Побеждая себя

Выйдя из здания и забив на всё большой болт, Осаму плюхнулся на ближайшую скамейку на территории школы и закурил. Ему уже было ровным счётом плевать – нового всё равно ничего не скажут, а если выгонят с территории школы, то и чёрт с ним. И сейчас, неторопливо затягиваясь дешёвой сигаретой, парень был где-то в своих мыслях – далеко отсюда, впрочем, и далеко от дома тоже. Единственное тёплое воспоминание, которое грело душу – недавний вечер у Фёдора. Маленькое светлое пятно, словно зажжённая в темноте спичка, которое удерживало здесь. Но, как может случиться, спичка однажды догорит… – Осаму? Дазай встрепенулся. Вот уж кого, а Куникиду он увидеть никак не ожидал и даже не успел нацепить свою привычную маску дурачка и хоть что-то придумать, чтобы отмазаться. То, что классный руководитель ещё в школе, к тому же, вот так внезапно на скамейку к нему подсядет – это было как ушат холодной воды. Как назло, в голове было совершенно пусто. Но ещё больше Дазай был удивлён, что Куникида не орал, не делал привычный выговор, а обратился спокойно и по имени. – Осаму, у тебя что-то произошло? Как прошла беседа с психологом? – поинтересовался математик всё так же спокойно. От этого становилось как-то не по себе. Непривычно было видеть Доппо таким, словно это и не он был, а кто-то, кто притворяется им. – Н-нет, всё нормально, – вяло ответил Дазай, делая затяжку и словно надеясь, что Куникида станет прежним: опять заорёт, треснет блокнотом по голове, отберёт эту чёртову сигарету, наконец… Но нет, ничего не происходило. Классный руководитель всё с тем же буддистским спокойствием выждал пока Осаму докурит, выбросит окурок, и затем обратился снова: – Послушай, я хочу знать, что происходит. – Вы и так знаете, что происходит, – всё так же равнодушно ответил Осаму, стараясь не смотреть на учителя. Нет, стыдно не было, скорее, было смешанное чувство, как будто прямо сейчас обманывают, а потом обернут ситуацию против него. – Я сейчас не о недавнем конфликте, и даже не о твоих прогулах и низкой успеваемости, – Куникида выдержал паузу. – Всё, чего я хочу – найти этому причины. К сожалению, даром читать мысли я не обладаю, равно как и не смогу тебя заставить что-то делать иначе. – Тогда что Вы хотите? – Я лишь хочу, чтобы ты перестал падать вниз. Наверняка, причина этому есть. Но если ты сам не расскажешь, я, соответственно, не узнаю, – Доппо продолжал спокойно и размеренно вести диалог, как будто математика и правда подменили, отчего ощущение подвоха только усилилось. – Вы решили побыть моим внешкольным психологом, – хмыкнул Осаму, надеясь, что сейчас Куникида привычно разорётся, и всё станет на свои места. – Дазай, если ты ждёшь моей привычной реакции на твою защитную – её не будет. Я здесь сейчас не для того, чтобы читать тебе нотации и говорить о поведении. Осаму вопросительно посмотрел на математика. В кофейных глазах читался немой вопрос: врёт или нет? Но Доппо не врал никогда – это противоречило его идеальному образу учителя и его, собственно, преподавательским идеалам. Да, он часто орал, дрючил и пинал, притом, не только Осаму. Куникида вообще был одним из немногих учителей, у кого никогда не было любимчиков. Абсолютно все ученики были равны – неважно, двоечник или отличник, из обеспеченной семьи, или бедной и неполной. В какой-то момент, вспомнив всё это, Дазай решил, что Куникиде можно верить. Но вот с ответом терялся, а слова вырвались неосознанно: – Так чего Вы хотите? Вы ведь считаете меня бездарью и наверняка мечтаете, чтобы я поскорее закончил эту школу и свалил отсюда подальше. – Ты ошибаешься, Осаму, – мягко ответил Куникида и, что окончательно загнало Дазая в тупик, слегка улыбнулся. – Я хочу понять саму причину того, о чём я уже говорил ранее. Более того, ты очень неглупый парень – я это видел по твоей домашней работе, пусть она и не была доделана. – Почему Вы решили, что я её делал сам? – усмехнулся Осаму, снова пытаясь спрятаться под привычную маску. – Потому что у тебя на полях было написано и зачёркнуто множество неверных вариантов решения. Я видел, что ты пытался. Даже если тебе кто-то и помогал, то это не значит, что вся работа была сделана за тебя, – объяснил Доппо, поправив очки. – Ну и твой почерк от почерка Достоевского я уж