Побеждая себя

На следующее утро Дазай, плетясь в школу, первым делом заметил Чую с большим стаканом кофе. Рыжий заливал в себя кофеин и переписывался с кем-то в телефоне. – Здарова! – поприветствовал Осаму из чистой вежливости. Однако, повернув голову и зло зыркнув вместо приветствия, Накахара вновь вернулся к своему кофе и переписке, видимо, даже не собираясь ничего отвечать. «Ну и хрен с тобой» – подумал Дазай, заходя в холл. Там уже его ждал Фёдор, сидя на подоконнике. Уже вместе они пошли в класс. Первой по расписанию была литература, однако, Хироцу-сенсей задерживался. В классе стоял гул, будто прямо сейчас неосторожным движением был разбужен рой пчёл. – Что-то Хироцу задерживается, – протянул Дазай, затем встал и выглянул из приоткрытой двери кабинета. В коридоре он увидел Накахару, который о чём-то разговаривал с классным руководителем. Рядом с ними стоял угрюмый Хироцу-сенсей и наверняка также участвовал в диалоге. Осаму изо всех сил пытался прислушаться, чтобы уловить, о чём они там говорят, но успехов это не принесло, а когда заметил, что Куникида, покачав головой, указал Чуе идти в класс, быстро ретировался и, как ни в чём не бывало, сел на своё место. Урок литературы, обычно спокойный и размеренный, сегодня напоминал землетрясение. Всегда спокойный Рюро Хироцу словно сорвался с цепи и начал на уровне Куникиды гонять весь класс по прочитанному недавно произведению. Ясное дело, когда очередь дошла до Дазая, тот не смог связать и двух слов, потому что даже понятия не имел, что там надо было прочесть и, как факт, произведения этого в глаза не видел. Рюро, назвав его бездарью, влепил двойку, а затем продолжил дрючить весь класс. Радовало только то, что Осаму был не единственным, кто сегодня получил «лебедя». Пострадала добрая половина класса, кроме Фёдора, который был единственным, кто получил отлично, и Накахары, которого Хироцу, какого-то чёрта, вообще не трогал. Когда прозвенел звонок с урока, большинство одноклассников с угрюмыми лицами ползли на следующий урок. Выходя из класса, Дазай заметил, что Чуя задержался и о чём-то разговаривает с учителем, делая пометки в тетради. Затем Хироцу потрепал рыжего по плечу и вернулся к своим делам. Проходя мимо, Накахара снова нарочито задел Дазая плечом, бросив полный ненависти взгляд, а затем куда-то поспешил. Уже через пару уроков о вчерашнем происшествии знала, наверное, вся школа. Потому что, улавливая обрывки фраз из чужих диалогов, Осаму слышал либо обсуждение травм Тачихары, либо сочувствие в его адрес. Время сегодня пролетело, на удивление, быстро. Дазай периодически замечал на себе взгляд Фёдора, понимая, что тот хочет о чём-то поговорить, но именно сегодня не удавалось даже парой фраз переброситься. К тому же, не только Хироцу, но и остальные учителя словно озверели. На биологии Осаму схлопотал вторую за этот день двойку, несмотря на то, что был у Огая в любимчиках. Единственным, кто за сегодня не зверел, был Таяма-сенсей. Информатику, кажется, кроме его любимой техники, было плевать на всё. На курилку и вовсе попасть было невозможным, что раздражало еще больше. Лишь на большой перемене перед последним уроком это стало, наконец-то, осуществимо. И то, потому, что охранника чем-то отвлек Гоголь. На курилке, в этот раз, было непривычно тихо. Поговорить на эту тему всё же стоило. Правда, для серьёзного разговора надо было подловить момент, а этого всё никак не предоставлялось. И сейчас время для подобного рода разговора было, тем более, не лучшим. Естественно, Достоевский понимал, что ту подножку Осаму поставил из чистой злости за урок физкультуры и якобы провокацию со стороны Тачихары. Но, по факту, никакой провокации не было. Фёдор был одним из тех немногих, кто заметил, как в зал вошла какая-то девушка, и к ней тут же поспешил одноклассник по фамилии Акутагава, который, насколько было известно, являлся её старшим братом. Она что-то передала Рюноске, а затем, заметив демонстрирующего физические способности Тачихару, улыбнулась и помахала ему. После этого как раз парень и решил покрасоваться, заодно любимую поприветствовав. У Фёдора было стойкое ощущение, что он не