На твоём теле.

Ненавидь меня, меня съедает печаль, когда я вижу тебя. Я бы не хотел этого, ненавидь меня.

В книжках, прочитанных в раннем детстве, можно было обнаружить бесчисленное количество картинок с доблестными рыцарями, так мужественно склонившими колено перед своей возлюбленной. Это было чем-то недоступным, слишком далёким и абстрактным для неё, поэтому последнее, что девушка ожидала увидеть, появляясь у себя в комнате после выматывающего школьного дня, был молодой человек, стоящий прямо посреди её спальни на коленях. — Глеб? Ты что делаешь? Что случилось? Она наощупь давит на выключатель, освещая комнату так, чтобы перед глазами маячило лишь худое лицо с отпечатком непомерной тревоги и страдания. — Мне очень нужна твоя помощь. Ворочается на смятой постели, всеми силами стараясь отогнать воспоминания двухгодовалой давности. Картинка, разделившая жизнь пополам, маячит перед глазами до тошноты чётко и ярко. Она помнит каждую деталь, каждую мелочь, включая его дрожащие губы и надломленный голос. Трёт виски в немом раздражении, но образ не испаряется, словно всю дальнейшую жизнь он будет гнаться за ней, преследовать и напоминать о своем существовании. — Какая помощь? Поднимайся, что за цирк? — хватает его за руку, начиная тянуть на себя; признаться, ей на мгновение даже показалось, что этот олух удумал сделать ей предложение в столь неформальной и неподходящей для такого события обстановке, но взгляд серых глаз, наполненный жгучей горечью, заставляет подобные мысли умереть в своём зародыше. — Мне пиздец, — бросает ей прямо в лицо, приподнимаясь с колен, — Я в жопе, Ань, просто в тотальной. Она вздыхает глубоко, направляясь к стулу, прислоненному к письменному столу. С характерным звуком отодвигает его, опускается, не ощущая расслабленности. Все силы сосредоточены на том, чтобы выяснить, наконец, что у него успело произойти за несколько жалких часов, что она провела в школе. — Ну? — склоняет голову набок в немом ожидании, — Пока ты не скажешь, я не пойму, как тебе помочь. Глеб выпрямляется окончательно, отходит в сторону застеленной кровати, присаживаясь на самый край. Он явно нервничает, причём не первый час, что легко заметить по слегка дрожащим пальцам и ярко выделявшейся на бледном лице искусанной в кровь губе. — Я влез в долги, — ловит напряженный взгляд зелёных глаз, сглатывает, продолжая, — Меня в цемент закатают, если не сбагрю товар, я не шучу, они реально закатают. — Ты же обещал завязать, — голос надламывается, а сама она подпрыгивает со стула в негодовании, — Ты ползал по этому самому полу, вот здесь, чуть ли не плакал, клялся, что тот раз был последним! — Он и был, — столько мольбы в его голосе она не слышала никогда в жизни; видеть, как любимый человек прямо перед тобой выглядит таким жалким, униженным и абсолютно беспомощным, приводило в настоящее уныние, — Там старый долг, нужно срочно отдать его, — задыхается, активно жестикулируя, перед серыми глазами стоит пелена, от былого блеска не остаётся и следа, различить можно лишь тусклость и безысходность. Девушка дышит глубоко, кружа по комнате, не замечая, какие многозначительные взгляды на неё кидает почти трепещущий в треморе молодой человек. Слишком ответственное решение, способное по щелчку пальца сломать её жизнь, загубить светлое будущее. Но ведь её будущее неразрывно связано с Глебом? Все планы, озвученные неоднократно, мечты — крах наступит всему, стоит Демидову остаться одному в этой западне. Друзей у него, естественно, много, но обращается он именно к ней, к своей первой и самой сильной любви, в чём Пономарёва не сомневается ни на секунду. Понимание, что эта мысль греет её душу, склоняя поскорее согласиться помочь, будто окатывает ушатом ледяной воды. Она качает головой задумчиво, всматриваясь в такие родные черты лица. — А я как тебе помогу? — Там место рядом с маминой работой, увидит меня — пиздец, поэтому, может ты.. — С ума сошёл? Ты забыл, кто мой отец? Если я буду закладки прятать, он узнает об этом первый, это Москва, не твой родной городишко, тут у всех глаза и уши везде! — она перебивает его