Побеждая себя

Первый урок, которым был иностранный язык, Осаму самым честным образом намеревался прогулять. Во-первых, Оллкотт – молоденькую забитую учительницу, никто не слушал и вообще не воспринимал всерьёз, отчего в классе на её уроках постоянно было очень шумно. Во-вторых, если Луиза и умела объяснять, то расслышать было крайне сложно из-за упомянутого шума, а голос у учительницы был очень тихим, и повышать децибелы робкая и застенчивая англичанка попросту не умела. Иногда Дазай подтрунивал над ней, советуя взять уроки дикции у Куникиды, отчего Олкотт краснела, расстраивалась и со слезами выбегала из класса под хохот учеников. Правда, потом Дазаю, как обычно, влетало за эти шутки, но он к такому раскладу давно уже привык. Однако сегодня, едва проснувшись и решив перевести будильник, дабы честно проспать бестолковый английский, Осаму ощутил какой-то укол совести. Нет, не перед учительницей. Не хотелось расстраивать Фёдора, который всерьёз переживал за его успеваемость. И очень не хотелось этим самым прогулом показывать, что старания Достоевского напрасны. Само собой в голове всплыли воспоминания о вчерашнем вечере, проведенном дома у Фёдора, и прогуливать расхотелось окончательно. Мысль о том, что этот прогул будет своего рода предательством, просто заедала насмерть, и потому, наспех собравшись, Осаму нехотя пришёл к первому уроку. Первое разочарование наступило ещё тогда, когда вместо ожидающего его на подоконнике Фёдора, Дазай увидел там Накахару. Рыжий, кажется, прослушивал голосовое сообщение. Прислушавшись, Осаму уловил часть фразы: – … только в этой дурацкой больнице мне ещё долго торчать. Там всё не очень хорошо... в общем, расскажу, когда зарулишь. Извини, что пришлось всё на тебя взвалить. «Там что, ещё что-то, кроме перелома?» – мелькнуло у Дазая. От этой мысли стало как-то не по себе. Вот уж о чём он не думал, что у того поступка будут куда более серьёзные последствия. Но что ещё хуже, до его ушей донеслось записываемое в ответ голосовое от Чуи: – Что бы там ни было, а я скоро точно не выдержу, и проломлю этому уроду череп, как только его увижу! Да плевать мне, но я не могу это вот так оставить и делать вид, что всё хорошо. Ладно, увидимся. Задания я принесу. Если нужно что-то ещё – говори и не стесняйся, я же знаю, что эти ублюдки к тебе с тех пор ни разу не зашли. От этого стало даже страшно. Таким злым Накахару на своей памяти Дазай не видел, пожалуй, ни разу. И сейчас подозревал, что в том сообщении под уродом, которому следует проломить череп Накахара имел в виду именно его, а ублюдками наверняка назвал его же, Фёдора и Гоголя с Сигмой, потому что не соизволили навестить Тачихару в больнице. Сделав вид, что не заметил сидящего на подоконнике Чую, Дазай прошмыгнул через холл и почти взлетел вверх по лестнице. Нарваться ещё больше, особенно, после услышанного, не хотелось. Накахару он знал много лет, и прекрасно представлял, на что тот способен, если настроен серьёзно. К тому же, угроза проломить череп была не с пустого места, потому как Чуя с пяти лет занимается единоборствами, к тому же, постоянно участвует в соревнованиях. Так что вполне реально, что череп Дазая может в самом прямом смысле однажды пострадать, учитывая, что словами Накахара никогда просто так не разбрасывается… Фёдор уже находился в классе и снова что-то читал. Дазай с шумом плюхнулся рядом и вопросительно посмотрел на одноклассника. – Извини, я не стал мешать Накахаре. Когда я пришел, он уже сидел на подоконнике и общался с кем-то по телефону, – ответил Достоевский, убрав в книгу закладку. – Он и сейчас там сидит, злой как чёрт, – сказал Осаму. – Угрожал мне череп проломить. – Прям так и угрожал? – удивился Фёдор. – Нуу, я слышал, как он в голосовом говорил, что проломит уроду череп. Наверняка имел в виду меня… – Возможно, ты просто принимаешь на свой счёт. Не факт, что