один был свидетелем всего этого и, что еще хуже, были подозрения, что он был не единственным свидетелем подножки. И сейчас накатило очень неприятное предчувствие, как будто этот перекур был чем-то вроде затишья перед бурей. – Тачи жалко, – протянул Гоголь, пытаясь раскурить изрядно помятую сигарету. Никто ничего не ответил. Осаму же, достав пачку и обнаружив, что она пуста, обратился к Чуе: – Эй, угости сигаретой. Мои закончились. В этот момент Фёдор понял, что ни в своём предположении, ни в предчувствии не ошибся. Потому что Накахара, зыркнув на Дазая испепеляющим взглядом, процедил сквозь зубы: – Обойдёшься… – Принцесса переживает за раненого рыцаря? – решил подколоть Осаму, явно не понимая, что нарывается, – ну и хрен с тобой, жмот паршивый, – проворчал он, принимая протянутую Колей мятую цыгарку и делая затяжку. Кажется, даже Гоголь заметил, что Осаму может нарваться, потому поспешил осадить с подобными шутками. – Слышь, Дазай, это, как бы, не смешно, – сказал блондин, бросив взгляд на свирепеющего, судя по выражению лица, Накахару. – Лучше его не трогать. – Слышал?! – прошипел Чуя, продолжая сверлить Дазая ненавидящим взглядом. – Хоть раз умных людей послушай, если самого природа мозгами обделила. – Да что вы паритесь? Ну, подумаешь, у орла неудачный полёт был, – хмыкнул Дазай, тем самым подписывая себе приговор. Накахара, докурив, выбросил окурок точным попаданием в урну, а затем, нарочито медленно проходя мимо Осаму, вдруг резко развернулся и внезапно врезал тому в солнечное сплетение. Удар был настолько сильным, что шатен упал. И теперь, не особо понимая, что произошло, судорожно пытался вдохнуть, корчась на земле. – Что, скумбрия, на берег выбросило? – с издёвкой и нескрываемой злобой спросил Накахара, глядя на всё это, а затем, пнув Дазая ногой по рёбрам, ушёл. «Он всё видел» – понял Достоевский, осознавая, какими могут быть последствия для Осаму, если правда всплывет. Теперь уже разговор точно нельзя откладывать, и лучше всего поговорить обо всем этом, в частности, и сегодняшнем поведении на курилке, сразу после уроков. Дазай же, так ничего и не поняв и, кое-как придя в себя и поднявшись, не без помощи Гоголя, обиженно бросил: – Совсем охуел, что ли?! – Ты же сам нарывался, – ответил Коля. – Как будто не видел, в каком он состоянии. Обязательно было издеваться? Шатен хотел было съязвить, или ответить Гоголю какой-нибудь колкостью, но тут на его плечо легла рука Достоевского. После чего Фёдор тихо сказал, так, чтобы его мог услышать только Осаму: – Без обид, но я с ним согласен. Нам надо поговорить обо всём после школы. «Они что, сговорились? Даже Фёдор… » – обиженно подумал Дазай, совершенно не понимая ни серьезности всей ситуации, ни того, почему опять все колотушки достаются ему. И даже Достоевский не встал на его сторону. *** Последним уроком была математика. Куникида, как всегда, провёл перекличку. На фамилии Накахара взгляд учителя задержался на пустующей парте. Доппо лишь вздохнул, сделал у себя в блокноте какую-то пометку, и продолжил называть фамилии учеников. Было понятно, что и он явно не в настроении. Окинув всех хмурым взглядом, Куникида дал самостоятельную работу. Больше всего Дазая удивила реакция математика на Чуин прогул. Ясно, что рыжий сразу после перекура помчал в больницу к своему дружку. Но, чтобы Доппо ничего на счет этого не сказал и даже не попросил передать прогульщику, что его ждёт на следующем уроке… «Скорее бы этот нудный урок закончился» – с тоской подумал Осаму, то и дело косясь на Фёдора, сосредоточенно водящего ручкой по бумаге. У самого же Дазая в тетрадке было пусто, не считая пары каких-то закорючек на полях. Достоевский, словно чувствуя намёк, коротко глянул на соседа по парте, при этом, легонько толкнув его локтём, и подвинул свою тетрадь ближе, открывая прекрасный обзор для списывания. Осаму кивнул в знак благодарности и начал лениво переписывать многочисленные уравнения. С самого начала Дазай сделал неправильный вывод, решив, что Доппо сегодня ни до кого нет дела. Куникида всё сразу же заметил и, бесшумно подойдя к ничего не подозревающему Осаму, хлопнул любимым блокнотом по