раздраженно, приближаясь, хочется выкрикнуть ему всё это прямо в лицо, лишь бы донести. Конечно, подсознательно она догадывалась, какого рода просьбу ей нужно будет выполнить, знала ведь, с кем встречается уже почти год. Все подруги осуждающе закатили глаза, предложив немедленно закончить отношения, когда она сообщила им, что её благоверный, оказывается, курьер. Не обычной доставки продуктов, к великому сожалению. Стоило ей узнать об этом, волну разочарования и боли, испытанную девушкой в тот вечер, сложно описать словами. Ей на стену хотелось лезть от того, какой обманутой она себя ощутила. Но сильное чувство, разраставшееся где-то глубоко в груди с каждым днём, не давало ей отказаться от навязчивой идеи прожить с этим человеком всю жизнь. Боль затупилась со временем, а многочисленные истерики, скандалы и вдумчивые серьёзные разговоры, как ей казалось, принесли свои плоды — он поклялся ей завязать, не влезая в эту индустрию никогда в жизни. Таких «последних» разов, как это обычно и случается, было бесчисленное множество, но она слепо верила, не представляя себе, что её могут надурить ещё раз. А её дурили. Раз за разом нож в спину становилось получать всё больнее, рана становилась всё более глубокой и более рваной, даже плакать становилось тяжело; но в этот раз, когда её попросили переступить через все свои принципы и растоптать любые убеждения, чувство привязанности взвыло, затыкая голос разума и здравого смысла. — Пожалуйста, не проси меня, я не могу, ты же знаешь, — она хватается за голову иступленно, дышать становится тяжелее обычного, а в горле образуется плотный ком, — Нет, Глеб, не подходи, я… Он игнорирует её предостережение, в очередной раз нарушая все поставленные границы. Обхватывает хрупкое дрожащее тело двумя руками, словно заключает в своеобразный капкан; будто не догадывается, что она в этом плену застряла с первой секунды их знакомства, а шансы выбраться оттуда ничтожны, если они вообще существуют. Гладит её по спине, успокаивая, что выходит из ряда вон плохо, поднимает руку выше, начиная поглаживать по мягким волосам, бессвязно шепча на ухо что-то до тошноты милое и нежное, холодными губами касается лба, оставляя небрежный поцелуй. — Мне надо подумать, — упирается руками в крепкую грудь, пытаясь отпихнуть его от себя, иначе сдастся сразу, без любого сопротивления, — Оставь меня, скоро папа с работы вернется, я тебе позвоню. Блондин молча кивает, пряча внутренне ликование. В зелёных глазах без всяких усилий считывает то, что хотел узнать; она согласилась ещё тогда, когда он попросил, отказать ему Аня точно не сумеет, такого никогда не было, а первого раза он уж точно не допустит. Ей противно от самой себя. Даже мысленно возвращаться в тот день тяжело, чувство разочарования жгуче обжигает грудную клетку. Она задумчиво шлепает ладонью по ночнику, заливая комнату фиолетовым светом. Идея приходит в голову спонтанно, и Пономарёва хочет забыть о ней сразу же, но неосознанно переворачивается на живот, протягивая руку к мобильнику.

22:50 «не хочешь занести мне коробку?»

Читает не сразу, после чего выходит из сети, на что Аня недовольно фыркает, злясь сама на себя. Провальная идея. Они никак не взаимодействовали последние два дня после того, как он, молча вернувшись на кухню за толстовкой, свалил, хлопнув входной дверью. Проявляться первой, решив узнать, что там с её товаром, как минимум невежливо. Но и извиняться ей не за что, она убеждена в этом абсолютно. Телефон ненавязчиво вибрирует через несколько минут, и девушка кидает на горящий экран любопытный взгляд. 22:58 «не хочу наткнуться на твоего брата-акробата.» 22:58 «или ещё хуй пойми на кого.» Брови ползут вверх, и она непонимающе закусывает губу. Он обижен? Было бы на что, но здесь ситуация буквально высосана из пальца; его никто не выгонял, решение свалить почти сразу же после того, как она выдворила Глеба, Киса принял самостоятельно. Вести себя сейчас подобно ребёнку, у которого отобрали желанную конфету — глупо и странно. Снимает блокировку, задумываясь на пару секунд, но начинает печатать ответ.

23:01 «я одна дома.»