именно о тебе шла речь, – попытался успокоить одноклассник. – А о ком тогда? И потом была фраза в духе, что мы ублюдки, и даже не навестили Тачихару в больнице. Наверняка речь была про нас и Гоголя с Сигмой. – Что там про Гоголя?! – тут же вклинился в диалог Николай, услышав свою фамилию, не обращая внимания, как и Фёдор с Осаму, на то, что уже прозвенел звонок, и учительница зашла в класс. – Николай, сядьте ровно и не вертитесь! – пискнула англичанка, но Гоголь и бровью не повёл, показательно махнув на учительницу рукой, словно на назойливую муху. В классе, как обычно, стоял гул, и можно было узнать нечто интересное, чем блондин не преминул воспользоваться. – Нуу, Накахара злится, что Тачихару никто из нас не навестил, насколько я понял, – тихо ответил Достоевский, косясь на Олкотт, которая о чём-то распиналась перед первыми рядами, которым, хотя бы, что-то было слышно. – Чушь! – подскочил Коля. – Мы с Сигмой как раз вчера у него были. Мало того, что нас не пускали и выносили мозги, Тачи пришлось к нам спуститься. – И как он там? – поинтересовался Фёдор, пытаясь разузнать, таким образом, подробности. – Ну, неплохо, но могло быть и лучше, учитывая, что ему некоторое время пришлось побыть без связи. Осаму от услышанного стало вновь не по себе. Мало того, что ни за что наградил одноклассника серьёзной травмой, так еще и без телефона теперь оставил. – Сейчас вроде все неплохо. Он не рассказывал подробностей, но упомянул, что есть осложнения, и потому ему ещё долго в этой больнице пробыть придется, – шёпотом добавил Сигма. – И он теперь на связи! – подмигнул Гоголь, повернув дисплей своего телефона так, чтобы все видели, и демонстративно отправил Тачихаре какой-то мем в личном сообщении, после чего тут же получил в ответ смеющийся анимированный эмоджи. – Он смог починить телефон?! Но как? – удивился Осаму, помня, в каком состоянии был смартфон Тачихары после падения. – Понятия не имею. Видимо, Чуя руку приложил, – весело ответил Гоголь, а затем переключился на что-то в своем телефоне, выпав из диалога. Английский пролетел незаметно. Следующим уроком была история, где всё было с точностью до наоборот, в отличие от шумного английского. Лавкрафта боялись до обморока не только ученики, но и учителя. И нет, учитель истории агрессивным не был, но вот шум терпеть не мог. По виду тихий и немного отрешенный историк создавал впечатление безобидного и несколько забитого учёного, но все, кто однажды слышал его ор и, что ещё хуже, получали тест в качестве наказания, знали, что лучше не шутить. Одна осечка на его уроке – и тебе хана все последующие годы. Как ни старайся, а гнев на милость обладающий феноменальной памятью историк никогда не сменит, прекрасно зная всех, кто потревожил тишину на его уроках, в лицо. И потому историю Осаму отсидел молча, изо всех сил стараясь не заснуть под размеренный голос Лавкрафта, рассказывающего о февральской революции тысяча девятьсот семнадцатого года. Следующей по расписанию была физкультура. На сей раз даже Осаму шёл на этот урок, как на каторгу, ощущая непонятную тревогу. Сам не понимая, что на него нашло, Дазай случайно высказал мысль вслух: – Слушай, у меня предчувствие, что сегодня прилетит по полной. Мало того, что сейчас физра, так её ещё и Накахара вряд ли пропустит. – Попробуй поговорить с ним, – посоветовал Фёдор. – Вдруг ещё будет какая-то возможность договориться. Возможно, как раз на физкультуре он с мячиком побегает и успокоится. Честно говоря, в свои слова Фёдор почти не верил. Не похож, судя по его наблюдениям, Чуя был на того, с кем легко договориться. – Странно прозвучит, но я, почему-то, после услышанного сообщения, теперь даже на километр к нему подходить не хочу, – пробормотал Осаму, ощущая, что тревога нарастает все больше, по мере того, как они подходят к спортзалу… – Осаму, тебе нужно с ним поговорить, – напомнил