столу и заорал: – Дазай!!! От подобного манёвра шатен аж подскочил и, зацепившись за стул, грохнулся на пол. Класс захохотал, созерцая всю эту картину, но Доппо тут же вернул тишину, гаркнув, чтобы не отвлекались и занимались делом. – Охотно верю, что спишешь ты на отлично. Но у нас, напоминаю специально для тебя, самостоятельная проверочная работа. Ты знаешь, что значит «самостоятельная»? – язвительно уточнил математик, поправив очки. – По глазам вижу, что не знаешь. Так вот, самостоятельная – это значит, – Куникида поднял указательный палец вверх, – что ты должен писать её сам! Сам, ясно?! А не списывать у соседа! – Но у соседа я вполне самостоятельно списываю, – попытался пошутить Дазай, надеясь таким образом разрядить обстановку. Но вместо этого разозлил Доппо еще больше. Потому что математик и классный руководитель по совместительству, треснув нерадивого ученика по голове блокнотом, отчеканил ледяным тоном: – Вижу, тебе очень весело. Ещё одно подобное заявление – сразу два в журнал и выйдешь вон! Осаму весь сжался. Такой тон Куникиды ничего хорошего не предвещал. – А теперь пересел за свободную парту, и работать! – гневно добавил учитель, указав на ещё недавно привычное место Осаму за последней партой среднего ряда. – Но… – Никаких «но»! Пересел, я сказал! Сейчас же! – гаркнул математик и, в довесок, ещё раз напоминая о серьёзности своих слов, несильно треснул Дазая блокнотом по голове. Не смея спорить с учителем и тяжело вздохнув, парень нехотя перебрался на своё привычное место и вперился в незаконченное уравнение, которое чёртов математик не дал списать до конца. Ясное дело, что самостоятельно написать хоть что-то было невозможным, потому что Осаму понятия не имел, как эти идиотские уравнения решать. С тоской глянув в сторону продолжающего писать проверочную Фёдора, он вяло вывел на полях тетради какую-то закорючку. Спустя пару минут прозвенел звонок. Уже выйдя в коридор, Осаму заметил, как в класс зашла доктор Йосано. Врач о чем-то разговаривала с Доппо. Дазай замер за дверью, жестом показав Фёдору немного подождать. Из-за шума вокруг сложно было расслышать диалог, но кое-что уловить всё-таки удавалось: – Не переживай, всё с ним будет нормально, уверяю. Насколько мне известно, там перелом и пара ушибов. Задания ему Накахара передаст, так что по учёбе отстать не должен. – Про перелом и ушибы я осведомлена, но вдруг что-то более серьёзное, – переживала врач. – Не накручивай, – ответил Доппо, после чего они сменили тему. Понимая, что интересного больше ничего не услышит, Осаму поспешил в холл, где его ждал Достоевский. *** Когда Дазай и Фёдор свернули в тихий переулок за школой, шатен, наконец-то, позволил себе выплеснуть эмоции. – Как же бесит, что Тачихару каждый в этой сраной школе готов в жопу целовать! У ти, пострадал, бедненький! – зло сплюнул на асфальт Осаму. – Ниче, ему полезно! – добавил он, пнув небольшой камешек, который со звоном врезался в прилегающий к пешеходной дорожке металлический забор. – Ты ошибаешься, – ответил Достоевский, думая, как и с чего лучше начать разговор. – Что?! – Дазай от услышанного даже приостановился и ошарашенно посмотрел на Фёдора. – Только не говори, что и ты туда же! Ещё скажи, что тебе бедненького Тачи жалко, и хочешь мне предложить прямо сейчас к нему в больницу с апельсинчиками наведаться. Внутри у Осаму бушевала буря. Он и сам не мог понять, отчего вся его злоба направлена на Мичизу, который, на самом деле, конкретно ему вообще ничего плохого не сделал. Но почему-то хотелось придушить этого выпендрёжника, о котором нынче вся школа гудела, несмотря на отсутствие в ней оного. И это раздражало неимоверно. Называется, хотел испортить жизнь, а вместо этого, кажется, добавил популярности… Чтобы немного успокоиться, Дазай стрельнул у прохожего сигарету и с наслаждением затянулся. Когда он, как показалось Фёдору, немного успокоил нервы табачным дымом, Достоевский рискнул начать разговор. – Тебе не понравится то, что я скажу. Но ты не прав. – Можешь тогда и не говорить, – бросил Дазай, думая сказать что-то более грубое, но вдруг замолчал, внезапно поняв, что Фёдор хочет сказать что-то