскую задумку здесь? Ведь месть Нотта Ройстону и Волдеморту пока далека от завершения.       У Гермионы стучали зубы, изо рта вырывались облачка пара.       Даже здешний воздух ополчился против неё.       Но… она могла бы написать целую научную работу про чувства тех несчастных воинов, что попали в плен. Поддашься отчаянию — и ты проиграл. И не светит тебе никакого реванша в виде несгибаемой воли и твёрдой памяти. Её разум трепетал, но увещевал скукоженное в тревоге сердце. Соберись. Перетерпи. Это далеко не конец. Мысли текли слишком вяло, пробираясь сквозь топкую слизь дурноты, от которой першило в горле. Ох, Мерлин… Ей хоть бы глоток воды. Хоть полглотка. Хоть с чайную ложку. Рот Гермионы открывался и закрывался, губы саднили, а Тео всё-таки буравил её своими мистическими нефритовыми глазами, которые в полумраке подземелья Мракс-мэнора казались провалами в преисподнюю. Он ведь не всерьёз?       «Я все равно себя убью…»       Нет — серьёзно. Мелкие волоски на затылке вздыбились, как у ежа. Гермионе стало уже нестерпимо жарко и в то же время морозно. Её раскурочивало изнутри. Тео с ней откровенен до степени сдирания кожи с мышц. Прямо… догола. Он сдирал с себя покровы лжи, а больно, причём очень, очень больно — ей, Гермионе. Как дышать без него? С осознанием, что Тео достиг цели?..       До чего же знакомо, правда?       До чего ж горько.       Ведь Тео далеко не первый волшебник, кто при ней клянется свести счёты с жизнью. О, святая Цирцея не даст соврать, Гермиона вместе с мадам Помфри прошла жернов целительства там, в военном лазарете. Она беспрестанно воевала со старухой войной. Беспрестанно. Выплёскивала той в лицо зелья и эликсиры, сухими, потрескавшимися от натуги губами шептала бесконечные лечебные заклинания и напряжённо разгадывала как победить бесконечные проклятья прокля́тых Пожирателей, чаще всего, разумеется, Долоховские.       А скольких несчастных упрямцев Гермиона держала на койках под суровым Инкарцеро, чтобы те не сиганули с ближайшей высокой крыши? И не упомнишь…       Война — суть трагедия. Война — суть беда. Без рук, без ног, с обожжёнными до костей скулами. Война — сирота, что плодит толпы мрачных сирот.       Таких же как Тео.       Гермиону с мадам Помфри наставляли, как справляться с подобным недугом разума, с этой отравленной жаждой убить себя. Надо бы только вспомнить. Срочно отбросить то, что сама Гермиона валялась на земляном полу — изгвазданной, пережёванной от Круциатуса тряпкой. Каждая косточка стонала, шрам от кинжала Беллатрисы превратился в кусачий муравейник и проедал предплечье фантомной кислотой. Но Гермиона — жива.       Она — жива. И Тео — тоже.       Она облизнула губы. Солёные. Лопнули.       А ещё она язык прикусила. Если сейчас, именно сейчас, когда Тео заговорил о терзающих его душу демонах, ничего не сказать… Не сделать. То… — лёгкие схлопнулись — нет.       Слишком долго Гермиона уже молчит.       — Тео, — тихим всхлипом. И с нервной улыбкой, Мерлин. — Тео, ты… — она прикусила губу изнутри, до отрезвляющего болючего укола. — Что ты чувствуешь? — дура, дура! И ещё тише: — Что ты чувствуешь прямо сейчас?       Смешок Тео разбил её решимость вдребезги:       — Блядски холодно, родная.       Его тёмно-розовые губы соблазнительно дрогнули и растянулись.       Как он смеет смеяться?       Волшебник с насильно порезанной улыбкой.       — И… всё?       — Мне нравится. — Тео подполз к середине решётки и уселся перед той, скрестив босые ноги. Его голени показались из-под подола мантии, и Гермиона заметила, что они покрыты тёмными волосками. К животу вдруг хлынула кровь. К щекам — тоже. — Ты не принимай близко к сердцу мой трёп. Ладно?       Трёп?       Что-то вроде пустой болтовни за праздными посиделками?       Кулаки так и чесались врезать ему как следует, по лицу — Нотту стоило вправить мозги. Но между ними — два слоя решёток и коридор. Слишком уж широк коридор между ними. Шире… пожалуй, Амазонки?       Берегов почти не различить. Она ясно видела Тео, вплоть до лучистых морщинок вокруг его сверхестественных глаз и около чувственного рта, до сколотого переднего зуба. А что толку?       — Мне тоже холодно, — осторожно произнесла Гермиона. А ещё дико хочется пить, во рту пересохло. — Наверное, я боюсь? Терпеть не могу, когда меня запирают. Потому что меня тянет к тебе, я бы прильнула к тебе. Обняла крепко-крепко.       Пропиталась твоим жаром, искупалась в твоём солёно-шоколадном запахе, от которого уже спятила. Приняла тебя, поглотила тебя, выжала бы все соки из тебя.       — Меня воротит от чувств, — грубо перебил Тео. — Я захлебываюсь в них, знаешь? В клубке не пойми чьих чувств, где у каждого трагедия.       По крайней мере, Нотт не прячется в пузыре. Он говорит с нею.       Кажется, валяться на земляном полу стало удобнее.       — О… надо же. Так вот каково на вкус шпионство? — давай же, Гермиона. Ты сама искренность. Тебе жуть как любопытно, да?       Тем более её и впрямь волновал этот вопрос. Каково это — нести крест двойного шпиона? Вашим и нашим, и в то же время — никому, кроме себя.       — Как, — запнувшись, Тео поднял глаза к щербатому потолку. Там не за что зацепиться, но он помедлил. — Как затхлый болотных мох.       Фу, какая гадость. Гермиона скривила рот.       — И давно ты жаждешь избавиться от этого мерзкого вкуса?       «Давно задумал заавадиться или что там ты изобрёл?»       — Это тебя Помфри натаскала?       Гермиона моргнула. Тео будто ударил её под дых.       — Что? О чём ты?       — О твоих аккуратных вопросах из методички Януса Тикки. Брось, Гермиона. — Нотт потёр подбородок и опять усмехнулся. — Брось меня лечить. Гиблая затея.       Внезапно у Гермионы появились силы вскочить на ноги. Ринуться вплотную к решётке. Нотт слишком умён, для простого смертного волшебника — слишком.       — А что прикажешь мне с тобой делать? — рявкнула и сама себя не узнала. Но не перестала орать: — По головке погладить: мол, умница Теодор Нотт, обвёл и Орден, и Ближний круг Тёмного Лорда вокруг своего длинного, сексуального пальца? Усыпил всех своим бархатистым голосом. Залез в трусы к простушке Грейнджер? Об этом ты тоже строчил донесения?       Нотт дёрнулся.       — Родная… — мягким тоном.       — Родная? Родная, Тео? — кажется, она брызгала слюной. — Так может уже до тебя дойдёт, тупица слизеринский, что раз у тебя получилось, то ты мне тоже родной?       Она осела на пол. Потеряла дар речи. А Тео, наоборот, привстал.       — Почему? — она онемела. Запал враз просочился в корку земляного пола. — Ну же, Гермиона, почему? Родной — почему? Почему?       От хриплого крика Тео прутья затряслись, или, может, ей померещилось. Эхо в коридоре разбавили неровные шаркающие шаги. Перед ними, точно из тумана чар сокрытия, опять возник Невилл, в накрахмаленном белом халате, с серебристым подносом, на котором дымились две миски. Первым делом он шагнул в камеру к Гермионе. Для Лонгботтома, которого Гермиона знала с детства, этот Невилл был поразительно ловок. Держал поднос в одной руке, буквально на кончике уверенных, узловатых пальцев. Другая рука нырнула в карман мантии и выудила два фиала.       — Уже можешь двигаться, Гермиона, это очень хорошо, — оттарабанил он. — Я принёс тебе восстанавливающее зелье и на всякий случай крововосполняющее. Сначала выпей их, а потом я дам вам пообедать.       Обед?       Значит, прошло уже полсуток, а то и больше… Полсуток, полтора суток, дважды по полтора суток… Гермиона потерялась во времени. Их же станут искать, да? Как бы Гермиону не ненавидел и не презирал Драко, он же поймёт, что его знаменитая невеста пропала? Драко… Гермиону чуть не свалила лавина тяжеловесной тоски. А вдруг тот разговор между ними — не разговор даже, а скверная ругань — был их последним? Она часто задышала, скривилась от мерзкого запаха супа. Невилл протягивал ей зелья.       Как ни в чём не бывало.       — Ты и впрямь думаешь, что я стану принимать лекарства здесь?       — В них ничего не подмешано, Гермиона, — ровно обронил Невилл.       Тео громко фыркнул.       Ювелирным взмахом и с изяществом акробата Невилл поставил оба фиала на поднос и снова полез в карман, чтобы достать волшебную палочку. Гермиона жадно вцепилась взглядом в тонкое, как стилет, древко. Наверно, она — даже такая, слабая и разбитая, — могла бы наброситься на Невилла. Сшибла бы того с ног. И ткнула бы в него его собственным древком, точно под рёбра. Но драккловы браслеты всё портили, угроза проклясть Невилла прозвучала бы безобиднее детского лепета — жалким подобием шантажа. Пока Гермиона терзалась сомнениями, Невилл сотворил над фиалами диагностические чары. И те показали именно то, что он озвучил: восстанавливающий бальзам и крововосполняющее зелье. Не по рецепту Гермионы, ну да ладно… Она с ворчанием забрала оба.       — Суп отдай Тео, я не голодна.       Желудок протестующе заурчал.       Прежний Невилл бы обязательно навострил уши и обязательно вспомнил, что после годичных скитаний по лесам Британии Гермиона на дух не переносит вонь грибов. Любых. Хоть вешенок, хоть шампиньонов — её всегда тошнило. Этот же Невилл задумчиво наморщил лоб, будто свои, а не внушённые мысли, кое-как находили дорогу в его голову.       И спотыкались на каждой кочке.       Он наставил на неё волшебную палочку, ткнул в лоб.       — Л… Легилименс…       Кончик палочки оцарапал ей кожу, но вторжение Невилла не потревожило разума. Гермиона даже не вздрогнула, скорее, выпучила глаза. Что он творит опять? Невилл будто мешал зелья зазубренным черпаком у нее в мозгах, но нужной густоты варева всё никак не выходило. Увы, а может и к счастью, Невилл не блистал на зельях. И не уродился гением ментальной магии. Он поджал губы, отчего от уголков вниз провалились морщины.       — Не выходит, Гермиона, — ещё и посетовал. — У тебя там всё запутано, как моток оборванных ниток. Жаль. Я смешал вашу кровь, но результат какой-то мутный. Странный.       Да и с кровью других… Впрочем, да… Ничего точного.       Его вихрастая голова поражённо поникла.       — Ты бы ещё палочкой научился махать получше, — доброжелательно влез Тео. Невилл вздохнул и опустил древко. Потёр им шею сзади.       — Э-э… Передам на кухне, чтобы приготовили тебе жаркое. Тебе нужно плотно питаться, Гермиона. И я захвачу для вас шерстяные одеяла в следующий раз. Нотт, для тебя две порции супа тогда.       Чуть сгорбившись, Невилл вышел из камеры, чтобы передать обе миски Тео. Тот не пошевелился. Не двигался, пока шаги Лонгботтома не стухли где-то за поворотом.       Гермиона залпом опрокинула в себя оба зелья. Привычный чуть сладковатый вкус разогнал кровь и заставил мозг кипеть. Тело пело от облегчения, боль резко ушла. Стиснув челюсть, Гермиона привела в порядок задравшуюся мантию, застегнула ту на все пуговицы — до самого подбородка. Пронзила Нотта взглядом-иглой.       — Если мы выберемся отсюда, я помогу тебе, Тео.       Нотт приподнял брови.       — Поможешь? В чём, Гермиона?       — Не только в том, в чём мы клялись вместе с Драко. Я помогу уничтожить всех кукловодов, с обеих сторон. Веришь?       Ведь Тео прав.       Гермиона разыгрывала свою партию. У него явно был план как покончить с собой. Нельзя отмалчиваться, ни в коем случае нельзя отмахиваться от его исповеди. Тео Нотту отчаянно нужен якорь. Ему нужна «Гермиона, родная» — нужна она и её любовь.       — Ты сверхведьма, Гермиона, — шёпотом.       — Почему ты называешь меня так? — и далеко не впервые. И тут же Гермиона интуитивно ответила, тоже шёпотом: — Я меняю реальность. Поэтому?       — Потому что ты перевернула мой мир.       Кажется, она наконец-то нащупала слабое место в панцирной броне Тео. Плавно и тихо Гермиона обронила:       — Знаешь, а я прочитала труд Ницше. Благодаря тебе. — И Тео не стоит знать, что она ухватилась за философские размышления, когда они с Драко гуляли по магловскому Оксфорду. — Разве жить снова и снова не по силам тебе?       — Как изощрённо, родная, — мурлыкнул Тео. — Разве ты не видишь? Я приношу только горе. Страдания, разочарования…       Экстаз. Теодор Нотт — это сгусток экстаза, и не только из-за его искушённости в постели. Не только из-за нынешнего обволакивающего голоса. Этот бесценно-редкий разум, своеобразное раздвоение, в котором Тео плавает как рыба в воде… Гермиона не могла не дивиться, не могла не замирать от восторга. Он шпионил для Волдеморта, и удачно — такое сложно простить? Не станет ли она последней дрянью, если примет это?       Но Гермиона приняла то, что её жених и любовник Драко Люциус Малфой был хладнокровным убийцей, был — сохрани их всех Святая Цирцея — палачом. Палачом. А       Тео шпионил… всего лишь.       Это стоит принять?       Выбор без выбора, тем более что Орден Феникса процветал от связи с Теодором Ноттом. Скольких Пожирателей удалось стереть с лица земли благодаря Тео.       Десятки. Включая Августа Руквуда.       — Ты сделал меня счастливой. — Гермиона ущипнула себя за переносицу. Нотт скептично хмыкнул: конечно, слёзы и пытки вряд ли сойдут за счастье. — Освободил от оков вечных обязательств. Слышишь? Но ты сам загнал себя в ловушку.       — О чём ты, родная?       Он сам говорил с нею как с узницей не подземелья, а того самого отделения в Мунго для душевнобольных.       — Ты втемяшил себе, что обязан умереть. Потому что чистокровный и только? Но это, Тео, как говорят маглы, чушь собачья.       — Неужели?       Коридор между ними будто раскрошился, сырая пыль рассыпалась во все стороны, и остались только глаза — далеко и невероятно близко. Гермиона уловила, как чёрные зрачки поглотили его нефритово-муреновые радужки, как Тео дышит, и она чувствует его тёплые выдохи на своей коже. Она хотела его.       Она хотела его. Её нутро трепетало, а кожу покалывало. Она хотела его.       Даже теперь.       — К дракклу любую мораль, Тео. К дракклу правила. Чувство вины и совесть. — К дракклу образцовую Золотую девочку, правильную самую умную ведьму столетия, Гермиону Грейнджер. — Ты можешь жить так как выберешь.       — А если мой выбор — смерть, разве ты не уважишь его, Гермиона?       — Твой выбор — бросить меня? Так?       Это подло, и Гермиона ясно осознавала степень своего бесстыдного коварства. Прежняя Гермиона Джин Грейнджер заперла бы себя в кладовке для мётел на неделю, без еды и воды. Может, даже изъела бы себя епитимьей и поклонами… По крайней мере, прежняя Гермиона расшиблась бы в лепёшку, но спасла бы мир.       Или сгорела б в стараниях.       Но сейчас, с ним, с ними двумя, с Драко и Тео, родилась новая Гермиона. Прозревшая. Та, которая взирала на человеческие пороки не со смирением, а с негодованием. Кто выше всех? Тот, кто сильнее и магически одарённее. Магия — не круглая дура. Так?       — Тебе лучше без меня. Драко защитит, а сильнее него нет волшебников. — Кроме Волдеморта, пока что. — Драко — собственник, дракон, если угодно, а ты его самое ценное сокровище. Тебе безопаснее под его крылом.       — Ты решил за меня? А за себя, Тео?       Он с силой ударил по решётке, обжёгся.       Зашипел:       — Я могу взять тебя и решить за тебя как нам трахаться.       — Тра-а-ахаться, — медленно протянула Гермиона. Неверное слово, неверные звуки, как две соседние ноты, что искажают гармонию.       — Ты сумасшедшая. Непостижимая. Поэтому я по уши в тебя влю…       Грохот мощной аппарации прервал невероятные слова Тео, и коридор внезапно снова оказался непреодолимым препятствием — особенно с бычьей фигурой Ройстона Нотта, чьи черты исказились в гримасе ярости. Гермиона вздрогнула и обхватила себя руками. Старший Нотт буравил её взглядом чистой, ядовитой ненависти, скалился, обнажив ряд безупречно ровных зубов, волшебная палочка в его крупной руке тряслась.       — Отец? — спокойный голос Тео только подтолкнул Ройстона к взрыву.       — Ты, поганая грязнокровка, — рёв, это был бычий рёв. — Как ты посмела?       — Отец, — окликнул Тео негромко.       Однако зов сына не заставил Ройстона повернуться к нему.       — Глупец Долохов восхищён до поросячьего визга твоими мозгами, но я… Я выбью из тебя всю дурь. И плевать, что твое тело станет непригодным. Зато ты вспомнишь.       — Отец! Прекрати.       — Ты своенравен, сын, но не глуп. И так глупо попался в её сети. Знаешь, что сотворила твоя грязнокровка? Покопалась в памяти у самой себя. Стёрла все пары, все опыты с кровью, которые они проделывали с этим идиотом Лонгботтомом. Ну как тебе, доволен?       Красивое, холёное лицо Ройстона налилось румянцем, глаза маркого то ли серого, то ли бурого цвета расцвели красными прожилками, древко угрожающе поднялось. Это конец — Гермиона осознала с бритвенной ясностью. Она помнила, как под веками бурлит безумие — ведь и после пяти лет она помнила дикую жестокость чёрных глазищ Беллатрисы Лестрейндж. Шрам на левой руке засаднил так сильно, что пришлось прикусить язык, лишь бы не взвыть. Цвет глаз неважен — имеет значение их слепящий, маниакальный блеск. Удовольствие от чужой боли, ложное возмездие за то, чем и кем ты родилась.       Это конец.       — Отец!       — И что вы хотите узнать, лорд Нотт? — ласково уточнила Гермиона. Голос твёрдый, но губы — рваные листья на ледяном ветру. — Кто кому предназначен? Это не мне решать. Не мне. Не вам. Не фамильным древам и не крови. Я не помню ничего, ни единого совпадения, ни единой пары, и чтобы разбить мой Обливиэйт, вам придётся запытать меня до смерти.       Прямая спина. Сжатый в камень живот…       Шаги. Снова Невилл — как магловский чёрт из табакерки.       Ройстон выплюнул:       — Расскажи ей.       По приказу Ройстона и под его гневным прицелом Невилл расцарапал себе щёки — до алых капель. Он силился не открывать рот, не издавать и вздоха, но проигрывал в поединке разумов, не способный сопротивляться приказу кукловода.       — Твой отец тоже здесь, Гермиона, — невнятно прожевал Невилл. — Мы хотели докопаться до сути, что в тебе столь особенного, что твоя кровь подходит сильнейшим. Он вспомнил тебя.       — Ч-что?       Кровь отхлынула от лица, Гермиона поняла это отстранённо, словно наблюдала за собою со стороны. Вот она, глупая, упрямая, прямая как бесполезная палка, сидит на земляном полу в жалкой, до одури дорогой малфоевской мантии, под которой нет и нитки. Потная, липкая, пахучая — между ног. Растерзанная двумя Пожирателями Смерти, — и обоих она любила. Так истово и яро любила, что подставила своего родного отца под удар.       — Маглы отвратительно переносят Круциатус, — попенял Ройстон. — Я не старался даже, как он заскулил. Стал кричать, что Грейнджер, что его дочь ведьма. И он понятия не имел, где она и с кем она. Пришлось просветить.       — Ч-что?       — Сделаешь всё, что я велю. И тогда я позволю забрать эту груду стонущих костей. Но не раньше, чем ты примешь семя моего сына. И ты обязана помогать Лонгботтому, оказалось, что без твоих озарений он ни тролля не способен выяснить.       По подбородку Гермионы потекла струйка крови. Во рту защипало от ржавчины, но ей было всё равно. Если прислонить руки, ноги и живот к решётке — кожа лопнет? Сбросить мантию, вцепиться в прутья покрепче… Но у неё отняли и этот выбор.       — Гермиона, — сдавленно позвал Тео. Низкий бархатный голос скрошился, но Гермиона не могла больше глядеть на него: стоит их глазам встретиться, её просто стошнит. Пухлые пальцы Ройстона прокрутили волшебную палочку и опустили её.       — Вот и славно, — хмыкнул Ройстон.       Клац-клац. Наручники Долохова не выпускали бурлящую в венах магию, и та клубилась на кончиках пальцев, отчего кожу покалывало. Гермиона почувствовала, что ей даже не нужно древко, вся энергия высвободится по щелчку и едва заметному взмаху запястьем. Надо только вскрыть очередное проклятие Долохова, разгадать шифр из цепочек рун, подобрать ключ — разве не этим Гермиона жила пять лет войны? Надо усыпить бдительность этого монстра — и он зачал Тео?       Мерлин… Папа, папа… Как он вынес эту невыносимую агонию?       — Вы отведёте меня в камеру к отцу.       — Ставишь условия, грязнокровка?       — Рассчитываете, что я поверю вам на слово?       Едкий смешок.       — Ты спрятала их в Австралии. Монику и Венделла Уилкинс. Магловских целителей зубов. — Это ещё ничего не значит, Ройстон мог раскопать эти сведения о новых именах родителей где угодно, хоть в голове у Тео. — Мой человек выследил их, сначала он только наблюдал. И делал восхитительные колдографии. Твои родители счастливы без тебя, грязнокровка. Они до мерзости влюблены друг в друга, всегда рядом. Обнимаются, целуются, сидят на скамейке около пруда и кормят уточек. Умилительная идиллия. Мой человек пропал, но успел выполнить моё последнее поручение. Твоя бедная мать и не подозревает, что её супруг никогда не вернётся с рабочей поездки в Канаду. А если она и увидит его, что ж, я не завидую Монике.       Не в силах больше слушать, Гермиона закрыла уши.       Нет выбора. Опять, всегда, вечно — нет выбора. И вечно она всем должна. Всегда должна. Опять.       — Я буду жить в камере с моим отцом. Это моё условие.       Веское доказательство, что Ройстон не блефует.       Грохот.       Хлопок аппарации. Снова? В камеру Тео ввалилась взвинченная, растрёпанная Дафна Гринграсс и тут же сходу завизжала Круцио, проклятие ударило в Тео в живот. Тот охнул и выгнулся дугой. Ройстон резко отвернулся от Гермионы. Тео больше не издал ни звука.       — Из-за тебя, всё из-за тебя, — рыдала Дафна навзрыд. Её прекрасные белокурые локоны торчали во все стороны, слёзы текли очаровательным потоком, вся маленькая фигура тряслась. — Из-за тебя. Из-за тебя, Теодор Нотт. Круцио! Круцио!       Гринграсс визжала. Тео рыл ногтями землю.       Молча.       — Дафна! — наконец рявкнул Ройстон. — Прекрати этот бардак. Ты его кастрируешь ненароком. Род Ноттов…       — Да… пусть… твоя… зверюшка… развлечётся… отец. — Резкий вдох. — Тигрица, милая, давай же. Посильнее. Твой Круциатус гораздо приятней секса с тобой. А ты преуспела, слизеринская кошка. Кувыркалась в постели со мной и с отцом. Каково ему подбирать-то за непутёвым сыном, м? Давай же, тигрица. Ты ж сама знаешь, как восхитительна боль. — в Тео прилетел очередной густо-красный луч. — Слабовато царапаешь.       Захрипев, Гермиона прижала ладони к животу.       Как Тео удаётся провоцировать всех даже под пыткой Круциатусом? Сколько он выдержит? Пять минут? Десять?       Волдеморт не пытал его — скорее, лелеял. Оберегал за умение дирижировать людьми. Но Дафна просто взяла и сорвалась с поводка. Нет ничего более жуткого, чем отвергнутая слизеринка. Или есть?       — Отец, — с натяжкой просипел Тео. — Как тебе объедки с моего стола? Она хорошо сосёт? Я научил.       — Круцио! — коротко, хлёстко как кнутом ударил по сыну Ройстон.       И Тео… закричал.       Так оглушительно и так отчаянно, мучительно долго, что никто из них не услышал ещё двух хлопков. И никто ничего не понял, пока драгоценный, такой далёкий и невероятный здесь голос не крикнул:       — Экспеллиармус Дуо! — и два древка не прыгнули в раскрытую ладонь Гарри Поттера. Ужасно заросшего щетиной Гарри Поттера. В лохмотьях. С обожжённой рукой. А другой голос не терпящим возражений тоном не припечатал:       — Инкарцеро Дуо.       На Ройстона и на Дафну тотчас накинулись невидимые глазу путы. Охнув, Дафна кулём рухнула на пол у ног скорченного в позе младенца Тео. Ройстон привалился к решётке и упал в камеру к Гермионе, которая тут же отскочила назад, к стене. Встретилась глазами с Драко. Сердце забилось в горле.       Он здесь.       Он нашёл её.       Пришёл за ней.       Великий всемилостивый Мерлин.       Шаги, неловкие и неуклюжие, торопливые, скрюченные узловатые пальцы, и…       О, нет. Она знала эту непростительную руну.       — Драко, сзади! — не своим голосом взвизгнула Гермиона, и похожий на зомби Невилл тут же отлетел вглубь коридора. Послышался хруст, рваный стон, но Драко даже не повернул головы. Однако эта встречная атака не остановила враз обезумевшего Лонгботтома. Ощетинившись, тот набросился на спину Драко со свежим бешенством, зарычал, оголил зубы и вцепился в капюшон мантии. Драко стряхнул Невилла опять, лишь для того, чтобы отбиваться от вихря кулаков и пинков снова и снова. Похоже, Невиллом движила внешняя воля. Чужая, мощная сила распада. Чем большую силу вкладывал Драко в бросок, тем неистовее нападал Невилл. Тем уродливее искажалось его всегда доброе и открытое, чуть наивное лицо, которое сейчас было изрезано морщинами на лбу и вокруг губ. Наконец, Невилла одним тяжёлым ударом в скулу угомонил чуть запыхавшийся Гарри.       Лонгботтом рухнул на пол, потеряв сознание.       — Он простит и поймёт. Ты в порядке, Миона? — вклинился Гарри с заботой. Попытался было пройти к ней сквозь прутья, но не смог: зашкварчав, те обожгли его.       Как будто до этого Поттеру досталось мало огня.       Кажется, отныне Гермиона не будет есть и мяса. Больше никогда.       — Грёбаный Годрик! — и пинок. Как типично для Гарри Поттера.       Она моргала сквозь слёзы. Она не верила, что видит его снова. Своего лучшего друга, союзника, который покинул её и примкнул к Рону и Джорджу — ради высшего блага. И теперь Гарри здесь? Какими судьбами… Этого просто не может быть. Гарри Поттер, воочию, вместе с Драко Малфоем? В Мракс-мэноре? Но как оба сумели пробраться сюда?..       И почему они не кидаются избивать друг друга?       — Миона? — уже не в первый раз позвал Гарри.       Кажется, она отвлеклась.       — Г-гарри, п-помоги Тео, — вымучила Гермиона. — Он… Ройстон приложил его Круциатусом. Сильно.       Своим обеспокоенным взглядом целителя она видела, что Тео буквально висит на грани. Сколь же силён Ройстон Нотт, что за несколько секунд едва не убил сына? Сила его пыточного проклятия ужасала — значит, в него вложена лавина кипящей, незамутнённой ненависти. Кажется, у Тео сломаны кости. И рот кровит.       