Фёдор, незаметно указав на Чую, который уныло бросал мяч через сетку. Честно говоря, зрелище было печальным. Взгляд Чуи был каким-то пустым, выражение лица – равнодушным. По сути, Накахара попросту играл в одиночестве. Впрочем, ему это быстро надоело, к тому же, прозвенел звонок, и все ученики выстроились в шеренгу. Дазай от этого урока ничего хорошего не ждал. А когда увидел, что в самом начале, ещё зайдя в спортзал, Чуя о чем-то шептался с физруком, стало даже как-то не по себе. И предчувствие, как оказалось, не обмануло. Сперва, на перекличке, все казалось нормальным, но когда очередь дошла до фамилии обожаемого «орла», физрук тяжело вздохнул и… бросил очень злобный взгляд на Осаму. «Неужели Накахара успел растрепать?!» – мелькнуло у Дазая. Честно говоря, в этот момент старый солдафон смотрел так, будто подписывал смертный приговор. Хотя, если быть честным, Дазай это приговор сам себе подписал на прошлой неделе. – Итак, бойцы, пять кругов! Бегом! – гаркнул Фукучи, после чего привычно свистнул в свисток. Лениво глядя на бегущих, учитель сверлил злобным взглядом шатена и брюнета в хвосте строя. Судя по выражению лица физрука, он наверняка жалел, что не имеет кнута в инвентаре. Потому как, если бы имел, оторвался бы сейчас по полной. Когда дурацкая прогулка зэков (как называл этот бег по кругу Дазай) была завершена, Фукучи открыл журнал и, хищно оскалившись, окинул взглядом выстроившихся в шеренгу учеников. – Ну что ж, продолжим отжимания! Хочу посмотреть, на что некоторые из вас способны, – ухмыльнулся он, после чего вдруг подошел к Осаму, встал напротив и ткнул его указательным в живот. От этого маневра парень растерялся, а физрук злобно загоготал: – Пузо убери, салага! Затем, ещё раз обведя взглядом шеренгу, снова посмотрел на Дазая, вновь ткнув в него пальцем, и, будто с издевкой, проговорил: – Упал, отжался! Тридцать пять раз! Осаму тяжело вздохнул. Конечно, тридцать пять – это не пятьдесят, но он и не метил в какие-то там «орлы». С другой стороны, это было не так и паршиво. Упав в положение планки, Дазай начал отжиматься, вот только физрук на пятнадцатом по счёту подъёме его резко остановил, свистнув в свисток: – Не пойдет, боец! Халтуришь! Жопу-то опусти и отжимайся, как следует! Сначала давай! Пришлось всё начинать сначала, но физрук явно вошёл во вкус, и потому снова придрался, правда, хоть в этот раз, не заставлял начинать заново. С горем пополам закончив дурацкие отжимания, Осаму встал и отряхнул руки о заношенную спортивную форму, из которой, к слову, вырос. Но на новую денег всё равно не было… Фукучи, нехотя выводя четвёрку, снова оглядывал шеренгу. И тут его взгляд зацепился за Фёдора, который старался быть как можно незаметнее. К сожалению, скрыться от взора физрука это не помогло. – Бггг, Дрищеевский! – гоготнул Фукучи. – Упал, отжался! Пятьдесят! Тут уже Дазай не смог промолчать. – Фукучи-сенсей, почему ему – пятьдесят? У меня было тридцать пять отжиманий! – Слышь, застиранный, ты того, не лезь. Сказал пятьдесят – значит, пятьдесят! Ему полезно. Может, хоть крепче станет, а то его, поди, ветром скоро снесёт, – ответил с привычной злобной усмешкой физрук, с наслаждением глядя на то, как Фёдор пытается держать планку. – Ну чё жопу-то выпятил?! Планку нормально поставь!!! – рявкнул он. Кое-как, видимо, от страха, приняв правильное положение, несчастный Достоевский попытался отжаться. И, если опустить тело кое-как удалось, то поднять – увы. Тонкие руки, которые никак не были приспособлены для подобных физических нагрузок, не могли поднять тело, и потому даже одно отжимание было для подобного Фёдору огромным достижением. – Ну че ты как килька, на берег выброшенная! Давай, поднимайся уже. Ей-богу, смотреть без слёз невозможно! По спортзалу прокатился смешок одноклассников. Не смешно было только Дазаю. – Фукучи-сенсей, пятьдесят – это слишком, – снова