ещё. И это что-то наверняка важно. Не похож Достоевский на того, кто просто так на ровном месте будет мозги канифолить. И теперь, остановившись, смотрел прямо в необычные аметистовые глаза одноклассника, ожидая услышать что угодно. – Осаму, у тебя могут быть серьёзные проблемы из-за этой ситуации, – сказал Фёдор. – С чего бы? – хмыкнул Дазай, бросив на землю окурок и втаптывая его в грязь. – С того, что Накахара всё видел. Неужели ты этого не понял? – Что это – всё? И с чего ты взял? – слова Достоевского насторожили. По телу скользнул какой-то неприятный холодок. Осаму был уверен, что Фёдор не врал и, более того, прямо сейчас, кажется, снова старался спасти его непутёвую задницу. – Ну, явно не с потолка, – ответил Достоевский всё с той же серьёзностью, застывшей в аметистовых глазах. – Когда ты начал подкалывать его на курилке, он уже был зол как чёрт, а желанием тебе втащить горел ещё вчера. Но ты, почему-то, не обратил на это внимания. – Ты решил побыть моей мамочкой и будешь читать мне мораль?! – Дазай снова начал закипать. – Ты можешь выслушать? – Фёдор строго глянул на Осаму, практически копируя Куникиду на сегодняшней самостоятельной. – Накахара, когда мы шли по лестнице, спускался следом за мной. Теперь понимаешь, к чему я веду? Вот тут уже у Осаму в голове закрутились шестерёнки. Действительно, так горя жаждой мести ненавистному Тачихаре, он даже не обратил внимания, что Чуя мог всё это время быть рядом, а ведь это даже логично. – Он вроде дежурить должен был, – неуверенно ответил Осаму. – Поменялся с Гоголем, скорее всего. И, если вспомнить, как он через меня почти перепрыгнул и сиганул вниз, когда Тачихара упал, понятно, что, находясь далеко, не успел бы за такой короткий отрезок времени оказаться уже внизу. Он ведь даже тебя оттолкнул тогда, помнишь? – Ага, и под конец по перилам съехал, ибо за своего рыцаря распереживался, – скривился Дазай. На душе был какой-то неприятный осадок, и даже некое чувство вины вкупе с осознанием, что все то, что было им сделано – неправильно. Но гордость победила, отправляя эти сомнения подальше. – Мне кажется, если бы ты тогда промолчал, на курилке, он бы тебя не ударил. Возможно, вызвал бы на разговор. Увы, из-за твоего непонимания ситуации и неудачной шутки вряд ли Накахара теперь захочет вести переговоры. – Ну и нахрен его. Страдать не буду, – как можно более равнодушно бросил Дазай, чувствуя, как тревога зашевелилась внутри, а потом начала расползаться по телу колкими мурашками. – Осаму, я же вижу, что ты и сам это понимаешь. Не пытайся меня обмануть, – сказал Достоевский, коснувшись руки Дазая. – Я вовсе не собираюсь читать тебе мораль, лишь хочу помочь не нажить неприятностей ещё больше. И надеюсь, что прислушаешься… Задавленное гордостью чувство вины проклюнулось снова и начало стремительно расти, устремляясь вверх, словно росток, который хорошо полили. Дазай хотел было спросить, что, в таком случае, теперь делать, но почувствовал как несколько холодных дождевых капель коснулись головы. – Кажется, придётся найти другое место для разговоров, – сказал Фёдор, подставив раскрытую ладонь и ощущая холод от падающих капель. – Я бы к себе пригласил, но… – Дазай даже не знал, что сказать. Неизвестно, дома ли мать. Даже если её дома и нет, это ничем не лучше. Когда проводилась уборка в квартире, Осаму уже не помнил. Да и смысла в ней особого не было, потому как бесконечно убирать разгром после маминых запоев ему уже осточертело. Как бы то ни было, если мать сейчас на работе – сомнительно, что вернётся домой трезвой. Если же она дома, то это ещё хуже. В лучшем случае она умудряется доползти до кровати. В худшем, что бывало чаще, спит прямиком на полу в коридоре… – Я хотел пригласить к себе как раз, – тепло улыбнулся Достоевский, словно прочитав все мысли Дазая на счет матери и неубранной квартиры. – Твой дядя точно меня взашей не выгонит? – с опаской спросил Осаму, прекрасно зная, какое впечатление своим видом производит. – Скорее, будет против отпустить тебя голодным, – усмехнулся Фёдор, заметив, что дождь заметно усилился и, схватив Осаму за руку, потащил под козырёк над дверью какого-то