Чистая правда, заставляющая тяжело вздохнуть. Брат не появлялся дома уже третий день, что наталкивало на мысль позвонить ему, справиться о его состоянии или даже начать переживать, но Аня глушила эти мысли, стоило им закрасться в голову. Они с Кириллом не в таких отношениях, какие обычно бывают у нормальных братьев и сестер; кроме вечных скандалов, ссор и постоянного шантажа, а также общей фамилии их не связывало ничего. С самого детства она действительно восхищалась им, его заслугами, помнит, как искренне радовалась его поступлению в университет, не догадываясь, что отец приложил к этому руку, попросту запихнув сына в престижное учебное заведение. Даже до событий, обрушившихся ей на голову два года назад, они не были близки, но девушка по-крайней мере беспокоилась за него, считая кем-то близким и родным. Сейчас же от былого уважения не осталось и следа, даже его имени было достаточно, чтобы на языке мигом начинало горчить разочарование. Он никакой не пример для подражания, что вскрылось ещё давно и потрясло неимоверно. Возможно, шестнадцатилетней девочке было рановато сталкиваться лицом к лицу с отрезвляющей реальностью, она сама была не готова узнать в свой собственный день рождения, что её брат — настоящий барыга, работающий вместе с её любимым молодым человеком. Аня была убеждена, он способен выбраться из самых разных ситуаций, а то, что он не возвращается домой — вполне логично и оправданно, он вряд ли сможет себя контролировать на одной территории с ней, что для брюнетки, в целом, было на руку. Если бы с ним случилось что-то действительно серьёзное или страшное, отец бы уже обрывал телефон, обвиняя во всех смертных грехах. Но поскольку на экране мобильного горело лишь новое уведомление от Кисы, можно было сделать вывод, что с братом всё в порядке, наверняка валяется обдолбанный у Глеба дома, придумывая очередной гениальный план, чтобы прогнуть под себя сестру, шантажируя ту чем-то компроментирующим. 23:03 «это ненадолго» 23:03 «я подойду к подъезду через 10 минут, надеюсь, что тебя за это время никто не спиздит» Она начинает закипать, искренне не понимая, почему этот кудрявый торчок так бесится. Выдыхает, стараясь привести себя в чувства. Не время для эмоций, даже таких бурных и требующих логического освобождения; в конце концов, она действительно написала ему по поводу работы — деньги ей всё ещё нужны, а от брата стаффа ей явно не видать. Значит, придётся выкручиваться по-другому, коммуницируя при этом с Кисловым. Не сказать, конечно, что он ей настолько противен, ведь приходится саму себя убеждать, что она пишет ему исключительно из-за работы. Сползает с кровати, потягиваясь устало; времени, чтобы привести себя в божеский вид не так много, поэтому воспользоваться им нужно будет продуктивно. Плюхается на стул, разглядывая себя в небольшом зеркале на письменном столе. Недосып и стресс, безусловно, накладывают свой отпечаток, подключая к себе алкогольные и наркотические марафоны. Она не выглядит, как заядлая мефедронщица, или как та, кто употребляет любые другие наркотики, чьи обезображенные лица малюют на постерах с пропагандой здорового образа жизни. Но в зелёных глазах плещет бездонная тоска, а все бледное лицо пропитано усталостью. Аня тянется к пластмассовой коробке, доверху набитой самыми разными косметическими средствами, выуживая оттуда пушистую кисть, цветастую палетку теней и тушь. Нет никакого смысла пытаться перекрыть круги под глазами плотным слоем тонального крема; она планирует завалиться спать уже совсем скоро, но оживить себя необходимо в любом случае, поэтому набирает на кисть немного персиковых теней. В ящике стола можно обнаружить несколько самых разных румян, но предпочтение Пономарёва всегда отдавала старым теням, нанося на скулы именно их. Румянец кажется практически естественным, что ей и было нужно. Приоткрывает рот, начиная кропотливо красить длинные от природы ресницы, косясь глазом в сторону вибрирующего телефона. Подождёт. Она ещё не закончила. Стягивает мягкие пижамные штаны, кое-как влезая в чёрные спортивки, быстро фиксируя их, завязывая бантик — в очередной раз оказаться перед Ваней с голой задницей хотелось меньше всего. Цепляет со стула белый лонгслив с масштабной красной надписью; брюнетка знать не знала, что там написано, закидывает ключи от дома в карман, хлопает входной дверью, параллельно открыв призывно горящий чат с Кисловым. 