влез Осаму, пытаясь хоть как предотвратить эти издевательства и спасти положение. – А с каких это пор ты у нас на моём месте?! – с наигранным удивлением спросил физрук. – Значит так, Дазай, если сейчас не заткнёшься, твоя четверка станет двояком. Хочешь?! Достоевский, меж тем, всё ещё пытался хоть раз отжаться, но, к сожалению, это ему не удавалось. Глядя на эти старания, Фукучи загоготал на весь зал, а затем, что вызвало у Осаму полный ступор, поставил ногу на спину Фёдору: – Давай-ка с легкой нагрузкой, боец! Достоевский же, стараясь сохранять равнодушное выражение лица, продолжал делать вид, что ничего не происходит, и все также старался отжаться. Вот только физрук, явно получая кайф, как наркоман от дозы, специально сильнее давил несчастному парню на спину. – Прекратите! – не выдержал Осаму, толкнув Фукучи. От такого маневра учитель опешил. Еще ни разу за весь его долгий опыт ни один боец, ни один вот такой щенок сопливый с ним не пререкался. А тут… – Слыыышь?! – с очень недоброй улыбкой обратился к нему Фукучи. – А ты не забылся, часом, а, салага?! Тут я решаю, кому чего хватит. Так что… – Фукучи-сенсей, – вклинился вдруг Чуя, бросив весьма довольный взгляд на всю эту картину. – У нас еще подъем тела на турнике, – как бы случайно напомнил он. В этот момент Осаму готов был от всей души двинуть в челюсть рыжему коротышке, но сдержался, уловив на себе измученный взгляд Фёдора. – Значит так, герой, – обратился физрук к Дазаю. – Раз так любишь выпендриваться, давай-ка подтянись хотя бы раз двадцать, и тогда, может быть, прощу. «Выпендриваешься тут только ты, старый ублюдок» – мелькнуло у Дазая, но озвучивать эту мысль, он, естественно, не стал, дабы не разозлить физрука ещё больше. В целом, с подтягиванием у Дазая также проблем не было. Он выдохся лишь на финальном двадцатом. – Ни дать, ни взять – скумбрия, – противно хихикнул Накахара. Фукучи тупую шутку явно оценил, одобрительно похлопав Чую по плечу. Затем обратился к нему: – Давай-ка, боец, покажи как надо. Может, хоть эти перестанут мне тут червей изображать. Чуя с тем же равнодушным выражением лица подпрыгнул и ухватился за турник, а затем с легкостью подтянулся те же двадцать раз, даже особо не устав. – Молодцом, боец! – похвалил Фукучи, выводя пятёрку напротив фамилии Накахара, а затем взгляд физрука снова упал на Фёдора. – Ну что, готов? – с нескрываемой издёвкой спросил учитель. Фёдор стоял молча, опустив голову, и понимая, что турник – это и вовсе смерть в сравнении с отжиманиями. – Давай, вперёд! Двадцать пять раз! – скомандовал Фукучи, дунув в свой любимый свисток. Фёдор поморщился от противного звука, а затем смиренно подошел к турнику и уцепился за него. Вот только подтянуться он не мог в принципе. Естественно, старался и извивался, чем вызвал весьма довольный гогот физрука. – Бгг-пха-ха-ха, Дрищеевский… ой, не могу! Слышь, ты это, рыбалку любишь? – Не знаю, – честно ответил Фёдор, продолжая беспомощно висеть на турнике. На рыбалке он и не был никогда, а еще никак не ожидал подобного вопроса от учителя. – А зря! Знаешь, ты б за червяка сошел! Прикольно извиваешься! Окушок бы оценил, бга-ха-ха! – захохотал Фукучи. – Чисто за поднятие настроя два ставлю. Ёпрст, да если б ты в армии так подтягивался, враг бы помер от смеха. – Два?