магазинчика. Под навесом, помимо них, было ещё три человека, потому разговор был отложен на потом. Постояв под козырьком минут так пятнадцать и заметив, что дождь, наконец-то, начал утихать, Дазай и Достоевский осторожно высунулись из-под козырька. – Тут недалеко совсем, так что можем добежать, – сказал Фёдор, таща за собой Осаму по направлению к двум светлым высоткам, выделяющимся на фоне мрачных серых малоэтажек. Фёдор жил как раз в одной из этих двух новостроек. Честно говоря, уже подходя к подъезду Осаму захотел развернуться и убежать. Один только вход в подъезд выглядел куда как уютнее, чем вся квартира Дазая. К тому же, был оборудован видеодомофоном. Осаму, который ютился с матерью в старой послевоенной двухэтажке, где вход в подъезд был вообще ничем не защищён, стало ужасно неуютно. Впрочем, когда-то в подъезд ставили кодовый замок, но он уже года два как был выломан к чертям местной шпаной или алкашами. И сейчас Дазая одолевало то самое ощущение осознания своего низкого социального положения, намекающее, что даже рядом со светлой многоэтажкой комфорт-класса кому-то вроде него не место. Фёдор же набрал комбинацию и, когда дверь пискнула, оповестив, что можно войти, обернулся. Увидев на лице одноклассника нерешительность, молча затащил в подъезд. – Ну, чего ты там завис? – удивленно спросил Достоевский, направляясь к лифту. – Нуу… – Дазай даже не знал, что сказать. Впервые за долгое время вообще ничего путного, чем можно отвертеться, в голову не шло. Но говорить правду не хотелось ещё больше. Видимо, от внимательного взгляда Достоевского и это не ускользнуло, потому Фёдор решил больше ничего не спрашивать, дабы не загонять товарища в неловкое положение. Уже у двери в квартиру желание сбежать у Осаму настолько зашкалило, что он готов был это сделать прямо сейчас, и потому незаметно отступил на пару шагов. Вот только Достоевский уже успел открыть оба замка на дорогой металлической двери и, потянув Дазая за руку, с тёплой улыбкой сказал: – Ну, хватит, пойдём. Осаму в этот момент чувствовал себя помойным котом, которого подобрали с улицы. Квартира Фёдора кардинально отличалась от его собственной. Всем, чем можно. Большая, светлая и уютная, с очень хорошим ремонтом, к тому же, явно не дешёвым. В подобных квартирах Осаму бывать доводилось всего несколько раз за всю жизнь. Последний раз – года так три назад, когда он ещё дружил с Накахарой, и тот позвал его к себе. Правда, Чуя вообще жил в коттедже, и там даже весьма не бедно обставленная квартира Достоевского выглядела куда как скромнее… «Небось, Тачихару своего обожаемого каждый день к себе таскает, а меня всего пару раз позвал» – зло подумал Дазай, ощутив укол зависти от воспоминаний. И действительно, их дружба с Чуей закончилась ровно тогда, когда три года назад в их школе появился новичок. Помнится, тогда ещё Дазай и Чуя сидели за одной партой, а в тот день, почти в самом начале учебного года, из-за чего-то повздорили. Дабы угомонить, учительница их рассадила, отправив Осаму за последнюю парту среднего ряда, а к Накахаре отправила новичка, аргументируя, что рядом с тихим отличником Чуя меньше будет буянить. С того самого дня дружба с Чуей пошла под откос, а новичок оказался совершенно не тихим, а таким же придурком, как Накахара. Вот они и снюхались мгновенно. Место за последней партой среднего ряда в тот день стало для Осаму постоянным… «Чтоб ты не вышел из той больницы, придурок!» – мелькнула злая мысль. – Эй, ты чего там завис? – Фёдор выдернул Дазая из потока непрошенных и весьма неприятных воспоминаний. – А? Извини, задумался, – ответил шатен, снимая обувь и всё ещё мысленно проклиная тот день три года назад, когда в их классе появился новенький, испортив ему жизнь и развалив дружбу. – Мяаа-ааауууу, – вдруг услышал Дазай совсем рядом, а затем почувствовал, как что-то мягкое и пушистое коснулось его руки, когда парень убирал свои стоптанные кроссовки в калошницу у двери. – Мышкин, не мешайся, - сказал Фёдор, беря кота на руки. – Ух тыыы! – только и мог сказать Осаму, глядя на огромного чёрного кота с янтарными глазами. Не то, чтобы Дазай хорошо разбирался в породах, но