23:15 «я у подъезда» 23:15 «ну и где ты» 23:17 «тут как бы холодно, блять» 23:18 «ну ты и сука» Она отрывает взгляд от мобильного, нервно кашляя. В её распахнутые от неожиданности глаза моментально впиваются помутневшие карие омуты. В том, что Ваня что-то успел принять, она не сомневается ни на секунду, приближаясь к нему осторожно. Свет единственной работающей лампочки в подъезде тускло озаряет окруженное ворохом лохматых кудрей лицо, считать с него любую эмоцию просто-напросто невозможно, он сжимает кулаки, оценивающее оглядывая её с ног до головы. — Заебался ждать на улице пока её величество соизволит выйти, — пожимает плечами, объясняя причину своего появления в подъезде, а не за его дверью. Пономарёва кивает, подходя непозволительно близко, вступая в так называемую опасную зону. Взглядом скользит по зажатой в руках знакомой обувной коробке, поднимая глаза выше в немой просьбе. — Ты в пижаме? — он упорно игнорирует её красноречивый взгляд, постукивая пальцами по картону, улыбаясь неестественно и от этого слегка зловеще. — Спать собиралась, — склоняет голову набок, — Отдашь или нет? — Думаешь обо мне перед сном? Это льстит, — улыбка становится ещё шире, когда он осознаёт, как она взвинчивается ещё сильнее, не улавливая правила его тонкой игры на нервах. — Многие люди перед тем, как заснуть, представляют, как задушат кого-то, кто конкретно их заебал. — Не смеши, — протягивает ей, наконец, злополучную коробку, впитывая её реакцию, — Я знаю, какие мысли у тебя связаны со мной. Ане хочется прямо в лицо ему высказать всё, что она думает относительно его всезнания, но лишь успевает открыть рот, останавливается внезапно. Коробка в её руках кажется гораздо более лёгкой, чем была изначально, поэтому она немедленно цепляет пальцами крышку, в недоумении оглядывая содержимое. — Это что за хуйня? — она хмурится, готовясь проехаться кулаком по смеющейся физиономии, — Где остальное? — Это твоя половина. Мы же теперь партнёры, значит всё пополам. Прибыль, товар, ну ты понимаешь. — А свою половину ты спиздил, — огрызается, прижимая остатки товара к груди, — Замечательно, работа с тобой уже не приносит удовольствия. — Удовольствие должна приносить не работа. Желание размозжить его черепушку чем-то тяжелым растёт с каждой колкой фразой и каждой клыкастой улыбкой. Все эти прозрачные намёки, ведущие к тому, что Кислов убежден в её необъятном желании собственной персоны, успевают надоесть и вывести из себя. Она слишком устала, чтобы рационально мыслить, придумывать идеи, как бы осадить его получше, чтобы рот наконец захлопнулся. Хочет вывести её на эмоции? Аня тоже умеет играть в эти игры, соревноваться с ней — прыгать в бездонную пропасть, но игру начинает отнюдь не она, так что с последствиями пусть мирится самостоятельно. Она тянется вперёд под вмиг ставшим охуевающим взгляд Кисы, легко касаясь собственными губами его. Такое легкое соприкосновение способно разжечь в крепкой мужской груди огонь, потушить который будет очень тяжело. Он рычит, реагируя практически сразу, опуская холодные ладони на тёплую Анину шею, обрушивая на неё рой мурашек, притягивает ближе, раздвигая губы языком. Ей неудобно из-за чёртовой коробки, которую приходится придерживать обеими руками, она словно становится метафорической преградой между ними, демонстрируя причину их истинной связи. Она не задумывается об этом, отвлеченная тем, что чужой влажный язык вступает в схватку с её собственным, но на задворках сознания приходит к выводу, что вряд ли причина их постоянных столкновений кроется в наркотиках и их продаже. Мысль гаснет, подобно случайной вспышке, когда Киса буквально вгрызается в её нижнюю губу. Между ними искры летают, взрываются вселенные, оставляя за собой цветастые всполохи. Её потряхивает от осознания, что это всего лишь поцелуй, пускай грубый, пускай и тот, от которого дыхание перехватывает и колени начинают дрожать. Брюнетка не представляет, на что обречет себя, если однажды они всё таки решат пересечь черту. А они решат, это видно по озверевшему взгляду Вани. У него зрачки расширены явно не из-за поцелуя, но внутри растоплена нечеловеческая похоть. Он практически трахает её рот собственным языком, сдавливая грубыми ладонями шею, перекрывая кислород. Кусает опухшую губу, оставляя влажный след после, тяжело дыша. У девушки земля начинает уходить из-под ног; в ушах звенит, а голова от нехватки воздуха начинает кружиться. Она дёргается резко, кое-как фокусируя взгляд на удивленном Кислове. Волосы взлохмачены окончательно, а на щеках лежит приятный румянец. Мысленно улыбается, отмечая это, но возвращается в реальность, понимая, что заниматься сексом в грязном и, вероятно, многими людьми облеванным подъездом ей не хочется. Отстраняется аккуратно, продумывая пути к отступлению, изумляясь, что Ваня за ней не идёт, лишь дышит загнанно, крепко сжимая челюсть. — С остальным удовольствием разберешься сам, — выплевывает ему прямо в лицо, быстро ретируясь к входной двери квартиры.