Кровь — красная. Багрово-алая.       А Драко… Драко пока не пожертвовал ей ни слова. Он сузил веки до блеска лезвий, щёлкнул пальцами снова и ленивым взмахом притянул скованного цепями Инкарцеро Ройстона обратно в коридор — так, что тот грузно упал на бок. Хрюкнул. Презрительно скривив уголок губ, Драко наступил Ройстону на правую ладонь. Прижал каблуком: Гермиона заметила, как тот показался из-под широких складок мантии Пожирателя Смерти.       Хруст.       Отчётливый. Смачный.       Драко не смотрел на Ройстона.       Он пожирал глазами Гермиону. Она превратилась в кроху, в песчинку… Её вот-вот сдует волной его тёмной ауры — только куда?       Он. Всё. Знает. Её прошиб пот. Гермиона нутром чувствовала, как Драко давит на неё, давит, давит… она ёжилась под тяжёлым серебристым взглядом. Фростовым до самых потаённых закоулков её смятённой души. Драко Малфою известно о том, что его невеста Гермиона Грейнджер переспала с Теодором Ноттом. Он знает — почувствовал? Через кольцо? Её шок, её женскую слабость перед натиском возбуждённого до предела самца и после — дичайший экстаз, до белых искр под веками, трепет растянутого лона, мокрого скользкого, и то, как страстно оно сжимало член Тео — тисками. Если Драко едва не швырнул Гермиону в пучину Северного Океана за спонтанный, короткий поцелуй с Ноттом, то что он сотворит с ними обоими теперь?       Счёт шёл на секунды.       Святая Цирцея… позволь вздохнуть. В животе будто ворочались булыжники. Гермиона с Драко и Тео не должна были встретиться так. Откровение не должно было случиться на грани смерти последнего. Круцио Ройстона буквально вывернуло Тео наизнанку. Совсем скоро, вот-вот Тео истечёт кровью, вся жизненная энергия и магия утекут из него — в небытие. И тогда он станет изумительной восковой куклой. Гермиона разомкнула спекшиеся от сукровицы губы. Она ясно различала яркие алмазные крапинки в серебристо-штормовых радужках Драко. Безжалостных. Льдистых. Вражеских — как у обожаемого незнакомца. Прикусив язык, Гермиона потёрла помолвочное кольцо. Вдохи и выдохи превратились в подвиг. «Пожалуйста». Беззвучно, потрескавшимися губами: «Пожалуйста. Я буду умолять тебя, Драко. Ты этого жаждешь?» Её униженной, отчаянной мольбы? Неужто гордость Малфоя дороже жизни Нотта?       «Пожалуйста».       Гермиона пошевелилась, дёрнулась словно от разряда молнии, и это её рваное движение будто вывело Драко из транса.       — Миона?       — П-помоги ему… — она так и не скосила взгляд на Гарри.       Смрад палёной плоти и варёной крови напоминал скотобойню и кровяную колбасу, от которой Гермиону воротило с младенчества. Как и Гарри, Драко застрял в коридоре, он не мог протиснуться в камеры сквозь магическую решётку. Но Ройстон теперь корчился под его каблуком. Драко надавил на раздробленную ладонь Ройстона — правую. А Ройстон — правша.       — Ну же, — с ленцой упрекнул Драко. От тихого, шипящего голоса и невозмутимого лица у Гермионы спёрло лёгкие. Казалось, у Драко Малфоя в распоряжении всё время мира. Что он покачивается на ноге старшего Нотта с удовольствием. Хрустит мелкими костями ладони, будто играет пляску смерти. Ройстон вскрикнул.       — Предатель, — сипло прокаркал он.       Выгнув бровь, Драко цокнул.       — Неверный тон, лорд Нотт. Не говоря уже об ответе. Мне всего-то хочется услышать от вас заклинание прохода сквозь это раскалённое недоразумение из прутьев. Иначе любимая игрушка Тёмного Лорда, ваш единственный сын и наследник династии Ноттов Теодор отойдёт за завесу от небывалого по силе Круцио. Вашего Круцио, заметьте. Хм… сам Тёмный Лорд не смог бы так яростно приложить наглеца. Похва-а-ально.       — Щенок. Малфоевская шавка.       Цоканье языком. Хруст. Ройстон взвыл: с выражением крайней скуки Драко наступил ему теперь уже на запястье.       — Ты можешь хоть рёбра мне переломать по одному, решил, что я струшу? — бледный как свежевыпавший снег, Ройстон задыхался и извивался в путах. — Тебе не пройти сквозь заслон, предатель крови. Ты хочешь его спасти, хочешь вызволить свою грязнокровку. Клетка уловит твоё намерение, она настроена на эманации твоих чувств. И не пропускает добро. Только зло.       Вот… тролль лысый.       Невольно Гермиона разинула рот. До чего ж… блистательно. Заряженная эмоциями магия? Ей не доводилось читать о такой раньше. Весь особняк Волдеморта источал чистую тьму, тиранию — поэтому подземелье и стало идеальной тюрьмой? В нём веками копилась родовая гниль Мраксов — рода Тома Марволо Реддла.       — Любопытно, — чуть ли не пропел Драко. — И уж точно по нраву Повелителю. А ведь я его палач, лорд Нотт.       — П-помню, — заикнувшись, самодовольно буркнул Ройстон. — Но, Малфой, вот незадача, ты заражён гнусной кровью своей грязнокровки, для этих стен ты ничто иное как погань. Только истинные приверженцы чистоты крови и веры в превосходство Тёмного Лорда могут пройти.       Ройстон сумел выдавить ухмылку, с явным трудом. Драко перестал щёлкать пальцами. Расправил ладони. Прикрыл веки и облизнул губы, а потом даже высунул кончик языка. В голове Гермионы билось паническим набатом: Невилл, Невилл, Невилл. А как же Невилл? Не мог Невилл Лонгботтом стать адептом пожирательского бреда, не мог. Да, он под Империусом, не владеет собой, но глубоко внутри Невилл — тот же самый наивный добряк с огромными голубыми глазами и пухлыми щёчками, чью жабу Гермиона ловила в Хогвартс-экспрессе вечность назад. Резким глотком Драко втянул воздух. Всё подземелье содрогнулось от оглушительного скулежа Ройстона. А Драко, небрежным пинком откинув слабое тело Ройстона от себя, спокойно прошёл сквозь решётку — та послушно изогнулась, образовав идеальную, высокую арку прохода. Драко, с прямой спиной, даже не пригнул головы. Но вот он наклонился, поднял на руки Гермиону.       На неё хлынула волна неразумного облегчения, и это при том, что Гермиону обнимал сущий демон в обличье ангела. От беспристрастного Драко Малфоя пробирала жуть, дрожь, лютый мороз, и вроде бы Гермионе следовало бежать от него со всех ног, пока её не разбила падучая — от оторопи, от паники. От знания, кто он. Однако вместо беспощадной кары Гермиону словно оглаживали в колыбели. Твёрдая грудь Драко была как нерушимая каменная стена. От него блаженно пахло цитрусом и перцем с еле уловимым намёком на кедровую стружку. Его уверенное дыхание освежало её заплаканные щёки, охлаждало ноющую шею. Гермиона стиснула ворот его пожирательской мантии. Ей хотелось разорвать плотную чёрную ткань на клочки. Почему Малфою так шла эта безвкусная тряпка?       В три шага Драко пересёк коридор и бережно опустил Гермиону на пол рядом с Тео, у которого уже закатились глаза, а лицо стало костистым, богемным. Синюшным и всё равно привлекательным — тоже как у демона. Дафна плавно отлетела к стене. Она возмущённо мычала и билась ступнями о пол словно выброшенная на сушу акула, но это не имело значения. Драко набросил на Гринграсс невербальное Силенцию.       И верно, чтоб неповадно было.       — Проверь, насколько серьёзно пострадал Нотт, — ёмко приказал Драко, протягивая Гермионе свою волшебную палочку. Она нерешительно коснулась Малфоевского древка, но не ощутила привычного тока волшебной силы. Ни покалывания, ни щекотки. Вместо потоков магии Драко — сплошь гнетущая пустота. Мотнула подбородком, открыла было рот, чтобы объяснить, оправдаться, но Драко и сам всё понял.       Умный Малфой. С играющими на скулах желваками.       — Блядь. Дай сюда. Диффиндо. — Он рывком закатал рукава. Ювелирный разрез, и бледную правую ладонь Драко окрасило струйкой алых капель. — Разожми ему рот.       Это Гермиона могла сделать. Без мук угрызений совести. Целителям в известной мере чуждо уважение к личным границам больных и тем более раненых, особенно волшебников при смерти. Её сердце грохотало где-то в районе желудка. Здесь, сейчас… Драко действовал единственно верно. Но у его поступков, у того, каким образом он выбрал спасти Тео, были далеко идущие последствия. Необратимые для них троих. Под пронизывающим взглядом Драко, с нежностью и деликатностью Гермиона дотронулась до окровавленного рта Тео и очень осторожно просунула кончики пальцев внутрь. Его прохладный язык не шевелился. Глотания не ощущалось.       Плохо.       — Направь на него крайне осторожный Экспульсо, — нервно пробормотала она. И без дальнейших расспросов Драко шибанул Тео взрывным проклятием. Рот тут же разжался, Тео хватил воздуха так жадно, словно вынырнул из толщи коварной морской воды. — Давай, Драко. Быстро.       Но Драко уже притиснул ко рту Тео свою порезанную ладонь, другой рукой придерживая Тео за затылок. Хохотнул. Тео забился, замельтешил руками и ногами, в упрямой попытке оттолкнуть. Но Драко не позволил.       — Глотай.       И Тео — глотнул. Как вампир. Раз, другой, третий. На глазах Гермионы цвет его лица Тео оживился, на впалых щеках проступил очаровательно-розовый румянец. Гермиона гладила и гладила вены на покрытом шрамами запястье Тео, вдавливая фаланги в мелкие шероховатости узлов и потёртостей. Тео закашлялся, едва не захлебнулся, и Драко его отпустил. И тогда, наконец, Тео открыл глаза.       Малфой и Нотт никогда не смотрели друг на друга так.       Рядом ними Гермиона почувствовала себя лишней. Вторгшейся в… во что бы то ни было между Малфоем и Ноттом в эту самую секунду. Её срезало лезвием их безмолвного танца мыслей и чувств, безоговорочного и окончательного взаимопонимания и щемящей, но вместе с тем и порочной интимности.       Притяжения, Мерлин…       С томной соблазнительностью Тео прикусил окровавленную нижнюю губу.       Драко прикусил нижнюю губу тоже. Так разнузданно. И пусть на ней не алели кровавые росчерки, но пухлая губа Драко звала и манила, и не принадлежала Гермионе. Её стиснуло, сплющило от чувства никчёмности, кто она здесь, ведьма а-ля не пришей кобыле хвост? Кто она для них — обоих? Доведётся ли ей снова познать на себе изощренное искусство страсти Драко Малфоя? А безумство Тео? Она как истрёпанная прослойка прокисшего торта, как прогоркший масляный крем, который не намазали на совершенные жилистые тела жестоких взрослых мужчин. Убийц. Бессердечных… Или всё-таки способных на самый честный и самый уязвимый трепет? Ей бы ударить себя по губам — ненужным, ненужным, ненужным…       — Гермиона, дай руку, — ласково велел Драко.       Она робко протянула ладонь, и Драко рыкнул при тусклом свете Долоховского браслета. Примерился, выдохнул и зашипел:       — Диффиндо. Прости, дорогая.       «Дорогая».       Он поднёс рассечённую ладонь Гермионы ко рту Тео.       Глоток. Голова Гермионы закружилась, грудь спёрло, и душа воспарила над призрачным телом. Но всё равно Гермиона остро чувствовала жадные, жгучие глотки. Трогательные. Тео глотал её кровь и гладил ладонь Гермионы игривым кончиком языка. Его прикосновения пробуждали в ней тёмное, лохматое, совершенно похотливое чудовище. Низ живота пронзило жаром. Кровь разогналась и устремилась бурным потоком к сахарному, липкому месту: сопряжению бёдер. Влагалище сжалось от назойливой пустоты. В туманной истоме Гермиона откинулась назад, а сзади её поддержал горячий и жилистый Драко. Он бесстыдно смял в руках её грудь, указательными и большими пальцами ущипнул мучительно напрягшиеся соски. Мазнул Гермионе по губам своей всё ещё незажившей ладонью. И она хлебнула его родовой сладости.       Кровь Драко слаще нектара. Грязнее греха. Ею не насытиться.       Горло свело. Горло затрепыхалось.       — Вот так, любовь моя, — пророкотал Драко ей в ухо и нежно погрыз мочку. — Нотт с тобою поделится.       «Любовь моя».       Дёрнув ладонь Гермионы на себя, Драко припал к её крови. Больно не было. И мерзко — не было. Только желание. Только чистейшая, ненасытная страсть. Похоть, бесстыдная, слякотная, кроваво-алая. Необузданная и разнузданная до потери себя. Они все перепачкались смешанной, вкусной кровью, рты зияли жуткими багровыми провалами. Они пили кровь друг друга. На глазах у Невилла, Ройстона и Дафны Гринграсс. На глазах у Гарри, — ох, святой Мерлин.       Под веками заплясали радужные пятна.       — Хватит дразнить её, Малфой, она не в себе, — низким хрипом буркнул Поттер и со всей мочи пнул решётку. На этот раз нос заполонила вонь жжёной резины. — Раз мы здесь, в логове Того-Кого-Нельзя-Называть, надо всё обыскать. Выбирайтесь оттуда.       С видимой неохотой Драко оторвался от Гермионы и, с лаской проведя ладонями по её бокам, усадил её прямо. А потом рывком приподнял Тео — за воротник. Тот треснул и порвался до середины груди.       — Сидеть можешь, Нотт? — грубо.       — А ты ослеп, Малфой? — лязгнул в ответ Тео.       Будто и не было этого мистического, разрушающего любую мораль единения. Этой карусели под веками, фейерверка в висках.       — А идти?       