шотландскую вислоухую сложно спутать с какой-либо другой. О стоимости котейки Осаму даже думать не хотел, прекрасно зная и так, что породистый кот дёшево стоить не может. Фёдор тепло улыбнулся, увидев такую реакцию, и протянул кота Дазаю, предлагая взять на руки. – Он меня не раздерёт на клочки? – на всякий случай уточнил тот, сначала осторожно поглаживая пушистую макушку. – Вряд ли, к тому же, защита у тебя на руках уже есть, – не задумываясь ляпнул Достоевский, а затем мысленно одёрнул себя. Настолько ли они сблизились, чтобы как-то затрагивать тему чужих забинтованных рук? Но Дазай, всё так же улыбаясь, взял вовсю мурчащего кота на руки, полностью переключив на него внимание. Осаму невольно вспомнил, как с самого детства мечтал завести котёнка. Сейчас бы он, ввиду безопасности самого котёнка, не стал заводить никого, пока живёт с матерью. Мышкин, явно чувствуя любовь Дазая к кошкам, полностью расслабился в его руках и довольно мурлыкал громче прежнего. Достоевский хмыкнул, вспоминая, что друзей дяди, которые иногда заглядывали гости, Мышкин обычно обходил стороной, иногда без энтузиазма давая себя погладить, но не более. – Вот же предатель. Глянув сообщения на телефоне, Достоевский понял, что дядя задерживается и придёт только через час-полтора. В любом случае, это не играло особой роли. Хотя, Фёдор ну совсем капельку переживал из-за возможной реакции дяди на гостя, поскольку последние дни тот уж очень воодушевлённо расспрашивал Фёдора о его новом друге и всё настаивал позвать того в гости. Что ж, сейчас Достоевский просто надеялся, что Дазаю его дядюшка Иван Гончаров не покажется уж слишком странным, поскольку с тех пор, как он начал с ним жить, друзей с дядей знакомить ещё не приходилось. – Чай будешь? – спросил Фёдор, когда они трое, вместе с котейкой, прошли на кухню. – Да, спасибо. – Чёрный? Зелёный? Есть ещё с травами, ягодами… Блин, тут правда дофига чаёв, – вздохнул Достоевский, копошась среди упаковок чая. Обычно подобным занимался дядя. Фёдор полностью доверял его вкусу, да и сам по себе не был особо привередливым в еде или напитках. – Не знаю, – честно ответил Дазай, который в принципе не помнил, когда пил чай последний раз. Его рацион, преимущественно, состоял из дошираков, воды и дешёвого алкоголя, а привычки чаёвничать он не имел, так что не мог ответить даже на самый банальный вопрос. – Ладно, попробуем чёрный с клубникой, – решил Достоевский, заметив такое замешательство на чужом лице. Он поставил чайник, достал две кружки, распределил по ним заварку, затем принялся копаться в шкафу в поисках сладкого. Накидав в глубокую тарелку разных конфет, Фёдор нашёл, вдобавок, пачку овсяных печенек, и поставил всё это перед Дазаем. При виде еды живот тихо напомнил о голоде, но почему-то есть было неловко. Осаму вздохнул, снова переключая внимание на кота, который с интересом высунул мордочку вперёд, пытаясь носом дотянуться до сладостей. – Так вот, – начал Достоевский, разливая кипяток по кружкам, – как я сказал, из-за этой ситуации у тебя могут быть проблемы. Чуя был свидетелем и явно не оставит всё просто так. Особенно после того, как ты дал понять, что гордишься этим. Осаму снова скривился и вздохнул, утыкаясь взглядом в исходящий от кружки пар. Он несколько секунд молчал, решаясь, наконец, говорить серьёзно – начистоту, без паясничества и попыток быть кем-то другим. И решиться на это было, в какой-то степени, страшно. Фёдор словно заметил чужую борьбу и терпеливо молчал, давая время. Дазаю вообще порой казалось, что этот сверхчеловек замечает и знает абсолютно всё. Осаму нервно прокашлялся, прежде чем заговорить: – Да, получилось хреново. И что теперь? Чуя кому-то пожалуется? Из школы выгонят? Не очень я и расстроюсь, – он не сдержал въевшуюся в его речь усмешку в конце. – Кхм, я хотел сказать, что сейчас понимаю, что это было слишком резко с моей стороны… Но выпендриваться этому орлу тоже не хрен было! С этим, судя по всему, даже Мышкин был не согласен, потому спрыгнул с чужих рук и принялся вальяжно расхаживать по просторной кухне. – Дазай, Тачихара делал те выкрутасы на физре не с целью меня подставить. – С