На твоём теле.

Внутри горит любая, А со мной горится всласть. Говорит, что мы знакомы, Но я вряд ли знаю, кто ты. Я курю почти до комы, Чтобы слышать эти ноты.

— Таблеток не нашлось, зато вино под рукой, да, Анюта? Ему приходиться говорить громче обычного, поскольку необходимо перекрикивать шум волн. Киса неохотно приближается к кромке пляжа, внутренне начиная бесится песку, казалось бы, наполнившему кроссовки доверху. С какой целью эта явно не полностью здоровая девушка потащилась на море посреди ночи, оставалось загадкой. Ему-то в общем, всё равно было, он вообще домой собирался, и пусть жил Кислов чуть ли не в противоположной стороне, увидев в Ритином телефоне селфи Пономарёвой с бутылкой вина, решил сделать крюк. Уже подходя к пляжу, он злился на себя неимоверно, копаясь в собственной голове в попытках выудить оттуда причину такой абсолютно неоправданной тупости. Убеждая себя в том, что он и сам не прочь выпить перед сном, сворачивает на набережную, засунув замерзшие руки в карманы неизменной дутой куртки. — А ты что здесь забыл? — звучит чересчур угрюмо, но Киса упорно игнорирует предупреждающий суровый взгляд, плюхаясь рядом со съежившейся женской фигурой прямо на холодный песок. — Пришёл составить тебе компанию, — язвит абсолютно искренне, зная, что никто из них обоих в это не верит, — Вино, кстати, полная хуйня. — Нашёлся ценитель, — бурчит тихо, делая немаленький глоток прямо из горла, отставляет бутылку, вытирая рукавом толстовки влажный рот, — Че надо? — Да хорош грубить, — Киса поджимает под себя ноги, неприлично громко шмыгая носом, — Ждёшь, что я извиняться буду за сегодняшнее? Аня молча смотрит на него, не моргая. Она практически не пьяна, но в тусклом фонарном свете её взгляд на фоне болезненно бледного лица кажется мутным и немного уставшим, затравленным даже. Волосы попадают в глаза, и ей приходится постоянно заправлять пряди за уши, что неимоверно отвлекает и никак не даёт собраться с мыслями. — Нет, — отвечает спустя пару минут так просто и искренне, — Знаю, что не будешь. Как ты узнал, что я здесь? Я вообще Рите писала, чтобы подгоняла, хотела с ней выпить. — Рита спит, — улыбается широко, потирая ладони от странного удовольствия, — Девочка утомилась. Взгляд зелёных глаз тяжелеет ещё больше, но теперь в нём улавливаются нотки глубинного отвращения. — А я-то думала, откуда ты взял мой номер. Киса тихо смеётся, склоняя голову набок. Он надеялся подкалывать её всё то время, пока между ними будет происходить жестокая словесная перепалка, но, судя по всему, девушка способна справиться с этой задачей самостоятельно. — Угостишь? — Вино полная хуйня, — передразнивает его тут же, крепче прижимая бутылку к груди, — Побереги здоровье. Молча смотрит, как та опять присасывается к горлышку, глоток за глотком поглощает неприятно обжигающую гортань жидкость. Ветер свистит, продувая нещадно, наталкивает на мысли, что пора бы уже давным-давно бросить здесь эту ебанутую и отправиться домой, но он сидит спокойно, продолжая пристально наблюдать. Она ещё не в кондиции, а значит Киса с ней не закончил. — Родители ничего не скажут про подобные ночные прогулки? — голос разрезает воцарившуюся тишину внезапно, заставляя Аню наконец оторваться от сладостного поцелуя с бутылкой и бросить на него удивленный взгляд. — Они в Москве, — отвечает как-то неловко и слегка неуверенно, не решаясь до конца продолжать не самый приятный разговор. — А брат? — не унимается Кислов, похоже, вошедший во вкус. — А брату всё равно, — усмехается как-то горько, на что Кислов настороженно хмурится, — Он и после пятницы ни слова не сказал, только нудел, что пришлось сорваться и забрать меня. — Интересные взаимоотношения, — Ваня неуверенно принимает из холодных рук бутылку, где осталось чуть меньше половины содержимого. — Если бы ты знал, насколько, — тянет губы, улыбаясь печально, погружаясь куда-то глубоко в размышления, не замечая, как в эти минуты её сканирует взглядом Киса. Ему в ней всё кажется чересчур несуразным, каким-то неправильным и до злорадного смеха странным. Она выглядит слишком устало и болезненно, будто сутками не спит, а мается дурью, но в то же время есть глубоко внутри что-то живое, так громко и уверенно кричащее о своем существовании. Глаза у неё огромные, занимают почти половину лица, смотрят как-то отрешенно, задумчиво и неуверенно. Ване вообще начинает казаться, что мысленно она не на берегу сидит, опустошая бутылку, а где-то на немаленьком расстоянии отсюда. Чем она