Вместо того, чтобы продолжать перепалку, Тео упруго вскочил на ноги и с выражением крайнего высокомерия на лице прошёл сквозь прутья решётки. По-царски. Гермиона поднялась не так грациозно, цепляясь за руки Драко как за ветки дерева, но, тем не менее, вздёрнула подбородок и тоже рискнула пройти. Прутья послушно раздвинулись. Никаких препятствий. Никакого палёного шипения. Гермиона врезалась прямо в объятия взъерошенного, потного Гарри Поттера. Он что, не мылся со дня побега?       — Миона.       — Гарри.       Все фразы, что Гермиона заготовила на случай, если они с Гарри всё-таки встретятся, разом вылетели стрелой куда-то в сторону бескрайнего неба, которого из подземелья ни за что не увидишь. Поттер прислонился лбом к её лбу, надавил, и его глаза, родные, зелёные будто лесная трава в предутренней летней тени, поглотили её. Голова кружилась и кружилась. Как всё внезапно. Гарри… такой свой и не свой. Он бросил её на плац амбиций Бруствера, буквально швырнул на растерзание. Он вернулся за ней в логово Волдеморта. Он — и Драко.       О, Мерлин, — разрядом молнии в черепе — Драко! И… Тео. Отпрянув от Поттера, Гермиона оглянулась. Оба слизеринца нахмурились, и Нотт всё с той же кровавой улыбкой, с ямочками на щеках процедил:       — Блядские лучшие друзья. — И сразу: — Эй, Лонгботтом, ты там не откинул копыта? Драко, не будешь ли ты любезен наколдовать нашему фокуснику-травологу Реннервейт и перехватить контроль над Империусом от моего упёртого предка?       У них под ногами Ройстон замычал.       — Только потому, что ты столь вежливо просишь, Теодор, — в сухом тоне Драко проглядывались трещинки сарказма. Он лишь щёлкнул пальцами, без слов, и Невилл, с синяком на скуле, неуклюже встал. С кряхтеньем. Невилл похудел, вдруг осознала Гермиона. Истощал. В этой мантии целителя он походил на жердь. Или на богомола. Гарри только и мог глазеть на тихого, покорного Невилла, как на сбрендившее привидение. А тот даже не показал, что, в свою очередь, узнал Гарри. Волшебная палочка болталась у него в руке будто ссохшаяся иголка на пожухлом кедре. Правой, чёрной рукой Гарри потёр подбородок, и у Гермионы мелькнула догадка… Острая, важная. Впрочем, некоторые озарения лучше оставлять при себе.       Она прикусила язык.       — Проведи нам экскурсию, Лонгботтом, — сжато приказал Драко. — Доложи. Сколько истинных приспешником Тёмного Лорда жаловали своим присутствием славный Мракс-мэнор, а особенно здешнее подземелье?       — Чаще всего сюда заглядывает лорд Рабастан Лестрейндж, он воспитывает пленниц. Он же их и отбирает для, для… Он, он… — Невилл запнулся, его бесцветное лицо исказилось в гримасе, изо рта выступила пена, и Гермиону прошибло страшной правдой. Невилл… он же видел всё. И не помог — никому. Бедные девушки. Выходит, Пожиратели опять нырнули в яму насилия? Они не терпели грязной крови, презирали грязнокровок, но не брезговали насиловать их, Мерлин… В горло плеснулась желчь.       — Достаточно, я понял, — ровно оборвал метания Невилла Драко. — Кто ещё?       — Лорд Корбан Яксли и лорд Торфинн Роули заглядывают значительно реже. И два раза приходил лорд Антонин Долохов. Но он не трогал пленниц. Только изучал их кровь. Которую я собирал по его поручению.       Поручению, как же. Разлюбезному.       — Кто в подземелье и в особняке прямо сейчас?       Невилл пожал плечами, будто его вздёрнули на канатах.       — Кроме вас и лорда Ройстона Нотта сегодня в подземелье не должно быть никого, но я не уверен.       — А Лерой Макнейр? — влез Тео. — Тощий такой и высокий брюнет, с мутными глазами. Но лицо благородное, острый нос и скулы как у вампира после обеда.       Невилл снова пожал плечами.       — Нет, Макнейра я ни разу не видел. Ни старшего Уолдена, ни того, кого ты описал.       — Я сейчас наброшу на всех, кроме тебя, чары сокрытия, — снова заговорил Драко. — Иди к другим камерам не торопясь, но и не мешкай. Мы последуем за тобой.       Гермиону обволокло магией Драко, и все двинулись вперёд, во тьму за поворотом. Они шли и шли по коридору. На самом деле коридор был не широк и не узок. Обыкновенный коридор в заурядной темнице, сырой и затхлый, с незамысловатой кладкой из мшистых древних камней, местами плешивых и словно изъеденных короедами. Гермиона шла между Драко и Тео, за Тео, шумно дыша, следовал Гарри, а за ним едва ли не по воздуху волочились блёклая Дафна и злющий как тролль Ройстон. Заклинание Драко смутило её. Вроде какой-то прозрачный пузырь? Да, их стало не видно, но Гермиона не улавливала подспудного флёра опасности, тех самых гадких мурашек, когда страшишься, что тебя вот-вот раскроют и распотрошат. Выходит, Драко скрыл всех иным способом, не тем, что Гермиона изучала по талмудам с боевыми вывертами?       В любом случае, они шли гурьбой, мелкими шажками, в тесноте и напряжении.       — Драко, нас слишком много, — шепнул Тео едва слышно.       — Знаю. Предлагаешь мне убить Гринграсс и твоего отца?       Разумеется, Малфой запросто мог это устроить.       — На Гринграсс мне плевать. Отец способен выкинуть коленце. Он не смирится с проигрышем и унижением, никогда. Ясно же, он знает это место как свои пять пальцев, а мы нет. И Лонгботтом не изучил подземелье настолько же хорошо, я уверен. Тут наверняка туча ловушек.       — Так что ты хочешь, Нотт? — дразняще уточнил Драко. — Мне убить его? Твоего отца. Я уважу твою просьбу.       По тому, как Тео стиснул кулаки, как вдавил ногти в ладони, Гермиона поняла, сколь велико искушение.       Коридор всё не кончался. И пока больше не встречалось ни камер, ни пленниц. Может, они в лабиринте?       — Нет, Драко. Не здесь. И не сегодня. И не ты убьёшь его, — Тео тоже приказывал, сурово и беспрекословно. — Нужно сперва вскрыть его мозги.       — Как скажешь.       Позади Гарри усмехнулся.       — Вы перемалываете кости Ройстону и Гринграсс как парочка старух, которые сидят на лавке рядом уже сотню лет и грызут семечки беззубыми ртами. Я держу их обоих, но могу и вырубить, а потом левитировать их тушки. Это проще всего. Что скажешь, Малфой? Шарахнуть?       Гарри с ним советуется?       — Погоди, Поттер, вдруг нам понадобится задать ещё вопросы.       Брови Гермионы взлетели чуть ли не к макушке.       Надо ущипнуть себя, да посильней. Это дивный, но траурный сон, не иначе. И это самый спокойный и учтивый разговор между Поттером и Малфоем на памяти Гермионы. Разговор, а не лай собаки в ответ на шипение кошки. Гермиона шагала как по вате, и не могла отделить рая от ада. Ступни протестовали, пол был ледяной и в рытвинах, а Гермиона — босой. И, как по заказу, её ноги окутало смягчающим заклинанием вкупе с согревающими чарами.       — Я бы понёс тебя на руках, дорогая, но руки нужны мне свободными, — негромко произнёс Драко. — Потерпи ещё чуть-чуть, ладно?       Она не верила своим ушам.       — Э-э… Конечно.       Покладистый Драко ужасал. Пусть под чарами согрева, от него всё равно полз мороз по коже. И в то же время Гермионе не терпелось наброситься на него, совершенно голого. Оплести его руками и ногами, крепко-крепко, потереться промежностью о его торс, измазать в собственном возбуждении, раствориться в нём. Ощутить в себе его наказывающие толчки. Разворот плеч Драко, его гибкая походка хищника привлекали и соблазняли, особенно когда Гермиона плыла в коконе из смешанных запахов Драко и Тео. Их общий аромат терзал её. Губил. Совращал. Лишал здравого смысла, напрочь. Невилл встал столбом и кончиком древка неуклюже указал на массивную дверь. Драко не замедлил с Аллохоморой. Скрип, клубы спёртого пыльного воздуха, Люмос. Вскрик — низким раненым тоном. У Гермионы подогнулись ноги, но Тео успел схватить её за шею сзади, стиснул пальцами затылок. Гермиона стукнула кулаком себя меж грудей.       — П-п-па… П-па-па?       Он, отец, сидел… там. Там. В глубине.       Там сидел её родной отец. Не мистер Венделл Уилкинс, а… папа. Святая Цирцея, что… что это? На отце всё ещё болталась рубашка, что когда-то сверкала кипенно-белым воротничком, а теперь превратилась в половую тряпку. И он был одет в тёмные брюки, без ремня. Оксфордские туфли любимого фасона с дырчатым узором, красновато-коричневого цвета, о коем Гермиона могла только догадываться: настолько грязной и изгвазданной была выдубленная кожа. Смотреть в глаза-щелки постаревшему отцу было странно. И неуютно. Вот сейчас мистер Грейнджер обрушит на неё свой строгий взгляд, и ей — хорошей дочери, самой лучшей, самой послушной дочери в мире — придётся лепетать и оправдываться. Отец Гермионы согнулся в три погибели и закрыл голову сбитыми руками. Мерлин… какого чёрта?       Это её вина.       Да, да. Целиком и полностью её вина. Ей следовало придумать план покручёнее, не просто другие имена для родителей, и другое, другое… Надо было разделись их насовсем, так? Отправить с Богом в разные части света. Но мама и папа любили друг друга. И, очевидно истерзанный Круциатусом отец, до крайности грязный, костлявый и сгорбившийся в углу — полностью её вина.       Она всхлипнула.       — Гермиона? Это ты?       Голос из детства ударил по перепонкам. Низкий баритон, не суровый, а чересчур шёлковый, с нотками неверия. Драко развеял заклинание отвода глаз, Гермиона вырвалась из хватки Тео и ринулась в глухую камеру без окон, без решёток, без намека на хоть какие-то удобства вроде соломы вместо постели или ведра. Отец убрал от лица руки, но щурился, пряча глаза от света. Драко понятливо приглушил Люмос.       — Отец, отец, — исступлённо бормотала Гермиона, цепляясь за худощавые плечи. Он пах отвратительно, гнилыми нечистотами и прелой мочой, но какая разница. Он вспомнил её. Немыслимой ценой, отец её вспомнил. Он тоже всхлипывал и непрестанно шептал ей на ухо.       — Гермиона, тыковка моя сладкая. Живая. Я уж не чаял…       Она не услышала, но почувствовала за спиной тяжёлые шаги Драко.       — Пора. Мистер Грейнджер, вы способны идти?       Отец попытался было встать, вместе с Гермионой, но оба шатались точно пугала на ветру. Тогда на помощь пришёл Тео.       — Гермиона, отойди. Я поддержу его, родная.       — Благодарю за рвение, молодой человек, — вдруг вспомнил о своём взыскательном характере отец. — Вы кто? Пожиратель смерти? Если так, то…       Он что, серьёзно?       — Да разве это важно? Папа! — нетерпеливо перебила Гермиона. По спине бежали мурашки — её чуйка пробивалась наружу вот такими змейками энергии. Надо убираться отсюда. Срочно. Отец истощён, и всё вгрызается в гордость. И тут же Гермиона отвернулась, с ожесточением прикусила щёку изнутри. Отца пытали. Он вспомнил её, Гермиону — значит, его чудовищно пытали. До той степени, что он её вспомнил. Иначе Обливиэйт не снять. Отец назвал её тыковкой, словно в яслях, всемилостивая Цирцея. Хотя он всегда вытягивал властные губы в нить, стоило Гермионе помянуть всуе великих волшебников и волшебниц. Вера отца и мамы была иной. Праведной.       Скулы, шея и грудь запылали.       — Да, мистер Грейнджер, я Пожиратель, я в Ближнем кругу Тёмного Лорда, как и Драко, — с апломбом признал Тео. Разве что поклон не отвесил. — Вы помните Драко? Вы же провожали Гермиону на вокзале Кингс-Кросс, правда? Его фамилия Малфой, вы наверняка не раз слышали её от Гермионы, когда она начала учиться в Хогвартсе. Драко был мелким мерзавцем, и он проходу ей не давал своими издёвками. Ну а теперь он жених вашей дочери. Крайне выгодная партия, скажу я вам, Малфои богаче любой королевской семьи. Ну а я… Я — Теодор. А вон там пыхтит мой отец, лорд Ройстон Нотт. Фанатик чистоты волшебной крови. Превосходный образчик Пожирателя смерти.       Они по-прежнему топтались на месте. Отец Гермионы щурился и моргал, его запавшие глаза слезились. У Гермионы саднило скулы. Вдруг Тео ляпнет про то, что и он её, её… не жених, а гораздо ближе. Любовник и родственная душа?       — А мистер Лонгботтом? — заскрипел её отец.       — Ах, этот… Не беспокойтесь о Лонгботтоме, мистер Грейнджер, молю вас. Он ни драккла не соображает, он под заклятием подчинения.       — Чьим?       — Драко, кого же ещё.       Отец хмыкнул.       — Мистер Лонгботтом был добр ко мне. По возможности. Он друг моей дочери, когда этот ваш Драко Малфой, хм...       Драко, Драко… Драко вёл из всех на поводке, как пастух стадо овец. Оберегал своей выносливой и терпеливой магией. Ни мига Гермиона не могла больше терпеть этого чванливого трёпа.       — Папа, — рассудительным, треснутым голосом призвала она. — Нам бы поторопиться. Все разговоры и выяснения отношений — после.       Если они выберутся из этой передряги, Гермиона готова вымаливать прощение хоть на коленях, пусть отец и никогда не пестовал уничижение.       Они двинулись дальше.       И отец… замедлял их. Сильно. Отец ковылял вместе с Тео, который поддерживал его за талию. Позади Гарри тихонько пробормотал, что счастлив видеть мистера Грейнджера вновь. Мол, Рон будет в восторге.       О Рональде Уизли так трудно думать сейчас.       — Далеко ещё, Лонгботтом? Где тут кабинет или что-то подобное? Ты видел там сейф? Ты должен достать волшебные палочки Гермионы и Тео. И ключи от наручников. — сыпля указаниями, Драко уже рычал и раздувал ноздри. Перед ним Невилл всё больше спотыкался. — Ну? Здесь у них не подземелья, а блядская головоломка.       