***

Киса зажимает сигарету между зубами, нервно прокручивая колёсико оранжевой зажигалки, добиваясь заветного лязганья. Ноги будто сами несут его к этому проклятому дому; сколько раз он хотел вернуться, свалить к ребятам, на крайний случай внезапно появиться у Ритки или попросту вернуться домой — все эти желания словно были чересчур крошечными по сравнению со странным ощущением, разливавшимся где-то глубоко внутри. Он испытывал новое, неизведанное чувство — тугой комок жалости, вперемешку с виной. Узнали бы чуваки — не поверили бы ни в жизнь; Киса и чувство вины понятия противоположные, вероятность того, что в этой жизни они сумеют так или иначе пересечься уверенно стремится к нулю. Он ведь действительно не хотел иметь с ней ничего общего, тем более связывать друг друга общим бизнесом, это было бы попросту глупо и бессмысленно, а работать себе же в убыток Кислов точно не станет. Почему он в очередной раз сливает парней, сославшись на какие-то внезапно возникшие дела, не понимает сам, уныло ковыряя носком кроссовка рассыпанный по всей улице щебень. У подъезда даже привычно сидящих на лавке сутками бабушек нет, что наводит на унылые мысли. Сигарета тлеет, и он, жмурясь от ярких солнечных лучей, собирается вернуться на базу, чтобы выкурить заветный косяк, расслабляясь окончательно, выбрасывая из головы весь навязчивый мусор, но слышит знакомый пищащий звук и задирает голову. Аня, одетая совершенно не по погоде; Киса чувствует себя неуютно даже в свитере и привычной дутой куртке; придерживает ногой массивную дверь подъезда, сразу зажмуриваясь от ослепляющего света. Выглядит она необычно, по-крайней мере, Ваня внутренне удивляется, обнаруживая вечно путавшиеся волосы собранными в тугой пучок, закрепленный чуть выше затылка, а вместо пальто цепляет глазами чёрную джинсовую куртку, демонстрирующую под собой такого же цвета топ. Стоит карим глазам скользнуть ниже, он невольно хмурится, не осознавая по какой именно причине, но ногти царапают внутреннюю сторону ладони, грозясь оставить там следы, напоминающие собой полумесяцы. Брюнетка видит его почти сразу, как выбирается из подъезда; сложно не заметить высокую фигуру, околачивавшуюся у её дома уже последние двадцать минут. Сглатывает, закатив глаза; она планировала убиться в хлам чем только возможно в природе, наткнуться на Кису, тем более не в самом своём стабильном состоянии, ей хотелось меньше всего. Ваня приподнимает бровь, глядя на значительных размеров букет красных кустовых роз, покоящийся на женских руках. Она будто еле тащит его, хотя движется вполне уверенно, парню даже кажется на секунду, что идёт она прямо к нему, но Пономарёва сворачивает левее, останавливаясь около мусорных баков. Приподнимается на носках, вышвыривая цветы озлобленно и даже остервенело, делая вид, что не обращает никакого внимания на конкретно охуевший взгляд Кислова. Разворачивается к нему, отряхивая руки о джинсы с высокой посадкой, смотрит уверенно, с неким вызовом. — Ну и хули ты вылупился? Пойдем за пивом.