чего бы? – Ты не увидел, но тогда зашла одна девушка. Наверное, сестра Акутагавы, – они показались мне похожими. Это всё было, чтобы её впечатлить. Теперь понимаешь? – Оу… – необычно для себя тихо ответил Дазай, и на несколько секунд снова повисло молчание, прерываемое лишь редким стуком дождевых капель по окну. Он снова опустил голову и тяжело задумался: получается, Тачихара просто хотел покрасоваться перед девчонкой, а теперь, по вине Дазая, лежит в больнице с переломом? Даже для Осаму такое было слишком. Он отпил ещё не успевший остыть чай, обжигая горло, и попытался собрать рой мыслей в кучу. – Я не думаю, что мы сможем остановить Чую, если он решит об этом всём доложить. Тебе бы просто поубавить пыл сейчас, иначе проблем нагребёшь ещё больше. – Да, на учёт поставят, или ещё куда-то – без понятия, – кивнул Дазай, переводя взгляд на чуть приоткрытое окно, от которого тянулся свежий запах осеннего дождя. Он не переживал касательно возможного учёта или других проблем. На школьном учёте ему приходилось быть ещё в прошлом и позапрошлом году, так что такое было для него уже не в новинку. Но треклятое чувство вины… Вот, что по-настоящему его пугало и не давало покоя сейчас. Он нервно прикусил губу и нахмурился. От дурацких мыслей болела голова, а желудок, не видевший еды со вчерашнего дня, и вовсе запротестовал, издав жалобный скулёж, чем заставил Дазая отвлечься от переживаний и ужасно смутиться. Фёдор хихикнул в кулак и подтолкнул тарелку с угощением ближе к Дазаю. – Ешь, чего стесняешься? Или ты не любишь сладкое? У нас ещё должно быть… – Нет-нет, всё нормально! Я обожаю, эти, как они… печенья! – спешно запротестовал Дазай, понимая, что и вовсе сгорит от стыда, если Фёдор запарится ему искать что-то другое. Да и, на самом деле, Осаму привык перебиваться различными перекусами, и печенье его более чем устраивало. Мышкин засуетился, услыхав шорох упаковки. – Ты только не вздумай ему ничего давать, – предупредил Достоевский, когда наглый кошак уселся у стула Осаму и принялся сверлить того самым голодным взглядом в мире. Дазай поддался было гипнозу невероятных глазок, будучи готовым отдать им вообще всё, что у него есть, но всё же сдержался, хрумкая печеньем в одиночку. Кот ещё пару минут попытал удачу, но затем понял, что ничего ему сегодня не упадёт, и удалился из кухни вовсе. Видимо, попытался показать, что обижен. – Слушай, я хотел попросить, – неловко начал Осаму. – Что такое? – Эм, не мог бы ты… с математикой помочь немного? *** – Что получилось? – в очередной раз спросил Достоевский, наблюдая, как Осаму, вроде бы, домучил уравнение. – Икс равен сто шестьдесят три?.. – Минус девять. – Да блять! – шикнул Дазай, откидывая в сторону ручку и надеясь, что дверь в комнату Фёдора они не забыли закрыть, и недавно пришедший дядюшка не слышал его несдержанные эмоции после каждой неудачи. Несчастный черновик пестрил перечёркнутыми примерами и неверными ответами, а рядом аккуратным почерком Достоевского были приписаны верные варианты и формулы, по которым нужно было решать. Поначалу Осаму, полный энтузиазма и желания доказать, что не такой уж он и раздолбай, быстро нарешал простеньких примеров, внимательно слушал объяснения Фёдора и старался запомнить формулы и алгоритмы решения. Спустя примеров десять он уже обречённо поглядывал на телефон, чтобы быстро посчитать на калькуляторе и не возиться с какими-то ненормальными дробями. А когда целый лист был исписан, Дазай успел пожалеть, что вообще всё это затеял. Фёдор же терпеливо разбирал его ошибки и объяснял, как решать правильно. Но, после очередного неправильно решённого линейного уравнения с какими-то страшными буквами и корнями, Дазай махнул рукой: – Всё, хорошо! Это была херовая идея. Я и математика – вещи несовместимые. Он грустно вздохнул, опустив плечи. За окном понемногу начинало темнеть. Дождь стих, а в комнате Достоевского горела только настольная лампа, освещение которой дополнялось лишь мягким светом из экрана ноутбука, на котором крутился плейлист с ненавязчивой музыкой для фона. Где-то в тёмном углу, среди подушек и одеял, мирно дрых Мышкин, не обременённый никакими