Да, не в масть подземельям Малфой-мэнора — угрюмым, но рубленным топором, вовсе не похожим на остальную часть родового особнякам Малфоев. Из осторожности, щелчком пальцев Драко опять скрыл из всех, кроме Невилла. Нервы Гермионы были натянуты до предела. Все инстинкты вопили ей бежать как от Адского пламени, но как? Драко и с Гарри пришли их вызволить, и Гермиона зависела от доброй воли и магии обоих. К тому же теперь с нею отец. Запытанный донельзя отец, которого нужно срочно искупать в море Эпискеи Максима.       Драко управлял своей магией щелчками пальцев. Без того, чтобы выкрикивать заклинания вслух. И, кажется, щелчки были прихотью — Драко запросто мог обойтись и без них. Но Гермионе всё равно пока нужна её палочка, старшие руны и голос. К тому же нельзя оставлять память у свидетелей, а Ройстон и Гринграсс хоть и связаны магическими верёвками, но пребывают в здравом уме.       — Вот они, — шепнул Нотт.       Клетки, клетки, клетки… подсвеченные магическими шарами. А за ними — молодые ведьмы, унылые и потрёпанные. В красивых платьях напыщенных фасонов из эпохи то ли Регентства, то ли королевы Виктории. У каждой пленницы в клетке стояла кровать, хотя бы. Но это не делало несчастных жертв Пожирателей ни на крупицу счастливее. Гермиона шарила по лицам, стараясь найти хоть кого-то знакомого. Почему-то внимание привлекла миловидная блондинка с округлым, как у куклы Барби, ртом-бантиком. Может, оттого, что она сидела вплотную около решетки и причмокивала искусанными губами. Или потому, что платье на ней было откровенно непристойным, из полупрозрачного красного кружева, вырез на нём спускался столь низко, что проглядывали бордовые соски. Гермионе пришлось настойчиво напомнить себе, что блондинка не сама выбирала себе наряд. Не сама распускала свои бледные шелковистые волосы, острые кончики которых мило вились вокруг осиной талии.       — Лонгботтом, выполняй поручение. Живо, — приказал Драко.       Тот послушно двинулся мимо клеток. Блондинка встрепенулась.       — Мистер Лонгботтом, вы не заглянете ко мне? Кажется, у меня царапина на животе, около пупка, — пожаловалась она с придыханием в голосе.       Драко поморщился, и Гермионе вдруг почудилось, что ему не по себе. Ей тоже стало не по себе. Они попали в бордель Пожирателей. Как освободить всех? Как открыть клетки, если на решётках нет замков? Аппарировать совместно всем сразу — получится? А если тут антиаппарационные чары? Да как пить дать. Но тогда Гарри и Драко не пробрались бы в Мракс-мэнор, а им ведь каким-то чудом удалось. Гермиона попозже обоих подробно расспросит. Драко шагнул назад, развернулся к ней всем корпусом. Всмотрелся, всверлился в неё широко распахнутыми глазами, Гермионе показалось, что Драко принуждал себя не отводить взгляд.       — Я слышу, как колёса вращаются у тебя в голове. Расслабься, любовь моя. Мы с Поттером вытащим вас отсюда.       — Всех? — надавила Гермиона.       И сама же сжалась в комок.       Если вызволить всех поголовно, Волдеморт мгновенно поймёт, что его тайное убежище со складом грязнокровок раскрыто. И может случиться новая резня. Не с мятежниками. С Орденом Феникса — если Бруствер наконец-то вспомнит, за чьи идеалы они бьются.       — Дорогая…       Хлопок, вспышка — перед клетками возник Рабастан Лестрейндж.       — Ей, Сафер! — развязно пробасил он. Гермиону передёрнуло. Элис тут? Рядом? Снова кружева, пучки волос, намалёванные лица. Элис — в камере? И впрямь, в самой дальней. Забилась в угол. Тяжелой поступью Рабастан двинулся к ней. — Роули так и не вернулся, — с ухмылкой протянул он. — Всё ищет твою подружку, да никак не сыщет. А то как предложишь оправдываться перед Лордом? Ну, Торфинн слишком уж нежничал с ней. Так и не трахнул.       Время увязло в стуке пульса.       Стиснув челюсть, Драко рывком прижал Гермиону к себе. Она зубами вцепилась в пуговицы на его мантии, лишь бы не завыть. Молчать. Молчать. Как можно?..       Она бы предпочла оказаться в Шеффилде, в самом центре кровавой бани, а не здесь. Не видеть отца таким сломленным, и в то же время не сломленным. Что отец пережил… у Гермионы резало желудок от малейшего образа, от того, что отец, как и она когда-то, корчился на полу, скулил, выл и орал. Молил ли он о пощаде? Уверял, что он ничего не знает? Не знает никакой Гермионы Грейнджер…       Благими намерениями вымощена дорога в ад. Говорят, в аду жаришься на раскалённой сковороде. Но Гермиона застряла в вечной мерзлоте, и не имела права выдать себя даже крупной дрожью.       Шаркающие шаги возвестили возвращение Невилла, у которого в руках были зажаты три палочки. Помимо лонгботтомовской, Гермиона узнала свою палочку и палочку Тео.       Она испустила вздох.       Зарылась в Драко как в страус — в песок. Головой.       — Лонгботтом? — недовольно взревел Рабастан. — Какого тролля ты здесь шляешься? Что-то ты в последнее время всё куда-то исчезаешь. И чьи это палочки у тебя?       Мир завертелся.       Рывком, за долю секунды Драко выбросил руку назад. Щелчок — Рабастан как трухлявое бревно повалился на пол, заорал, но из сморщенного горла не исторглось ни звука. Драко молниеносно накинул на него Силенцио и тоже связал крепким Инкарцеро. Однако этого было мало. В любое мгновение к Лестрейнджу могла подоспеть подмога. Драко всё так же не смотрел на Рабастана. Не смотрел ни на кого из связки подчиненных его воле. Ни на Гарри. Ни на её, Гермионы, отца, ни на Тео. Он стиснул плечи Гермионы.       Деликатничал с ней — тоном, мурчащим и тихим.       — Любовь моя, мы сейчас не сможем освободить их всех. Мы должны оставить пленниц тут, иначе разразится хаос, ты сама догадываешься. Для битвы слишком рано. Мы не готовы. Ты слышишь? Поняла меня?       Гермиону трясло. Она мотала головой как сумасшедшая.       Ведь Драко Малфой всё может. Может разорвать своего дядю Рабастана на ошмётки, может изрезать на лоскуты, а может взять и высосать древнюю чистокровную магию, превратить в Рабастана в истлевшую мумию. На войне Драко шёл сквозь битвы как смерть с длиннющей косой. Разил всех вокруг, без разбору, Орденцы так и не придумали, как его изничтожить. Любой, кто и впрямь пытался, умирал сам.       Гермионе чудилось, что Малфой именно её сейчас раздирает в клочья.       Вздох. Драко куснул её за губу и отпрянул.       — Мы оставим их здесь, и всё же поможем. Ты поможешь, мы наложим на них всех противозачаточные чары. Они хуже зелья, конечно, зато всё равно хоть какая-то защита. И я пущу Круцио в Рабастана, направленное по лобку, такое мощное и безжалостное, что этот урод не сможет ни с кем… Ты поняла?       Она уронила глаза в пол, но…       Внезапно Гермиона не могла сделать ни вдоха. В лазарете она никогда не проверяла, однако что, если?..       Выдох.       — Ты… ты… ты говоришь, от Круцио может… можно потерять… — проклятье, она не в состоянии выговорить несколько очевидных слов. — Потерять… способность…       Но Драко понял её, каким-то шестым чувством.       — Направленное может лишить волшебника или ведьму способности заниматься сексом. Ни желания, ни, прости Салазар, стояка или трепета в низу живота. Нужно только знать, куда направить луч и как. Точечно. Меня научила, — тут Малфой на секунду отвёл глаза, — моя тётя.       Он опять поморщился.       «Может, может, может».       Выдержка всё-таки разлетелась вдребезги. Гермиона содрогнулась всем телом, так, что зубы начали отбивать чечётку. Втиснулась лбом Драко в грудь — как тараном. Мысленно залепила себе оплеуху. У них нет времени на жалость к себе, на слабость, на эгоизм — на осознание того, что сама Гермиона…       — С тобой Беллатриса не поступила так, — мягко, только для неё шепнул Драко. Её окутало тепло его дыхания. — Она не собиралась оставлять тебя в живых и просто истязала ради своего удовольствия. Этот шрам — ей не терпелось искупаться в водопаде твоих воплей, только и всего. К тому же Беллатриса была в ужасе, что если вы пробрались в хранилище? Она ведь тогда себя и выдала. Но она не тратила силы на то, чтобы сделать тебя бесплодной или фригидной, Гермиона. Резона не было.       Вдох. Выдох. Вдох.       Это лишь шрам. Просто военный шрам, коих тысячи на чересчур молодых телах. Гермиона не первая и не последняя, вон сам Драко тоже исполосован Сектумсемпрой и заклеймён Тёмной Меткой. Привилегия черепа со змеёй обернулась ироничной трагедией для Малфоя, для всех Малфоев.       Хватит, да?       «Была не была, Беллатриса умерла».       К тому же Драко сам убедился, что Гермиона вполне себе… воспламеняемая. И плодовитая, иначе бы предки Малфоев отвергли её.       — А другие? А отец? Невилл?       У Гермионы по-прежнему стучали зубы.       — Разумеется, мы заберём твоего отца.       — И Невилла, — настырно вставил из-за её спины Гарри.       Драко свёл брови к переносице, но коротко кивнул. У них с Поттером до сих пор не вспыхнуло ссоры, ни одной перепалки. Сказать, чтобы это невероятное перемирие смущало — ничего не сказать. Гермиона оказалась в полном тупике.       — И Лонгботтома, — с нажимом подтвердил Драко. — Так уж и быть, Поттер. Сделаем так, что Тёмный Лорд заподозрит в помощи сбежавшим кого-то из здешних, подставим их. Верно мыслю, Нотт?       — Гермиона, родная, Драко прав, — любовно подтвердил Тео.       Пленные ведьмы стадом сгрудились у решёток, но не касались их, по-видимому, наученные горьким опытом. Они явно не слышали голосов спорящих благодаря предусмотрительному Муффлиато Драко. И, конечно, не видели их. Не знали, кто пробрался в Мракс-мэнор, да и не знали, что они в родовом логове Волдеморта. Но Рабастан валялся перед ними — на полу, связанный, трепыхающийся и немой. Униженный донельзя. А Невилл топтался на пятачке как марионетка.       — Где ключи от наручников, Лонгботтом? — рявкнул Драко.       — Сейф заперт, ключей нет, — последовало равнодушное бормотание Лонгботтома. — Палочки Гермионы и Теодора лежали в другом, рядом с образцами крови, которые я храню для Антонина Долохова. Я принёс палочки.       Нотт грязно выругался.       Гермиона почувствовала, как железные обода на запястьях впиваются ей в кожу. Драко направил на них своё древко.       — Финималедикциум.       Струя магии устремилась к браслетам Гермионы, оплела их, замерцала, но бессильно опала, не расстегнув замка. Что ж, стоило попытаться, но не стоило уповать на успех. Долохов все-таки был гением. И у Гермионы внутри будто что-то оборвалось. Что-то зыбкое, как нить надежды. Плечи ссутулились, а голоса пленниц превратились в какофонию звуков, кваканья, кряканья, истошных криков Банши. Она покачнулась, но Драко не дал ей рухнуть. Он держал её левой рукой, по-прежнему твёрдо и непреклонно. А правой сжал предплечье Нотта.       — Я вынужден прибегнуть к крайним мерам. Я всё верну, клянусь. Нотт, обними Гермиону и не отпускай. Поттер, возьми мистера Грейнджера и отойди на два шага. Лонгботтом, палочки сюда, живо.       Без пререканий Тео передал отца Гермионы Поттеру, а сам крепко обнял Гермиону, вжался животом ей в спину, окутал руками. Понюхал её.       Интимно — при Драко.       Теперь взгляд Драко сверлил их Тео в упор. Он облизнул губы и ухмыльнулся по-звериному, с жадностью, с алчностью и таранящей властью. Раскрылся, во рту мелькнул язык. Между ловкими пальцами затанцевали все три древка. И Гермиону потянуло — к нему, к Драко. От ложбинки между грудей, от того самого сокровенного местечка, где таится душа и пляшет пламя магического ядра, из неё вырвался невидимый свет, и в то же время через неё проносился свет Тео. Спину пекло, ломало от того, что Тео притиснут к ней вплотную, скелетом, всеми костями таза и рёбер, а Драко впитывал огонь их обоих своим могильным холодом. Она чувствовала, что истаивает, иссушается и рассыпается в пыль, что её магия свободно плывёт к Драко, без сопротивления.       «Я сейчас умру».       «Нет, любовь моя. Я всё верну, я же поклялся, тебе и Тео. Вам тоже нужно проникнуть в его разум, я покажу».       Сквозь резь в глазах Гермиона каким-то внутренним, потусторонним зрением разглядела, что Драко направил все три древка на Ройстона Нотта, про которого она почти забыла.       «Легилименс», — колыханием перышка.       Губы Драко совсем не шевелились. Зрачки… зрачки замерцали. А затылок Гермионы опалило тёплым выдохом Тео. Его сердце колошматило ей лопатки. Нити памяти, такие родные Гермионе, переплетались с бусинами мыслей. Крупными, мелкими, бисерными. Она чавкала и давилась сахаром, горстями сахара, не приторного, но необыкновенно сладкого. Слияние всех троих, смекнула Гермиона. Всегда как самый изысканный десерт, солёный шоколад неповторимого, сводящего с ума вкуса.       Драко легонько дунул на что-то смутно похожее на пузырчатую изгородь. И Гермиона с разбегу нырнула в память лорда Нотта.       — Вы следили за моим сыном.       — Не следила, милорд. Я за ним слежу.       — Хм… накопали что-то, чего я не знаю?       — Осторожно, мисс Гринграсс. Повелитель карал Круциатусом и за более безобидные мысли, — скучающе, скупо и сухо.       Гринграсс пожала плечами, отчего мантия с левого плеча… спала вниз, оголив худую ключицу. А она привлекательна.       — Вряд ли Тёмного Лорда заинтересует моя скромная персона, милорд. Пока он не поймёт того, что мне известно о вашем сыне.       — Довольно прелюдий, — Нотт сузил глаза в щёлки.       — Тео целовался с грязнокровкой, — У Гринграсс восхитительные глаза, колкие… голубые. Не нефритовые, не проклятые.       — С которой? — Нотт вздёрнул в издёвке бровь. — Их развелось нынче в Хогвартсе больше, чем тараканов в захудалом сиротском приюте.       И ударил ей по мозгам.       Как безмолвный тысячетонный колокол. Раскалённый добела. Ройстон не скрывался. Что ж, Дафна показала… Ночь после бала в Хогвартсе, и два стройных тела на фоне серебристой луны. Высоко — на Астрономической Башне. Она не слышала, что Тео шептал этой поганой грязнокровке Грейнджер. Однако видела — безошибочно видела! — как дрянь Грейнджер медленно обернулась, и Тео впился ей в рот жадным отчаянным поцелуем. Искренним поцелуем… А потом Дафна до крови прикусила губу и сползла по стене на пол. Но, конечно, её никто не заметил.       Какая мерзость. И какая удача.       — Хм. Значит, мой Тео закрутил шашни с мисс Грейнджер…       Ни капли негодования в тоне.       — С будущей миссис Малфой, которой Грейнджер вскоре станет по приказу Тёмного Лорда. Не уверена, что Повелителю понравится поведение Тео.       — Так идите доложите ему.       Чудовищное предложение, но Ройстон привык играть по-крупному. Пусть риск осядет у Гринграсс в лёгких.       — Не хотите, — кивнул он. Гринграсс не удивила. — Вы алчете возмездия, но не смерти. Мечтаете держать Тео на поводке.       — Мне не по нраву мысль связаться с каким-то полукровкой, не говоря уж о грязнокровом слюнтяе. Я выбрала Теодора. И я его получу, милорд. Любыми путями, понимаете? Даже через вас, да хоть через ваш член. — Ох ты ж! Ройстон заёрзал. Бестия, ему по нраву такие. — И то, что вы увидели сейчас в моих мыслях, лишь вершина айсберга. Крупица того компромата, что я раскопала.       Компромата?       В этот раз колокол в её голове зазвонил. Дафна вскрикнула и накрыла уши: показалось, что лопнули виски. Ройстон срезал слои её памяти ментальным ножом, не особо заботясь о комфорте жертвы. И что он там видел?       Совятня.       Совятня.       Совятня.       Печатные буквы, жалобы этой дряхлой прабабке, Пифии из рода отчего-то до сих пор не издохших Певереллов. Забавные измышления о смысле бытия, и вдруг — о Грейнджер. Тео так и не догадался, что ловил Дафну за слежкой лишь если она сама того желала.       Это сложно. И опасно. И надо пресечь угрозу на корню.       — Присаживайтесь, мисс Гринграсс. Я распоряжусь о чае. Негоже с моей стороны заставлять вас стоять, когда мы обсуждаем щепетильный вопрос жизни или смерти моего сына.       Дурака недалёкого.       Как всегда, Ройстон достойно держал удар. Расцепил пальцы, раздвинул ноги. Расслабился. Дафна присела в соседнее кресло, и теперь была повёрнута к Ройстону полубоком.       — Благодарю за любезность.       — Конечно.       Ройстон дождался, когда расторопные эльфы подадут чай с листиками мяты, как и любила Дафна. Поставят на столик вазочку с её обожаемыми миндальными пирожными. Она такая дикая, и такая предсказуемая, аж тошно. Прищёлкнул пальцами, возводя заглушающие чары вокруг обоих кресел.       — Вы никому не скажете. — Приказ. — Вы ничего не предпримите, пока я не решу, какие воспитательные меры применить к моему непутёвому сыну. Разве что хотите, чтобы Теодор необратимо пострадал?       — Моё молчание, милорд, стоит дорого. При всём уважении. К тому же речь идёт не только о Тео. Речь идёт о чести и добродетели древнего, благородного, чистокровного рода Ноттов. А ваш род падёт, если Тёмный Лорд…       — Несколько писем ещё ничего не доказывают.       — Хотите больше доказательств?       Он хотел её трахнуть. И трахнет.       — Вы правильно меня поняли, мисс Гринграсс. Я ценю вашу заботу о роде Ноттов. Чтобы предотвратить катастрофу, мне нужно понимать, сколь она ужасна. Вам ясно? Кроткий кивок. На неё повеяло не жаром — бризом.       — Я в долгу не останусь, поверьте, — мягко, ласкательно. — Слово Нотта.       Дафна Гринграсс спала с Ройстоном Ноттом, чтобы найти управу на Теодора. От Теодора в затылок Гермионе ударила волна брезгливости и презрения, но не яркая, а разбавленная в море равнодушия. По большему счёту Тео было плевать. Драко плавал в мутных водах недавних встреч Ройстона с разными волшебниками, нашёл, как тот докладывал Волдеморту о «грязном секрете» — так оба называли подземелья Мракс-мэнора вместе с пленными маглорождёнными ведьмами. Как Ройстон делился с Повелителем о том, что лорд Гринграсс тайно владеет алмазными копями. Тео лишь хмыкнул у Гермионы и Драко в голове, пока Драко перебирал повседневную жизнь Ройстона точно колоду краплёных карт.       А потом Тео потянул вожжи на себя.       Именно в руках Драко пели и сплетались потоки магии от всех трёх волшебных палочек, Драко вскрыл мозг Ройстона, однако теперь Тео творил тонкую и острую легилименцию. Он работал точно, столь точечно, что Гермиона с трудом различала, куда Тео метил. В глубину, сквозь месяцы и года, сквозь десятилетия. С методичной неутомимостью Тео цеплялся за разговоры Ройстона с Волдемортом. Интриги, совещания, коварные планы, золотые галлеоны. Ложная забота о маленьком Теодоре, херувиме с колдовскими омутами, коего Волдеморт наставлял всячески пестовать и беречь. Мол, дар юного Нотта столь редок, что о нём даже в летописях не помнят. И каждый раз Волдеморт настойчиво напоминал Ройстону не применять дар самого Ройстона на своём сыне.       Что ж за дар такой?       «Если вскроем секрет Ройстона, и он поймёт, то вскипит и сдохнет раньше времени. Родовая защита дара сработает. Дар открывается либо супругам, либо взаимно любимым ведьмам, родная», — стеснённо пояснил Тео, а Драко даже не возмутился, когда в голове услышал ласковое обращение Теодора к ней. Она не знала, что и гадать. Драко смирился? Ему всё равно? Но он ревновал, он даже бесился, он чуть не вырвал ей скальп, когда подвесил над пучиной ледяной воды Северного моря. Воля Тео, которую он направлял через Гермиону и Драко к Ройстону, слепила Гермиону солнечными лучами, только то было чёрное солнце, беспросветное, безнадёжное, безысходное. В камерах пленниц мигнул свет, и стало на порядок темнее. Глаза Ройстона напоминали ониксовые кристаллы, начищенные до блеска и мёртво-стеклянные. Он едва дышал. А Те продолжал безжалостно исполосовывать разум отца.       Внезапно Гермиона оказалась в уютном плюшевом кресле в какой-то рюшечной комнате со стенами, изрисованными изумрудными мазками вензелей. Сидеть было очень удобно, в руках согревался стакан с огневиски, и Гермиона поднесла его к губам. Горло зажгло огнём, и до чего ж ей нравилось это палящее ощущение. Оно, и чувство безграничного доверия и благоговения к тёмному могущественному волшебнику, что восседал в кресле напротив.       Бледная аристократичная рука с аккуратными полированными ногтями. Чёрная мужская сорочка под чёрной мантией. Знакомой мантией, символом врага — врага Гермионы, не Ройстона. Её размазало по полотну эмоций. Губы шептали Инсен… Инсенд… Инсенди… но мантия не воспламенялась, ведь Ройстон так лелеял это образ. Острый бледный подбородок, невероятной чувственности губы, не тонкие и не полные, привлекательные. Губы двигались, пока волшебник говорил что-то тихим голосом, словами-змеями, слегка надавливая на шипящие звуки. Крылья безупречного, прямого носа раздувались. А глаза… Тёмные и завораживающие, в них играла сама тьма — повелительница злых сердец.       «Твоя жена для тебя опасна, Ройстон», — наставительно увещевал Волдеморт.       «Но, Повелитель, она не посмеет ничего мне сделать. Колумбина могущественна, но не кровожадна, она воспитана в лучших чистокровных традициях и глубоко почитает меня».       «Тебе следует зачать с ней наследника, а потом, когда твой сын родится и оторвётся от материнской юбки, ты избавишься от супруги».       Вот так, ручейком витиеватых фраз, Волдеморт соткал судьбу семьи Ноттов. Разве у Ройстона не было выбора? Дар Колумбины его ужасал даже не до дрожи в поджилках, а до дрожи в самом магическом ядре. А что, если сам Ройстон столь запутался в её сетях, что и сам не постигал своей участи? Они поклялись никогда не воздействовать друг на друга, никогда не пудрить друг другу мозги, но что, если и клятва в памяти Ройстона — ложная? Он доверял Колумбине больше, чем самому себе, но не мог доверять своему чувству доверия. Он мог бы пробраться к ней в подкорку и выставить заслон её ментальному тарану, но разве он способен одолеть её? С её жуткими силами… Он верен ей, болезненно верен. Она — его величайшее счастье и глубочайшее горе.       Она такая одна. Одна единственная.       Со злой усмешкой Волдеморт наблюдал за потугами своего приспешника. И Гермиона поняла. Волдеморт зародил зерно сомнения. И, пусть Волдеморт развоплотился в конце Первой магической войны, ядовитое зерно проросло. Ройстон выполнил приказ Повелителя. А Тео остался сиротой.       Позади Гермионы Тео глухо зарычал и так крепко стиснул её предплечья, что Гермиона вскрикнула. Тогда Тео ослабил хватку. Он не щадил Ройстона, рвал его мысли, кромсал точно тупым консервным ножом, он весь словно горел и дышал так будто раздувал лёгкими кузнечные мехи.       «Я мог бы убить тебя на месте, мгновенно, — услышала Гермиона его свистящий шёпот. — Но это слишком милосердно для тебя, отец. И не я должен взмахнуть древком — за меня это сделает мама, которую ты так трусливо погубил».       Ройстон взвизгнул.       Время замерло. Тео сошёл с ума? Окончательно повредился рассудком? Он ведь осознаёт, что Колумбина давно мертва? Или нет? У Гермионы пересохло во рту, и она почувствовала, как Драко тоже насторожился. Но ничего не сказал, по-прежнему сосредоточенный на тройственной легилименции. Магическая сила тянулась к нему волной и выплескивалась обратно — к Гермионе и Тео. Туда-сюда. Туда-сюда. На сколько ещё Драко хватит?       — Надо подчистить, мы здесь наследили, — с леденящим спокойствием протянул Тео вслух. — Опросить девушек, а потом затереть всем память так, как нам выгодно.       — Но Ройстон ведь хвастался, что я не смогла вмешаться в его память, — напомнила Гермиона. Опасность провала нельзя игнорировать. Важна каждая мелочь, любой пустяк. Когда она сплетала нити памяти Ройстона в первый раз, новый узор выглядел безупречно. Сплошная лицевая гладь, без узлов. И что же? Ройстон взял и распустил его.       — Дар отца — магия распада. И отмены. Он любое заклинание может обратить вспять, любое проклятье, кроме, пожалуй, Авады. Ройстон жуток, если бы он попал на сражение вместе с Драко… Представь, ни одно Конфринго бы не сработало. Знаешь, почему он так долго меня не ловил? Я не лез к нему, не применял ни один из моих трюков.       — Тео, ты ж недавно предупреждал, что, если мы узнаем про дар Ройстона, он может умереть? И если допустить, что я, то есть мы, изменим его память снова… — Гермиона стухла.       Не убивать же Ройстона, в самом деле, теперь, когда Тео хочет прикончить отца позже и, видимо, совсем иным способом.       От Тео нахлынула волна самодовольства.       — А я поставил прозрачный заслон от следов ментальной магии. Щит. И, родная, я только что расколол Ройстона так, что он и ни сном, ни духом об этом. Мы все вместе раскололи. Деликатность триады, как тебе? Тонко, нежно, как скальпелем. Ты сильна, Гермиона, но тогда, у меня в мэноре, ты работала с его памятью одна. А сейчас мы сотворим заклинание Забвения втроём. Через Драко. Ройстон не устоит перед нашей мощью.       — Почему?       — Потому что магия создала нас троих, чтобы преодолевать чужие дары.       Триада. Гермиона на миг зажмурилась. В кожу словно впились тысячи иголок и впрыснули неразбавленную эйфорию. И правда… Весеннее равноденствие. Атриум. Фарс с помолвкой. Жизнь Гермионы, расколотая на до и после. Пляшущие золотистые буквы на лазурном потолке — как роковое пророчество, о том, что им троим суждено. Жизни Тео и Драко тоже раскололись на двое: на войну — без неё, Гермионы и борьбу — уже с рядом нею. В глубине души Гермиона подозревала, догадывалась о том, что они втроём предназначены друг другу, что им суждено слиться и разумами, и телами… с самого первого дня, когда её заставили произнести неискренние помолвочные клятвы Драко Малфою, а подле них стоял и улыбался гениальный, совершенно свихнувшийся Теодор Нотт.       Тело не лгало никогда.       