там занята, Кислову не ясно, но он абсолютно точно осознает, что эта отстраненность выводит его окончательно. Он привык к бурным реакциям на своё присутствие и на собственную персону в целом, а она делает вид, что его здесь нет, хотя и зачем-то вином угощает. Всё это заставляет напрягать заметно уставшие работать извилины; так и голова разболеться может, и Киса в очередной раз винит себя в том, что вообще потащился сюда, тем более трезвый. Пьяным эту прескучную компанию, быть может, терпеть было бы легче. Сообщение, найденное в чате, внезапно всплывает в памяти, и Кислов тихо рычит, хмурясь. Ему нужно начать осуществлять задуманное, иначе докопаться до так интересующих его деталей станет невозможно. Аня уже начинает неловко покачиваться из стороны в сторону; алкоголь определённо дал в голову. И если разговорить её особо не получается, нужно прибегать к другому способу. — Всё? Наклюкалась? — ему кажется, что он звучит, как заботливая мамаша, еле сдерживается, чтобы не откусить себе язык. — Я не пьяна, — улыбается до безумия тупо и размазанно, — Вино меня не берёт никогда. — А синтетика берет? Она пытается сосредоточиться на его словах, но взгляд выходит скорее сонным, нежели серьезным. — Мне кажется, ты думаешь, что я наркоманка, — звучит по-детски обиженно, но Кислову некогда умиляться или огрызаться. — А мне кажется, что ты в говно, — приподнимается, решаясь не озвучивать свои реальные предположения на её счёт, — Ты идти-то хоть сможешь? — Я не пойду домой, — дует губы, театрально мотая головой, — Не хочу. — Да похуй мне, — взрывается, не сдерживаясь больше, — Оставайся тут значит, я ухожу, в спасатели не нанимался. Кислов внутренне улыбается собственной победе, когда слышит сзади неловкие шаги, следующие за ним. Ликовать он начинает, когда Пономарёва, кое-как цепляясь за его руку, шепеляво произносит свой адрес. Это соседний дом, напротив его собственного, забыть у него точно не выйдет, значит всё идёт, как по маслу. Девушка что-то несвязно бурчит, мешает идти, замедляет их постоянно, а у него даже сил скинуть её на землю не остаётся, хотя есть за что, список велик. — Ты код-то хоть помнишь? — ему приходится чуть ли не удерживать качающуюся из стороны в сторону Аню, дабы предотвратить болезненную встречу с асфальтом, — Алло, редакция! — Помню, — не без труда отлипает от такого приятного тепла и фокусирует взгляд на карих глазах напротив, — Иди уже. У Кисы внутри вулканы взрываются, так ему хочется отправить её куда подальше, но заплывший мутный взгляд кажется ему чересчур жалким даже для того, чтобы ответить что-то на подобии: «И это вместо спасибо?» Он лишь молча шагает назад, сплевывая всю накопившуюся за последний час ярость, а затем скрывается в темноте, наклонив кудрявую голову.

***

— Кис, ну это же полный бред. Парень щёлкает зажигалкой, одаривая стоявшего напротив Хенка одним из своих самых красноречивых взглядов. — Хенкалина, ты тупой что-ли? — затягивается, сразу начиная активно размахивать руками, аргументируя свою гениальность, — Приехала сюда меньше месяца назад, ни с кем не знакома, а уже нашла чувака, который ей синтетику подогнал? — Может, она знает здесь кого-то, — предполагает Мел, неловко пожимая плечами; для него абсолютно абсурдное предположение Кислова кажется по-детски несуразным. Новым поставщиком товара действительно может быть кто угодно, но уж точно не она. Странная, нескладная, наивная какая-то, на лице написано, что она в своём мире тусуется; такие люди не созданы для подобной работы, в этом Егор не сомневался, продолжая наталкивать Ваню на разумные мысли, но кроме злобных криков ничего вызвать не удавалось. Голос разума явно спал, вместо него ведущим оказался необузданный гнев. — Кого, блять? Меня или Гену? Чувак, я тебе отвечаю, что это она! Меленин лишь устало потирает переносицу, легонько стукаясь головой о железную трубу, на которую облокачивается. На улице чересчур зябко, но в школу они не торопятся — традиционный перекур, затянувшийся уже на полчаса, поскольку Кислов закуривает примерно пятую сигарету по счёту. Боря и Егор многозначительно переглядываются; необходимо Ваню срочно так или иначе привести в чувства, ему в таком нестабильном состоянии дров наломать, как нехуй делать. — Вань, — Хенк дёргает друга за плечо, но тот в ответ лишь раздраженно мотает головой, мол, отъебись, огребешь, — Вань! — Да я даже сообщение видел, чуваки! Там только конченый не поймёт, что имелось в виду! Она толкает, вы не врубаетесь! — он готов