– переспросил ошарашенный Фёдор. – Тебе мало? – ухмыльнулся физрук. – Твои возможности тянут на кол, но я добрый и жалостливый. Так что цени это. После этого, с любовью нарисовав «лебедя» напротив фамилии Достоевский, физрук продолжил экзекуцию, решив, в довесок, поглумиться над Накаджимой и Акутагавой. Правда, Рюноске и отжался, и подтянулся вполне неплохо. В то время как Ацуши досталось по полной, почти на уровне Фёдора. Впрочем, на финише в край озверевший Фукучи поглумился ещё и над анемичным одноклассником по фамилии Танидзаки. Джуничиро, правда, как-то стоически выдержал все эти издевательства и даже получил четыре, как и Осаму. Но на этом противный физрук не остановился, сказав разбиться на пары и качать пресс. – Федь, не переживай, я ему совру, – шепнул Дазай. – Я те совру! – хмыкнул Фукучи, возникнув, как джинн из бутылки, и стоя теперь рядом. – Ну, давай, Дрищеевский, повесели старика. Пришлось бедняге Фёдору ещё и пресс качать. На заходе так пятнадцатом Достоевский почувствовал, что сердцебиение сильно участилось, а голова начала ужасно кружиться. Перед глазами замелькали пятна, а дышать как будто стало нечем. – Фукучи-сенсей, ему не очень хорошо, – попытался донести Осаму. – На войне всем тоже не очень хорошо, – парировал физрук. – Вперёд, не отлынивать! Попытавшись сделать подъём ещё один раз, Фёдор упал навзничь, пытаясь вдохнуть, но воздух словно не хотел поступать в легкие. Перепуганный Дазай, не слушая вопли физрука и забив на всё, помог однокласснику подняться и самовольно потащил того в медпункт. Осаму уже было плевать и на двойки, и на ор Фукучи и на всё вообще. Сейчас было важно вернуть Фёдора в нормальное состояние. То, как одноклассник начал задыхаться, Дазая очень испугало, в то время как физрук наверняка решил, что Достоевский симулирует. – Йосано-сенсей! – крикнул Осаму, без стука вваливаясь в медкабинет. Акико медленно оторвалась от заполнения каких-то бумаг и прищурилась: – У нас пожар? – Ему плохо стало, на физкультуре, – ответил Дазай, указывая на Фёдора, которого всё это время придерживал. – Ох, господи, что ж вы все такие хилые-то, – наигранно вздохнула медсестра, закатив глаза. Затем уже быстро окинула взглядом Фёдора, после чего сказала ему сесть на кушетку. Проведя короткий осмотр, медсестра горестно вздохнула: – Фукучи, конечно, перебарщивает, порой. Вот только Вам, молодой человек, в любом случае нужна хоть какая-то физическая активность. Ясное дело, что плохо стало – тело слабое, все атрофировано. Хотя бы двигаться надо чаще. От этих слов Дазаю захотелось надеть на голову медсестре вазу с букетом роз, которая стояла на подоконнике. – Вообще, тебе не стоило в основную группу по физкультуре идти, – сменила вдруг гнев на милость медсестра. – Вообще, у него ЛФК, – ответил, уже закипая, Осаму. – Что-то я не вижу, чтобы он даже ЛФК занимался. С Фукучи-сенсеем я поговорю, но, как бы там ни было, физическая активность должна быть! – отчеканила Акико, метнув взгляд на фото на тумбочке. Фёдор также обратил внимание на это фото. На нём был незнакомый темноволосый парень с янтарными глазами, который, тепло улыбаясь, нежно обнимал школьную медсестру. Почему-то этот парень показался Достоевскому очень знакомым, вот только Фёдор был уверен, что никогда его раньше не видел. Отчего же тогда кажется, он он очень ему знаком? – Так, некогда мне тут с вами, – вновь нарушила тишину Йосано. – Фамилия и класс? – обратилась она к Достоевскому. Тот ответил, после чего взгляд медсестры вдруг странно потеплел. – Тачихара Мичизу – ваш одноклассник? – внезапно спросила она. – Да, – ответил Дазай, не понимая, с какого перепою ещё и докторша про Тачихару вспомнила. – Ох, как он там?! – спросила Йосано, что ошарашило. – С ним всё хорошо? Вы его навещали? Осаму искренне недоумевал, какого чёрта она тут стенает на тему грёбаного Тачихары, когда проблемы со здоровьем сейчас у Фёдора. Это раздражало неимоверно, отчего вновь возникло желание надеть на голову медсестре уже не вазу с цветами, а мусорное ведро. – Нет, мы не особо общаемся, – спокойно ответил Фёдор. Ещё раз взглянув на стоявшее на тумбочке фото, Достоевский понял, почему черты лица парня показались ему очень знакомыми. Этот самый незнакомец был ужасно похож на их с Дазаем одноклассника – Тачихару. Сделав какие-то записи в своих бумажках, Йосано, напоследок всучив Достоевскому активированный уголь, отправила его и Дазая на все четыре стороны. – Вот же