Тело Гермионы впадало то в жар, то в холод. Покрывалось стыдными мурашками. Рвано дышало. Ломало голос до треска. Гоняло кровь по венам так быстро, что лихорадочный стук отдавался в висках. Тело млело, трепетно сжималось в ожидании ласки, тело выплёскивало из лона ту самую нектарную смазку, но…       Разум часто не понимал его кричащих сигналов — наотрез отказывался, причём нарочно. Таким образом разум Гермионы защищал свою хозяйку от потрясения и предательства своих гриффиндорских идеалов. От искушения забыть об извечной вражде. Однако, как водится, ведьма полагает, а магия — располагает. Странно думать, что Гермиона, Драко и Тео родились такими: настроенными друг на друга, как троеголосие истинной гармонии. Как самый совершенный в мире паззл.       — Сначала давайте проверим, кого именно здесь держат. Кроме Элис, — растерянно, но тем не менее ершисто настояла Гермиона. Ей просто необходимо выяснить, кого они здесь бросают на прозябание под Пожирательским гнётом. Кого обрекают на участь бесправных наложниц — Цирцея, что за гнусность!       Тео встал перед ними с Драко, закрыв обзор на камеры.       — Нам бы поспешить, родная.       — Без этого я не двинусь с места, Тео.       Драко хмыкнул, ухмыльнулся с видом, мол, какая предсказуемая прихоть для правильной Золотой девочки. А затем сплёл свои пальцы с её и, обогнув Тео, осторожно повёл Гермиону к клеткам. Позволил чарам сокрытия развеяться, но тут же набросил другие — простого отвода глаз. С Муффлиато на ступнях, чтобы заглушить их шаги, они медленно ползли вдоль камер, и Гермиона напряжённо вглядывалась в лица. Вот и блондинка, заторможенная, томная и какая-то неудовлетворённая. Все её жесты плавные и грациозные, танцевальные, с призванием соблазнить, совратить даже, с намёком, что она готова ублажать мужчину безустанно. Блондинка поправила кудри, манерно намотала локон на палец и закусила пухлую нижнюю губу. При приближении к Драко её спина выгнулась дугой, полные груди подпрыгнули. И напахнуло от неё какой-то густой фиалковой эссенцией. Но ведь эта блондинистая ведьма их не видит? Ни Гермиону, ни Драко? Голубые глаза скользили мимо, обтекали их, но всё равно… Ведьма будто насторожилась, когда учуяла добычу: ни дать, ни взять слепая Горгона Медуза. Драко был невозмутим в своих лучших традициях, но на какую-то секунду он заспешил. У Гермионы внутри всё оборвалось. Драко знал эту ведьму. Блондинку. Знал её тело… Груди, бёдра… Откуда к самой Гермионе пришло озарение? Слишком тесное сплетение разумов и сердец, не избавиться. В груди — горький, щербатый камень.       Мёртвый сад мёртвых камней.       — У меня был выбор, на собрании Пожирателей подставиться или поддаться на провокацию Лорда, дорогая. Если б я подставился, подставил бы тем и тебя. Всю нашу семью.       Люциуса и Нарциссу. А ведь Нарциссе нельзя волноваться, крепко-накрепко запрещено. Загнанный взгляд и бледные потные щёки и лоб — это не то, что Гермиона мечтала вновь увидеть на маме Драко.       — И что ты сделал? — униженно потребовала Гермиона.       Она втянула голову в плечи.       — Я не трахал её членом, клянусь Салазаром.       Шумный выдох. Гермиона отпрянула, но тут же впечаталась в Малфоя — ещё теснее. Ядовитое осознание, что у него был выбор без выбора, накрыло её каким-то затхлым облаком. Не было выбора. Равно как и у Гермионы теперь. Не устраивать же сцену ревности после того, как она сама отдалась Тео?       Она уже не понимала толком, куда и зачем идёт с Драко.       — Зная тебя и его, это Тео взял тебя, а не ты раздвинула перед ним ноги, — Драко не мог звучать более равнодушно.       — Ты ненавидишь меня?       Резко он повернул голову и пронзил Гермиону взглядом.       — А ты как думаешь, Золотая девочка?       Погладил её костяшки. Нежнейшей вкрадчивостью кончиков пальцев. И Гермиону вдруг отпустило. Они не на праздной прогулке в зоопарке, нет. Все эти ведьмы за решётками — жертвы, даже та блондинка, какой бы податливой она не была. Может, отдаваться добровольно — её способ остаться в здравом уме. Защититься от дичайшего насилия.       Вдруг Гермиона наткнулась на другие светлые пряди, на этот раз знакомые. Испустила шумный выдох. Наконец-то.       — Элис? Элис, это ты, Элис. Драко, — она настойчиво потрясла его руку, — дай ей нас увидеть.       Малфой остановился у дальней камеры.       — Это твоя Сафер? Мы ничем не сможем помочь, кроме противозачаточного…       — Элис — боевая ведьма, опытная, битая войной, она была в отряде мстителей Симуса. Она могла подметить важные детали. Дай мне с ней поговорить, хотя бы минуту, Драко. Потом она все забудет, как и остальные. Обещаю.       До чего ж тяжело. Драко сбросил чары отвода внимания, и Сафер тотчас же встрепенулась, а потом её огромные глаза впились в Гермиону. Она уронила челюсть на пол, попыталась было что-то воскликнуть, но Гермиона с немым отчаянием приложила палец к губам. И Элис тут же смекнула, подхватила мысли и молча покачала подбородком. Гермиона приблизилась практически вплотную к решетке. Он прутьев чуть ли не парило от жара. Элис тоже подошла, но, разумеется, не прислонилась. Измождённая и в то же время не сломленная. У неё в зрачках не было пелены дурмана.       Ясный разум, плененный, но не покорённый. И острая проницательность.       — Мудрое решение, Грейнджер. Спеться с Малфоем не на словах и клятвах, а на деле, — сухо отрезала она.       Сафер не растеряла своего мятежного духа.       — Элис… — одновременно с Сафер пробормотала Гермиона. — Как… как ты?       И тут же скривилась от своего вопиющего лицемерия.       Пока Гермиона наслаждалась удобством Башни Старост, пусть и по соседству с Драко Малфоем, Элис томилась в подземелье Волдеморта.       — Да вот, наслаждаюсь одиночеством. Вас двое? Вряд ли вы сможете вызволить всех нас, тем более что некоторые дурочки уже и не хотят на свободу. — Элис закусила губу, меж её усталых, старых глаз прорезалась морщина. — Послушай, Грейнджер. — Она пожевала губу, — Гермиона. Пожиратели работают с кем-то из наших, но с кем, я так и не смогла выяснить. Здесь обретается в основном сброд. Рабастан не большого ума, как и его мерзкий братец, про Петтигрю и вообще заикаться не стоит. Другое дело Роули, в нём проснулись романтические чувства.       — Что?       Гермиона хихикнула.       Бред какой-то.       Она нервозно потеребила мочку уха. Элис что, шутит? В этом жутком месте? Наверное, так она справляется со… со всем. В животе и вниз по позвоночнику Гермионы поселилась неимоверная тяжесть, и на этот раз Драко был тут ни при чём. С отвисшей челюстью Гермиона слушала рассказ Элис.       — Похоже, Роули втрескался в нашу Уитворт. По самые лопоухие уши. Носился с нею как с писаной торбой, ты даже представить себе не можешь. На завтрак сырный омлет и клубника в сливках, на ужин перепёлка со спаржей, пышная перина вместо обыкновенного матраса, — всё только ей одной. И Роули дико бесился, когда Джулию уводили. Он был заворожён её волосами, не знаю, помнишь ли ты Джулию, у неё коса ниже талии, цвета воронового крыла, толстая такая. И глаза огроменные чёрные. Роули слюни на неё пускал, но отчего-то не трогал, а после того, как нас куда-то водили… Я не помню вообще, куда, стёрли память, скорее всего. Так вот, Роули как с катушек съехал. Часами сидел возле её камеры и вздыхал, просил прощения. А потом каким-то образом снял с неё наручники и увёл её.       — Может, убил?       — Да ты что, Грейнджер! — Элис всплеснула руками. — Я ж говорю, он на неё молиться был готов. Мо-лить-ся. Слушай, тебе придётся заобливиэйтить меня. Они роются в наших головах постоянно. Вы потом нас найдёте, хорошо?       — Что ты такое городишь, Элис!       Все признаки весёлости и залихватской бравады слиняли с всё-таки измождённого лица Элис Сафер. Она опустила голову, стала ковырять пол тупым носком туфли.       — Последнее, что я помню, это как болтала с Симусом в какой-то подсобке в министерских застенках, а потом я оказалась здесь. Ты ж Гермиона Грейнджер, лучший мозг столетия. Ты всё раскопаешь. Давай, я разрешаю. Сотри мне память.       Элис не заметила, что на Гермионе тоже наручники. Или сделала вид, что не заметила.       — Я, я…       — Всё равно у меня вместо памяти — мешанина булыжников, Гермиона.       — Но я… — в такие мгновения Гермиона и понимала Теодора Нотта. Виски заломило, будто ей, Гермионе, кто-то прямо сейчас правил память, тупым раскалённым мечом. Драко нежно скользнул по её предплечью вниз и стал деликатно растирать пальцы. В такт взрывам её мучительных сомнений.       Я смогу — но как? — я, конечно, смогу — но как? — я смогу — но кто я после этого?       «Ведьма, которая вправе решать. Вправе править, по праву рождения с твоим даром», — это голос Драко или Тео у неё в голове? У неё в сердце?       — Ты — Гермиона Грейнджер, — с надломленной серьёзностью провозгласила Элис. — И ты тоже несёшь ношу грязной работы ради победы в этой войне. Тяжких решений, Гермиона. Кого спасти, а кого заставить сгореть заживо. Мы не умрём здесь, мы нужны этим Пожирательским шавкам.       Как, как… Кто?! Кто посмел посвятить Сафер в…       Пошатнувшись, Гермиона закатила глаза и стала оседать к ногам Драко, словно только-что хлебнула от Элис ментального Круцио. Но Драко подхватил, не дал упасть.       — Элис права, Миона, — надавил бесшумно подошедший Гарри. — Мы с Малфоем искали только тебя и Тео, а теперь у нас еще и мистер Грейнджер.       — Но это неправильно, Гарри!       — Ух ты, и сам Гарри Поттер здесь? — чудилось, что Элис на всех парах несётся вниз с горы разумности в пучину безумия. Она тёрла себя по шее, пальцы дрожали. — Не двое, а трое, да ещё кто. Гарри и Драко. Драко и Гарри. Несостоявшиеся лучшие друзья. Валите отсюда все! Пока сюда не заявился не один Рабастан, а целая свора.       — Но это неправильно, — едва слышно всхлипнула Гермиона. Под веками жгло. — Это вот так… неправильно, Гарри…       С буйной, беспомощной Элис было бесполезно спорить.       — А оставить тебя Пожирателям, оставить тебя Малфою было правильно? Сколько раз ты поступалась своей совестью на этой войне? — уж Гарри не мог знать про игры Гермионы с Обливиэйтом, именно он — просто не мог. — Если тебе так станет легче, то Уитворт у нас, Роули оставил нам знак, и Рон подобрал её, правда, она не помнила, где её всё это время держали. А своего Роули вот она помнит, тоскует по нему, представляешь? Мы все думаем, что Уитворт покрывает Роули, но не треплем её. Мы сейчас мало что можем, на полноценное нападение у нас сил не хватит, спасибо Малфою, он нас загонял, особенно после взрыва в Косом переулке. После того случая Рон с Джорджем подрались.       — Я не знаю, что делать!       «Ты знаешь, дорогая, — через кольцо спять вмешался Драко. — То, о чём ты говорила мне, когда потащила меня в Оксфорд. Массовое стирание памяти, ложные воспоминания. Я — это ты сейчас. Плевать на наручники, ты сможешь, если и Тео присоединится. Мы разделили кровь, её древняя магия неоспорима».       Драко теперь до боли сжал её пальцы, а потом впился в губы, прямо при Гарри. И Гермиона упала… упала в поцелуй с ним, в это божественное наказание, в эту греховную эйфорию. Её прошило чувством такой неотвратимой принадлежности, что любые крупицы стыда оказались сметены ураганом из губ, зубов и языка Драко Малфоя.       Он целовал, как клеймо выжигал. Лизал так, будто метку ставил.       Элис вдруг засмеялась.       — Вот такое зрелище и впрямь жалко забывать. Втюрившийся по самые чистокровные яйца Малфой. Причём втюрившийся в Грейнджер.       Элис отошла вглубь камеры и скрестила тонкие руки.       По крайней мере, её платье было выстиранным. Не порванным.       Замечание Сафер отрезвило, но Гермиону всё равно шатало как щепку в океане посреди бури. А Драко сцепился глазами с её глазами, вся серость с его радужек ушла, уступив место черноте зрачков. Он тяжело дышал. Испускал низкие хрипы.       «Давай для начала с Рабастаном разберёмся, — тоже хрипло предложил Тео. — Пусть верит, что твой отец умер от пыток и от тела избавились, скажем, просто развоплотили обыкновенным Эванэско. А Лонгботтом сумел сбежать — из-за того, что Ройстон, пока трахался с Гринграсс, забылся и ослабил Империус. Ройстон втайне от Лорда хотел, чтобы Логнботтом подтвердил совместимость Гринграсс с ним, поэтому выдернул его из Мракс-мэнора. А Лонгботтом взял и свалил. Постарался замести следы. Ну как, выйдет такая байка?»       «Уже вышла, Тео», — заторможенно ответила Гермиона. Она расплетала и сплетала нити памяти Рабастана через кровную связь с Драко, тот не чинил препятствий, только выводил нужные руны всеми тремя палочками.       «Как окажемся дома, буду гонять тебя, научу без палочки обходиться», — сварливо пообещал Драко.       «Как благородно, Драко, а меня научишь? Или в морду дашь? Опять».       «Только и думаешь, кто тебе и как даст, повелитель зверинца хренов. Давай напрягись и препарируй своего упёртого папашу».       