окончательно сорвать связки, лишь бы убедить присутствующих в том, в чем не сомневался практически с первой их встречи. — Да даже если и так, — Меленин ловит взглядом широко распахнутые глаза друга, — То, что ты хочешь сделать, слишком опасно, мы не можем так рисковать, пока это просто догадки. У Кисы в прямом смысле начинают чесаться кулаки. Если вселенскую тупость он ещё был в состоянии простить друзьям, но вот уже сомнения в его плане заслуживали хорошей встряски. — Мел прав. Мы ничего не знаем о ней, вдруг у них там стволы спрятаны по всей хате? Хенк кажется слишком обеспокоенным и серьезным, он весь напрягся, понимая, что Ваню уговаривать бесполезно, он и себе и другим кости запросто переломает, но задуманное осуществит, это кристально ясно в застеленных пеленой ярости глазах. — Пиздец, — выплевывает скорее разочарованно, чем озлобленно, придавливая кроссовком тлеющую сигарету, — Вот они, друзья, блять. — Кис, мы не отказываемся, мы просто просим, нет, умоляем, тебя остыть и собрать хоть какую-то информацию. Нас же прикроют всех! — Егор пытается поймать уворачивающегося Кису, чтобы хоть как-то сдержать порыв, но все попытки оканчиваются провалом; голосом разума выступить не выходит, только не с доведенным до ручки Кисловым. — Кого прикроют? Ментеныша, что-ли? — яд льётся во все стороны, отравляя и затапливая с ног до головы, — Понял я всё, сам разберусь, — подхватывает с земли рюкзак, начиная двигаться в ровно противоположную от здания школы сторону, игнорируя все предупреждающие крики Меленина и Хенкина.

***

Зуев паркует машину прямо под окнами серого девятиэтажного дома, всеми возможными способами проклиная у себя в голове братский кодекс и его создателя. Он не хотел приезжать, трубку взял не сразу, а когда услышал то, во что Киса был намерен его вписать, окончательно расхотел участвовать в чем-либо. Но уговоры, сопровождаемые отборной руганью в совокупности с постоянным упоминанием этого самого «братского кодекса», принесли свои плоды, и Гена раздраженно хлопает дверцей автомобиля. — Ты сам без секса остался, и другим потрахаться не даёшь, — здоровается с Кисой сердито, всем видом демонстрируя, что ему пришлось многим пожертвовать, лишь бы сейчас стоять здесь рядом с ним. — Сорян, братан, Хенк с Мелом отказались помогать вообще, — жмурится от солнца, поправляя лезущие в глаза пряди, — А ты всегда поможешь, я же знаю. — Ты жопу мне не лижи, — тыкает указательным пальцем в черный свитер Вани, — Я вот эти твои планы тоже не особо одобряю, мне присесть не хочется, но в таком деле бросить реально не могу. Они приближаются к распахнутому настежь окну первого этажа, разглядывая доступную для обзора часть комнаты. Гена задумчиво мотает головой, в очередной раз убеждаясь в провале этой идеи, а Киса нервно сплевывает на землю. — Ты уверен, что эта квартира? — Да, — кивает Кислов, — И дом этот, и квартира эта, и комната точно эта. Я у бабок спросил, сказали, что и эта сука, и брат её ещё утром ушли. — Странно, — замечает Зуев, все силы подключая на качественный анализ ситуации, — Кто окна открытыми оставляет? Пизди не хочу. — Да они мажоры тупые, что сестрёнка, что братик, из Москвы пригнали сюда, думают, тут полиция исправно работает. — Сейчас и выяснишь, — усмехается Гена, не обращая внимания на злобный взгляд парня сбоку. — Хата пустая точно, я час тут стоял, никаких звуков не было, — убеждает скорее самого себя, нежели Гену, — Давай, погнали, время поджимает уже. Зуев молча кивает, отходя в сторону, подхватывает Кису под ноги, терпеливо ждёт, пока тот ухватиться обеими руками за белый подоконник и умудрится перекинуть через него сначала правую ногу, а затем и левую. Шепчет «Заебись», наблюдая за тем, как Кислов скрывается за подоконником, всеми силами стараясь не издавать никакого подозрительного шума, а затем делает несколько шагов назад, возвращаясь к машине. Остаётся лишь внимательно просматривать окрестности, дожидаясь, пока Ваня разберётся со своими делами уже в самой квартире. Киса руководствовался достаточно простой логикой — если необходимо что-то надежно припрятать, прятать надо в спальне. Эту комнату вдоль и поперёк знает лишь её владелец, значит этот вариант автоматически становится единственным возможным и беспроигрышным. Он выпрямляется, замирая на месте, весь превращается в слух, пытаясь выявить нахождение кого-то ещё в квартире. Расслабленно выдыхает, приходя к тому же выводу, что и после почти часового наблюдения под окнами — здесь пусто, а