Фукучи, старый ху… – Да ладно тебе, - оборвал Достоевский, понимая, что они даже не успели закрыть за собой дверь в медкабинет, как Осаму уже прорвало. – Он из-за Тачихары так злится, что теперь всем достанется. Дазай промолчал, поскольку прекрасно понимал, что сам же и является начальным звеном в этой цепи, результатом которой стало то, что его теперь будет ненавидеть половина учителей, а чёртов физрук на эмоциях будет вдвое больше измываться над ничем не провинившимся Достоевским. Если на первое было привычно всё равно, то за второе было действительно стыдно. Осаму тяжело вздохнул, понимая, насколько он облажался. Непонятно было, почему Фёдор до сих пор с ним общается, будто не понимает, что из-за хреновой репутации Дазая сам же рискует попадать под раздачу. Вместе они устало плюхнулись на лавке в коридоре, что находилась неподалёку от библиотеки. – Как думаешь, сколько до конца урока? – спросил Дазай. – Не знаю. На физре каждая минута за вечность, как в аду. Осаму грустно усмехнулся и кивнул, сцепив пальцы в замок. – До звонка ещё десять минут, – неизменно строгий тон Куникиды раздавался с другого конца коридора и стремительно приближался. Видимо, математик как раз и направлялся в библиотеку. – Вот так встреча, Куникида-сенсей! – Дазай кое-как выдавил беспечную улыбку. На самом же деле настроение после всего пробивало дно. Доппо остановился напротив двух десятиклассников и строго сверкнул стёклами очков, складывая руки на груди. – Осаму! Я тебе что говорил? Ещё и другого человека на прогул подбиваешь. Куникида было начал свою излюбленную тираду в адрес Дазая про то, какой он ужасный ученик и какая у него плохая успеваемость и посещаемость, но его прервал тихий, но настойчивый голос Достоевского: – Нет, всё не так. Мне стало плохо на физкультуре, и Дазай довёл меня до медсестры. Достоевский убедительно посмотрел прямо в глаза математику. Тот, пару секунд обдумывая сказанное, задумчиво проговорил: – Вот оно как… Сейчас себя как чувствуешь? – Нормально. Куникида кивнул и без слов ушёл, но зачем-то зашёл в кабинет школьного психолога. Осаму был готов поспорить, учитель ошарашен тем, что Дазай помог кому-то дойти до врача, а не наоборот стал причиной расстройства. Со звонком пришлось нехотя переться в раздевалку, а затем на следующий урок, которым стояла химия. Правда, предстоящие сорок минут выкидонов химика Мотоджиро Каджи даже веселили Дазая. По сравнению с той же математикой, а с недавних пор и физкультурой, кабинет химии сейчас казался райским островком посреди океана с хищными акулами. На перемене химик, судя по приглушённым стукам, уже над чем-то шаманил в лаборантской. Дазай скучающе разрисовывал листик в тетради, пока Фёдор рядом читал книгу. Чуя снова куда-то пропал, возможно, решив слинять уже сейчас. Ацуши за первой партой строчил какую-то домашку, Гоголь игрался со стоящим возле доски скелетом и просил Сигму снимать всё это. Сначала Коля осторожно тыкал в костлявые конечности, разводил в стороны, а потом взял скелет за руки и начал с ним кружиться по кабинету, напевая: – Сегодня в белом танце кружимсяяяя… Это привлекло внимание всего класса. Достоевский хихикнул в кулак, а Дазай решил присоединиться, подрываясь с места. Он разъединил танцующую парочку, а затем взял в одну руку ладонь Гоголя, а в другую - косточки пальцев скелета, начиная водить хоровод прямо возле закрытой двери в лаборантскую. Сигма продолжал снимать всё это зрелище, что сопровождалось хохотом одноклассников. Со звонком Каджи выполз из лаборантской, таща в руках охапку непонятных коробок, и, увидев всё это безобразие, лишь прикрикнул: – А ну кыш от Элис-тян! Попадёт вам от Мори! Дазай с Колей нехотя оторвались от несчастного скелета и заняли свои парты. В любом случае, на уроках химии всегда происходило нечто в разы более интересное, чем мелкие шалости на переменах. Чёрные следы