Гермиона взмокла. Разум Ройстона сопротивлялся так яро, будто Ройстон в одиночку сражался с полчищем тёмных волшебников. Большинство нитей в его памяти были прозрачными и столь тонкими, что даже внутренним зрением Гермионе едва удалось их разглядеть. Ройстон никак не соглашался принимать вину за провал поручения Волдеморта на себя. Он бился свирепо, отчаянно, чуть не затянул Гермиону в кокон своих нитей памяти, но она справилась, разумеется. Не только со старшим Ноттом, но и со всеми ведьмами-маглорождёнными, кто остаётся в этом логове зла. Пленницами, кому Гермиона внушила разные лоскуты воспоминаний, подслушанные разговоры с целью замести следы провала Ройстона. Измученному якобы уже перенесённым Круциатусом Рабастану, которому не терпелось отомстить и доложить о побеге Лонгботтома Волдеморту. Гермиона даже сочинила ожесточённую дуэль между разъярённым, но криворуким Рабастаном и собранным, чудовищным Ройстоном, в которой не кто иной как Ройстон и огрел Рабастана Круциатусом. С подспорьем Тео и Драко, особенно не скованного наручниками Драко, у Гермионы, пожалуй, не было шанса совершить ошибку и не докрутить всю легенду до совершенства, присущего Золотой принцессе Гриффиндора.       Последние штрихи.       На всякий случай ещё раз Гермиона прошлась по памяти каждой жертвы своего дара и проверила, все ли внушённые воспоминания уложились в стройный, со стороны неповреждённый, девственный ряд. Проверила скрупулёзно, с усердием хогвартской заучки. Перед ней была армия податливых, пластичных воспоминаний, сплетённых в полые клубки, точно огромная паутина в вотчине акромантулов. Гермиона колдовала хаотично, но с тщанием ведьмы, у которой на кону судьба вселенной. Потом, по отдельности, проверила буквально всех маглорождённых, даже блондинку. С трудом Гермиона не стала красть у блондинки сладкие полу-грёзы о том, как её ласкал Драко. Драко никак не прокомментировал такую жертвенность Гермионы, просто наложил на блондинку противозачаточное заклинание, как и на всех остальных.       Выдохнув, Гермиона отправила всех ведьм в принудительный сон.       А затем Драко заткнул рот Рабастана Силенцио и высвободил в него Круциатус такой силы, что у Гермионы потемнело в глазах. Святой Годрик, и Мерлин, и Салазар… У Гермионы волосы встали дыбом. Малфой был тем, кто он есть, убийцей, палачом, вампиром, который высасывает дары, и Гермиона приняла его ужасающую безжалостность, однако… В пытках Драко Малфой еле-еле удерживался над чертой, за которой — превосходство над своим Повелителем — Волдемортом. Рабастан получил по заслугам, конечно. Драко колдовал только силой мысли, стоило ему лишь подумать о боли — и Рабастана ломало будто соломинку. Он немо визжал, и Гермионе пришлось распарывать и сшивать его память снова. И снова. В ушах стоял звон от его беззвучного дикого визга.       Наконец, спустя вечность, визги стихли.       Гермиона разжала затёкшие руки: оказывается, она намертво вцепилась в талию Драко, прильнула к нему щекой, грудью, животом, бёдрами и ступнями. Камеры перед глазами плясали будто на смертельных горках.       «Пора уходить, любовь моя».       Драко дал ей воздуха — небольшой просвет меж их телами, но не выпускал её из рук.       Сколько же в нём… стержня.       Из последних сил Гермиона внушила Ройстону и Дафне, что те должны немедленно перенестись в Нотт-мэнор, где худо-бедно договориться о том, что будут скрывать свой провал от Волдеморта.       Они все — Драко, Гермиона и Тео с её отцом, Невилл и Гарри,— спутались в тесный клубок. И аппарировали.       Вспышка.       Разрыв каждой частички.       Рождение заново. Обжигающих вдох. И хрустко:       — Папа! Папа, как ты?       Мистера Грейнджера тошнило желчью, он согнулся пополам, хватаясь за живот. Скудная тёмно-желтая слюна брызгала на цветущие кусты ракиты, которые смягчили приземление беглецов. Воняло кислятиной. Тео поддерживал отца Гермионы за выступающие рёбра, хотя самого Нотта тоже шатало от ветра. Гермиона запрокинула голову к небу. Вечерело, из-за туч редкие лучи солнца освещали верхушки густо-зелёных буков и ясеней, которые мирно качались из стороны в сторону. Гермиона мгновенно продрогла.       Как тут свежо.       Лучше держаться подальше от подземелий, чем подальше от леса, выговорила себе она. Но здесь, помимо желчи, воняло сморчками и маслятами, что ли? Прогулки в лесу больше не приходились по вкусу Гермионе Грейнджер.       Каждая мышца и каждая косточка в её теле ныла и стенала. Молча.       А ещё Гермиону крепко прижимал к себе Драко. Заключил её в кольцо рук, — а может, и не выпускал? — уткнулся носом в затылок. Тут, в лесу, нет ни утеса, ни скользкого отвесного обрыва, и Драко не скинет её вниз. Казалось, он сильнее нуждался в объятиях, чем она.       Про Гарри и Невилла Гермиона благополучно забыла, пока Гарри не прервал её вязкие размышления тем, что едва ли не ткнулся носом ей в нос. И Поттера не смутили ладони Малфоя практически на груди лучшей подруги. Гермиона нахмурилась и бросила на Гарри испытующий взгляд. Ей всё ещё чудилось, что она попала из огня да в полымя. Он сильнее втиснулась в Драко: не дай Мерлин, Малфой с Поттером сойдутся в дуэли. И неизвестно, кого из них поддержит Тео.       — Эй, неразлучная парочка, — дразняще обратился к ним Гарри. В своих круглых очках и вихром всколоченных отросших прядей он походил, почему-то, на мартовского зайца. — Не просветите, что с нашим добрым Невиллом? Он вообще придёт в себя?       — Постепенно да, — буркнул Драко. — От парочки Круциатусов ещё никто не сдыхал. — Ух ты, неужто. Драко что, позабыл свои собственные страдания от пыток? Как валялся в магической коме? Хотя тогда в мэноре и Драко, и Тео сумели выжить. — Что скажешь о его памяти, дорогая?       — Всё должно быть в порядке, — с сомнением протянула Гермиона. — Его бы не тревожить особо. И… если б Невилла окружали те люди, кого он сильно любит…       — Угу, ясно, — уловил намёк Гарри. — Я метнусь в Хогвартс, приведу Ханну.       Гермиона схватила Поттера за руку.       — Приведёшь Ханну? Но как ты приведёшь Ханну, Гарри? Как ты проберёшься в Хогвартс?       Улыбка Гарри была улыбкой тронувшегося умом. Или улыбкой Избранного.       — Так же как и всегда?       Гермионе самой бы поспать с недельку-другую. Она напрягла извилины, чтобы предположить:       — Через Выручай-комнату? Но разве она не сгорела?       С видом фокусника Гарри промурлыкал:       — Нет, Гермиона, как и всегда с тех пор, как началось это дурацкое Перемирие. Не смотри на меня так. Я тебе всё равно не расскажу. Да и к тому же, ты сама в глубине сердца знаешь ответ.       Позади неё Драко издевательски хмыкнул. И Тео — тоже. Отец Гермионы со стоном опустился на траву, сгорбился. Невилл остался стоять столбом. Гермиона лихорадочно перебирала догадки. Кто помогал Гарри? Кто помогал Гарри? Кто помогал ей?       — Неужели это… — нет, невероятно. Не может быть.       Абсурд. Она потрясла головой.       Гарри усмехнулся, в его зелёных глазах засветилась гордость.       — Ты умничка, Миона. А вот Рон всё никак не мог поверить. Весь мозг мне вынес.       О, да, Рональд вполне способен на образцовый вынос мозгов.       — Но он же ненавидит тебя. Он убил Дамблдора, на твоих глазах, на глазах Драко, да всех, — озвучила Гермиона причины сомнения Рона.       С Гарри по-прежнему не сходила мягкость, и у Гермионы защемило сердце. Кого-то война ожесточала, вытягивала низменные порывы тёмной души на поверхность. Иных война опустошала, и от волшебников и ведьм оставалась лишь истёртая горем оболочка. Гарри же оброс мудростью. Как бронёй.       Как Поттеру удалось? Чем он утешал себя, чем оправдывал Снейпа?       — Потому что тот ему приказал, — спокойно, напевно. — Я видел его воспоминания, Миона. Об их разговоре. Дамблдор буквально вынудил его. Сыграл на чувствах.       — Каких чувствах?       В кладовке с ингредиентами и зельями директора Снейпа отродясь на заваливалось никаких чувств. Ну, кроме, пожалуй, чрезмерного раздражения, смешанного с черпаком презрения и к Гарри, и к Гермионе. Однако… ладно. Она постаралась затоптать свою очевидную предвзятость каблуком здравого смысла. В Хогвартсе Снейп ей помогал, в своей едкой манере, разумеется. Но он пестовал её, одаривал подсказками…       — Каких чувствах? — повторила Гермиона.       Гарри возвёл глаза к небу и моргнул несколько раз.       — Это слишком личное. Я не могу рассказать. И мне пора.       С неестественно тихим хлопком Гарри Поттер растворился в воздухе. На несколько мгновений повисло безмолвие. Драко сделал шаг назад, и по спине Гермионы пробежался холодок. В магическом ядре заныло. Она неуклюже обернулась. Драко и Тео теперь стояли плечом к плечу. Невилл топтался в стороне, растерянный и потерянный. Отец же тихо сопел на траве. Уснул?       И что им сейчас делать?       Отчего вообще Драко не аппарировал сразу в Малфой-мэнор, неужто из-за того, что не желал тащить туда Гарри Поттера? Слабо верится, как и вообще во всю эту взаимопомощь Малфоя и Поттера. Дело в руке Гарри, Гермиона же ухватилась за козырь тогда, ещё в камере, а потом пришлось срочно вытаскивать Тео с того света. Дело в чёрной руке Гарри и в том, кто такой Драко Малфой. Что Малфой такое. Гермиона бегала глазами от Тео к Драко и обратно к Тео. На лице Тео вдруг проступило странное строптивое смирение, борьба и в то же время покладистость. Он не отодвигался от Драко, касался Малфоя и плечом, и предплечьем. И Драко не шарахался от Нотта. Оба не просто смотрели, всматривались в Гермиону, вгрызались в неё своими странными глазами. У многих волшебников странные глаза, однако Драко Малфою и Теодору Нотту достались самые странные. Серебристые. Нефритовые. Драгоценные.       А у Гермионы глаза самые что ни на есть тривиальные. Карие. Скучные глаза занудной заучки… Внезапно выражение лица Драко стало хищным. Он куснул нижнюю губу, очень сильно, так что та покраснела. И Гермиона тоже покраснела.       Драко нырнул ладонью во внутренний карман мантии. Достал кинжал. Лезвие блеснуло на выглянувшем солнце, заставив Гермиону на миг зажмуриться.       — Гермиона, — позвал Малфой низким и очень шершавым тоном. Прокрутил между пальцев кинжал. Ей свело спазмом горло. Лезвия явно остро наточено. Проткнёт до кости — так, что шрам останется… Он что, нарочно? — Гермиона… Я обещал, что убью каждого, кто сделает тебе больно. Гринграсс огрела тебя Круциатусом, и я не отнял у неё жизнь, но отнял кое-что гораздо более важное. Клянусь, она бы предпочла умереть от моей руки, а не испытывать того, что испытывает в эту минуту. Она пустая. От вас с Теодором я ничего не взял, на самом деле. Сам не разобрался пока, как смог провернуть наши фокусы в Мракс-мэноре. Но, Гермиона… я причинил тебе боль. Причинил тебе страдание. Я дал тебе слово изничтожить любого твоего обидчика, но я сделал это сам. Я — тот, кто мучил тебя, опять. Я не могу убить себя, ведь я должен защищать тебя. А я оставляю на тебе душевные шрамы.       Резко Драко задрал правый рукав мантии до локтя. И — Гермиона не успела даже моргнуть — дважды черкнул по предплечью лезвием, крест-накрест. Полилась кровь, Драко даже не зашипел. Только сузил глаза в щёлки. Бросил кинжал на землю, вместо него схватив пальцами все три древка. Направил на себя.       — Круцио…       Он затрясся, ноги подкосились, но Драко не рухнул на землю. Гермиона закричала, а Тео с размаху выбил из ладони Драко волшебные палочки. Самоистязание прекратилось. На губах Драко запузырилась кровавая пена.       — Идиот, — коротко выплюнул Тео. — Позёр белобрысый.       Но Драко Малфой не обратил на Нотта никакого внимания.       Рывок. Гермиону подбросило вверх, Драко схватил её за талию одной рукой, а другой вцепился ей в волосы, чтобы оттянуть затылок назад. Её шея чуть не переломилась пополам, но Гермионе было плевать.       Его тёплая кровь стекала по её озябшим лопаткам.       С хрипом Драко впечатал в неё искусанные напрочь губы и бесстыдно засунул язык ей в рот. Напоил нектаром из своей сладчайшей сахарной крови во рту, и на этот раз, пусть её и пролилось едва ли с десяток капель, те шипели у Гермионы на зубах, утягивая её в развратный, бурный водоворот. Кровь била в виски, била струйками прямо ей в горло, била в соски, в живот и между ног. Била и требовала добавки.       Гермиона протянула в сторону руку, царапнула пальцами кадык Тео, но Нотт отшатнулся. Яма в магическом ядре вынудила Гермиону кое-как оторваться от Драко. Она опьянела, но ей не хватало сиропа из крови Теодора Нотта. А тот, вместо того, чтобы прильнуть к ним с Драко, отклонился. На шаг, другой…       За спиной Тео зашелестели густые заросли. В просвете мелькнула рыжая макушка, а потом Гермиона уловила сдавленный смешок.       Тео обернулся на шум.       — Ну здравствуй, внучек, — спотыкаясь и кривляясь как клоун, закряхтел Джордж Уизли.       В ответ Тео оскалился.       — Здравствуй, Пифия.

***

      Multi multa; Nemo omnia novit — Многие знают многое, никто не знает всё (Латынь).