значит, это его шанс, удача плывёт прямо в его руки. Большая кровать, плотно придвинутая к стене ближе к прикрытой двери напротив окна, сразу привлекает внимание. Кислов бухается на колени, сначала стаскивая байковое тёмно-зеленое одеяло, а следом отправляя и подушку, предварительно проверив её на наличие какого-либо содержимого. Он и не думал, что будет настолько просто, поэтому лишь хмыкает, наклоняясь ближе к полу. Под постелью ему удаётся обнаружить лишь старый, видавший виды, скейт, который оказывается раздраженно задвинутым обратно. На тонну мусора в виде самых разных фантиков от конфет, пачек от чипсов и прочей вредной дряни он лишь клыкасто усмехается; первое и, вероятно, последнее их сходство с этой дамочкой. Улыбка становится более хищной, стоит ему нашарить в самом углу подарочную коробку, украшенную объемным бантом из красной ленты. Тянет её на себя, принимая сидячее положение, а затем швыряет крышку куда-то прочь. Ему не до этого. — Да блять, — шипит глухо, понимая, что это так называемая «коробка воспоминаний», то есть чистой воды сопливый девчачий бред, который натуре Кислова не понять никогда. Содержимое представляет собой всякую дребедень, открытки ко дню рождения, билеты из театров и кино, памятные рисунки и прочий, по авторитетному мнению Вани, мусор. Внимание приковывает красная бархатная коробочка, а в горле невольно образуется странный комок, когда до него доходит, что именно может там храниться. Перед глазами предстает лишь одно обручальное кольцо, спутать с обычным украшением сложно. Оно крошечное, аккуратное и нежное, женское, очевидно. Кислов хмуро хмыкает, с характерным звуком захлопывает коробочку, швыряя её обратно, на прежнее место. Резко выдвигая каждый ящик белого, в цвет стоявшего справа от двери комода, письменного стола, Киса мечтал раздавить кому-то глотку кроссовком. Злость и досада бурлили где-то внутри, жгуче разливаясь в грудной клетке. Так самоотверженно убеждать друзей в своей правоте, а вернуться пристыженным, сообщая о провале — это полноценный крах его гордости и достоинства, чего допустить он не сможет никогда. Когда в последнем ящике ничего, кроме кучи самой разной косметики и редко встречающихся письменных принадлежностей он не находит, устало бросает взгляд на удивительно чистую столешницу. На ней лежал толко выключенный ноутбук, и парень громко ругается, подтверждая свою догадку — естественно, запаролен. Комод тоже никакого долгожданного успеха не приносит, Киса лишь удивлённо вскидывает брови, внимательно разглядывая доверху набитый самым разным нижним бельем ящик. Возможно, такого он и не ожидал. В спальне остаётся только нетронутый его рукой платяной шкаф с передвижными дверцами на колёсиках. Если удача не улыбнётся ему и здесь, придётся в ускоренном порядке сваливать; искать в остальных комнатах бесполезно, слишком муторно и долго. Шкаф оказывается забитым тонной платьев, джинс, всяческими футболками, лонгсливами и прочими тряпками. Словом, деньги у Пономарёвой имелись явно. Мысль, что эти деньги нажиты засчёт отсутствия его клиентов, заставляет сжать кулаки до красноватых полумесяцев на коже ладоней, продолжая поиски ещё более остервенело. Вторая половина шкафа поделена на два яруса, там одежда висит на вешалках, а внизу аккуратно сложены обувные коробки. Киса зарывается пальцами в каштановые кудри, чувствуя, как сильно и бесповоротно он проебался. Приоткрывает рот дабы сообщить ждущему под окнами Зуеву, что они уходят, как вдруг в голову приходит спасительное озарение. Когда-то давно, в то время, когда Ваня только начинал толкать дурь, сам Гена подсказал ему ныкать стафф в коробках с обувью; они всегда убраны куда-то подальше, а шанс, что искать будут там, чертовски мал. Он готов молиться, лишь бы догадка подтвердилась, и эту недодилершу учил кто-то, похожий на Зуева мышлением. Коробки летят вглубь комнаты, одна за другой, кроссовки уныло вываливаются, но Ваня останавливаться не готов. Он до боли закусывает щёку, дрожащими руками хватая последнюю, самую потрепанную и задвинутую дальше всех коробку со знакомой надписью «adidas». Приподнимает крышку и тут же подскакивает на месте, еле сдерживаясь, чтобы не завопить от безудержной радости. Содержимое представляет собой множество пакетов, обклеенных черным скотчем, такое сложно спутать с чем-то иным, тем более Кисе. Судорожно закрывает коробку, прижимает её к груди и делает шаг в сторону окна, но не успевает окликнуть Гену, замирая на месте. — Ты совсем ебанулся?