гари на потолке были тому неоспоримым подтверждением. – Так значит! – бодро начал Каджи, хлопнув в ладоши. – Тетради, число, какое оно там сегодня, классная работа, тема урока реакции ионного обмена. Остаток фразы затерялся в коробках, где копошился химик и гремел какими-то колбочками и склянками. – Но у нас же в учебнике тема распределение электронов в атоме… – неуверенно пробубнил Ацуши с первой парты. Химик пренебрежительно хмыкнул, уже осматривая баночку с кислотой. – И что тебе этот электрон? Вот раз так надо, дома и почитай. А сейчас все смотрим сюда! Весь класс оживился, придвигаясь поближе. Каджи достал две склянки, и, попутно открывая одну за другой, пояснял: – Как вы уже поняли, поскольку внимательно слушали прошлую тему, необратимыми являются те реакции, в результате которых выделяется газ или выпадает осадок… По классу пронёсся неуверенный шёпот. – Так, не понял! Я для кого на прошлой неделе распинался?! – обиженно воскликнул химик. – Короче, смотрите сюда, пеньки с глазками. Это, – он демонстративно поднял склянку с белым порошком, – сухой карбонат натрия! А вот здесь тоже карбонат натрия, только раствор. А вот этооо… – он с довольным лицом поднял пол-литровую прозрачную банку, – соляная кислота. А дальше вы всё увидите сами! Каджи добавил в две разные пробирки одинаковое количество порошка и раствора карбоната. А затем по очереди добавил соляную кислоту, что вызывало реакцию и обильный пар из двух колб. – Кхе, вот так, – кивнул химик, а затем стал выводить уравнение на доске. – Поняли? Записываем! Тааак, а следующая реакция поинтереснее. Где там спиртовка завалялась моя… При упоминании спиртовки весь класс ещё больше оживился. Ацуши, вспоминая прошлые весёлые опыты, был наготове прятаться под парту. Заметив долгие поиски спиртовки, Дазай не выдержал и прокричал учителю: – Мотоджиро-сенсей, может, Вам зажигалку дать? – Дазай!!! Может, тебе по башке дать?! – заорал не пойми когда успевший войти в кабинет Куникида. Осаму вздрогнул и оглянулся: в дверях стоял их любимый классный руководитель, а рядом с ним неловко переминалась Хигучи – школьный психолог. Она прижимала к груди стопку каких-то листов. – У них контрольная? – спросил Доппо у химика. Каджи, только нашедший спиртовку и реактивы, грустно вздохнул, понимая, к чему это. – Нет, тему разбираем. Куникида кивнул и вышел к учительскому столу, привлекая внимание учеников. – И так! Сейчас Хигучи раздаст вам психологические тесты. Большая просьба, заполняйте с умом! – на этой фразе Куникида метнул грозный взгляд в сторону Осаму, который уже гаденько улыбался, прикидывая, что на этот раз настрочит в графе ответов на вопросы, которые из года в год не менялись. Чуе очень не хотелось пропускать химию, потому как этот урок он любил, к тому же, он и Тачихара были у Мотоджиро в любимчиках. Новость о том, что один из его любимых учеников с переломом в больнице, Каджи очень огорчила. Потому Чуе даже прогуливать не пришлось – химик милостиво отпустил его с урока, попросив передать привет «этому хулигану» и пожелание скорейшего выздоровления. На душе у Накахары кошки скребли, и сейчас было ни до чего. Конечно, физкультура его изрядно повеселила, потому что Фукучи, ещё до начала урока узнав, кто повинен в травме Мичизу, был очень зол и отрывался по полной. Правда, мелькнувшее хорошее настроение испарилось довольно быстро, потому как вспомнились диалоги в голосовых сегодня утром. Чуя всерьёз переживал, что однажды отбитый на голову папаша Тачихары его прибьёт, а когда Мичизу вскользь упомянул в сообщении, что госпитализация затягивается и есть кое-что ещё, о чём нужно рассказать, Накахара вскипел и до сих пор горел желанием проломить череп отцу друга. В принципе, будь его воля, Чуя бы прибил обоих родителей Тачихары, которые пустились во все тяжкие и отрывались на Мичизу по полной. Что ещё отвратительнее – в