задачами и примерами. – Да ладно тебе, – приободряюще улыбнулся Фёдор. – Не всё сразу. К тому же, ты уже умеешь решать то, что мы сейчас проходим. Тебе хорошо даётся это, я же вижу, – как всегда честно подметил он. Дазай слегка улыбнулся, но голова всё равно гудела от непривычного количества информации про какие-то хитровыдуманные косинусы, синусы и прочие жуткие вещи тригонометрии. Он устало потянулся к кружке остывшим чаем. – Мы, кстати, успели сделать даже что-то из домашки, если не ошибаюсь, – Фёдор откатился на компьютерном кресле в сторону полок с учебниками. Дазай пожал плечами и хмыкнул: – Да уж… Как думаешь, если я напишу домашку, у Куникиды завтра приступ случится? Затем Осаму убрал кружку в сторону и уронил голову на стол, а именно на измученный примерами листик в клеточку. Достоевский на такое усмехнулся и кивнул, перелистывая страницы учебника алгебры. Через мгновение в комнату осторожно постучали, и дверь неторопливо открылась. Гончаров, увидев ну совсем измученного парня, охнул: – Федя! Ты чего над гостем издеваешься? – он прошёл к столу, с нескрываемым удивлением заглядывая в разложенные учебники и тетради. – Что, совсем замучал он тебя, да? – обратился Гончаров к Дазаю, и затем представился, протягивая руку – Иван Гончаров. – Осаму Дазай, – ответил шатен, пожимая протянутую руку и отмечая, что у Гончарова были очень ухоженные руки, в то время как у самого Дазая руки были все в чернилах и выглядели так, будто он пахал на заводе. Прежний дискомфорт ввиду собственной нищеты и несостоятельности снова напомнил о себе в этот момент. – Так! Нечего над гостями издеваться! – решительно начал Иван, у которого в голове не укладывалось, как можно сидеть и мучить своего нового друга какой-то нудятиной. – Федя, пойдите лучше покушайте, а то Дазай уже совсем выдохся от твоей математики. – Хорошо-хорошо, – мягко согласился Достоевский, отправляя стопку книжек и тетрадей подальше на полку. – Будешь есть? – Чего ты спрашиваешь? Конечно будет! Дазай не сдержал тёплой улыбки. Он думал, что в присутствии Фединого дяди будет чувствовать себя неловко и снова захочет сбежать, но, как оказалось, Гончаров обладал какой-то особенной и очень дружелюбной энергетикой, потому что общаться с ним было легко. Иван относился к тому типу людей, с которыми с первой встречи общение идёт так непринуждённо, словно вы знакомы всю жизнь. Он быстро согнал их из комнаты в кухню, снова возмущаясь, что нельзя так издеваться над гостями, на что Осаму, заметно повеселев, начал активно поддакивать. Достоевский лишь цокнул и коротко заключил, что ничего они не понимают, а эти «издевательства» спасут потом чью-то задницу на следующей самостоятельной. Через час Дазая уже успели накормить, снова напоить чаем и расспросить про школу, увлечения и прочие самые обычные вещи. Конечно, пришлось местами приврать, особенно про свободное время. Ну не скажешь ведь такому светлому и милому дядьке, что ты после школы либо бухаешь, либо тупо спишь, чтобы сбежать от реальности, либо всё вместе и по очереди. А ещё через какое-то время с нескрываемыми сожалением пришлось возвращаться домой. Он попрощался с Иваном, а уже в прихожей, завязывая шнурки, погладил на прощание ютившегося у ног Мышкина. – До завтра, – сказал Достоевский, кажется, с долей грусти. Дазай кивнул, закрывая за собой дверь. Домой он шёл не торопясь, прокручивая в голове сегодняшний день. Вечер был прохладным и тихим, даже птицы в холодном небе замолчали, а деревья, словно специально, старались не шуметь листвой, будто вся природа погрузилась в раздумья. Осаму любил тишину такую, настоящую и спокойную, какая есть только в вечернем воздухе. В школе же тишина была обычно напряжённой и удушающей, а дома… дома тишина была редко. Он нехотя открыл обшарпанную дверь подъезда, скривился от скрежета ключа в замке, а затем, даже не включая свет в прихожей, быстро стянул кроссовки и закрылся в своей комнате, закрыв дверь в неё на хлипкую щеколду, которая каким-то чудом всё ещё держалась. После этого включил музыку в наушниках погромче, стараясь запомнить от сегодняшнего дня только хорошее. То, чего у него так давно не было.