больнице они появились всего раз, когда документы подписывали. Хорошо, хоть с телефоном удалось все обстряпать – Чуя быстро нашел смартфон нужной марки и выкупил из денег, которые откладывал на что-то, но уже и сам тогда не помнил, на что именно, потому что какая-то там покупка стала не важна… Лишь чудом он успел передать Мичизу новый смартфон, несмотря на препирательства и отказы друга, который от смущения готов был провалиться. Спасти положение Накахара успел вовремя, потому что родители Тачихары приехали буквально минут через десять, но подмены смартфона, вроде бы, не заметили. Хотя, им в принципе на собственного сына было максимально плевать. Сейчас следовало успеть за два урока посетить друга в больнице и вернуться к шестому, которым значился классный час. Опаздывать даже на классный час у Куникиды было себе дороже, и неважно, при каких обстоятельствах. После уроков съездить в больницу уже никак не получилось бы, учитывая, что после классного часа следовало снова идти в спортзал и готовиться к соревнованиям, на которых Чуя теперь перекрывал Тачихару, а после тренировки – на подработку, дабы приятель её не лишился, пока находится в больнице. Далее вся неделя была расписана под завязку, и до выходных приехать в больницу, тем более, не получилось бы. Мичизу выглядел каким-то ещё более измученным, чем пару дней назад, что весьма удручало. – Ты как? – сразу же поинтересовался Чуя, осторожно обняв приятеля в знак приветствия. – Ну, неважно, если честно. Задолбали со своими обследованиями и прочим дерьмом, – вздохнул Тачихара. – Привет тебе от Мотоджиро. Он передать просил, чтобы ты быстрее выздоравливал. – Спасибо. Стой, ты что, прогуливаешь теперь из-за меня?! – И вовсе не прогуливаю, Каджи меня сам отпустил, – хмыкнул Чуя, – а с физицей я уже договорился, – покопавшись в рюкзаке, Накахара вытащил немного мятые двойные листочки, на которых красной ручкой были выставлены пятёрки. – Ты меня спас, бро! – Тоже мне – спас. По сравнению с тем, что ты сейчас для меня делаешь – это ерунда. И лучше не пропускай уроки. Не хватало, чтобы у тебя из-за меня были проблемы с успеваемостью, – Мичизу прекрасно знал о том, что Чуя ради него теперь зад рвёт, перекрывая по всем фронтам, за что было неимоверно стыдно, равно как и за то, что он вообще лучшего друга в свои проблемы втравил по полной. – Лучше скажи, что там, о чём ты не сказал в голосовом, – напомнил Чуя. Заметив, как лучший друг после этого вопроса стушевался, Накахара понял, что явно что-то точно уж далекое от хорошего, и вопросительно посмотрел, глядя прямо в янтарные глаза. – Нуу… как бы тебе сказать… восемьдесят пять процентов, что после этой чёртовой больницы я отправлюсь в интернат, – тяжело вздохнул Тачихара, прекрасно понимая, что в интернате будет ещё хуже, чем сейчас, и, ко всему, он потеряет всё, что сейчас есть – друга, девушку и подработку, благодаря которой удавалось более-менее выживать. – ЧТО?! – заорал Накахара, едва ли не подскочив от этой новости. – Молодой человек, Вы не в лесу! Ведите себя тише! – проворчала проходящая мимо толстая медсестра, демонстративно толкнув, и, тем самым, давая понять, кого касалось обращение. – Да иди ты в задницу! – шикнул Чуя, махнув на неё, как на комара, а затем уже ошарашенно спросил, – как так?! – Ну, сам понимаешь, больница же, обследования эти… ясное дело, тут сразу всё вскрылось. Вот и… – Так, блин! Блять! Фак! – Чуя ощущал, как внутри нарастает паника, ничего путного на ум не шло. – Чуя, тише! Не паникуй так раньше времени. Я потому и не хотел говорить. Надеюсь, всё же не отправят, – попытался успокоить Тачихара. – Скорее бы восемнадцать. Можно будет найти работу получше и свалить к чертям, сняв комнату. – И не говори, – грустно ответил Накахара, не представляя, чем в такой ситуации может помочь. Это было куда серьёзнее, чем подменить новым смартфоном разбитый…