точно отличу. Тем более, когда ты списываешь – делаешь это аккуратнее, а в той домашней работе твой почерк был весьма небрежным, – усмехнулся он, что Осаму добило окончательно. Было странное ощущение в груди, будто туда Мотоджиро какой-нибудь своей кислоты плеснул… – То есть, Вы не считаете меня законченным идиотом? – выдавил из себя Осаму, потому что говорить вдруг стало трудно, словно в горле ком стоял. – Нет, конечно. И дело не в моём предмете. Для меня все ученики равны, несмотря на то, что способности у всех разные. Тачихара, например, по моему предмету гораздо слабее тебя, и на пять он не вытянет хотя бы потому, что четыре – его предел, но другие предметы наверняка даются ему легче, и там оценка пять обоснована. – Вы это серьёзно?! – Дазай округлил глаза. Он даже впервые за долгое время не злился, что кто-то снова вспомнил Тачихару. И эта ненависть к нему куда-то вдруг испарилась. – Более чем. И, к тому же, я ничего не имею против того, что Фёдор тебе помогает. Поверь, я вижу больше, чем ты думаешь. Я не буду сейчас ни уговаривать тебя начать учиться, ни пытаться наставить на верный путь. К этому ты должен прийти сам, анализируя себя, понимая, для чего, ради чего и почему сделал так, а не иначе. – Я Вас… не совсем понимаю, – промямлил Осаму, чувствуя, как чёртов ком в горле уже режет глотку, а глаза начало предательски щипать. – Осаму, пожалуйста, услышь меня: подумай о том, что для тебя важно и кто важен, на что ты готов, чтобы не сорваться вниз и не утащить того, кем по-настоящему дорожишь, – ответил Доппо, внимательно глядя на ученика. – У тебя очень большие шансы на успех, но ты их, почему-то, упорно не хочешь видеть. Внутри неприятно кольнуло. Было странное новое ощущение, которого Осаму прежде не помнил, а, может, и не знал. Впрочем, он и не помнил, когда с ним в последний раз кто-то вот так нормально разговаривал – без нотаций и наставлений, без ора и воплей о его бесполезности. Более того, разговаривали как с равным, а не с кем-то, кто ниже социальным статусом. На сей раз Осаму молчал. Он уже ничего не мог ответить, потому что не мог и слова выдавить, и сидел, слегка запрокинув голову. Но от внимания Куникиды не ускользнуло ничего – ни подавленное состояние ученика, ни его терзания из-за ощущения собственной никчёмности, ни едва заметные дорожки слёз, которые Дазай упорно пытался сейчас спрятать… – Я понимаю, что сейчас тебе тяжело, и не настаиваю всё рассказывать. Хочу чтобы ты знал, если тебе нужно будет поговорить, я готов тебя выслушать. Никогда не поздно что-то исправить. Дазай тяжело вздохнул и кивнул, понимая, что ещё чуть-чуть, и все его баррикады, все стены, которые он так тщательно выстраивал, чтобы отгородить себя от мира и от других людей, все они с грохотом рухнут. А он никогда не был к такому готов. Он просто не знал, что делать, как быть именно собой, а не тем образом, который он построил для других людей. – Я понял. Спасибо, – почти шёпотом ответил Осаму, смотря на свои руки и пытаясь спрятать лицо за волосами. Куникида кивнул и медленно встал с лавки, уходя обратно к зданию школы. Дазай снова остался один, пялясь на тротуар и как-то призрачно ощущая, как неконтролируемые слёзы сами собой стекают по щекам и падают на ворот рубашки. Он понял, что очень-очень устал. Хотелось, наконец, домой. Тренировка прошла отвратительно, потому что играл Чуя из рук вон плохо. То подачи пропускал, то не мог нормально отбить мяч, а под конец этим самым мячом даже по голове получил, непонятным образом его не заметив. Естественно, «Гончие» были недовольны, но, что удивительно, недовольства этого вслух не высказывали. Даже Фукучи лишь тяжело вздыхал, но помалкивал. Когда тренировка закончилась, Накахара с облегчением выдохнул: ни разу ещё игра в волейбол не была для него настолько тяжелой. Ещё хуже, что большие дозы кофеина сказались на состоянии, которое и без того было далеким от нормального в виду недосыпаний и недавних нервных потрясений. Что бы там про Фукучи ни говорили и как бы о нём нелестно некоторые ни отзывались, а старый вояка был весьма проницательным. Заметив не только никакую игру одного из участников команды, но и то, как тот, медленно направляясь в раздевалку, пошатнулся и схватился за стену, Оочи поспешил окликнуть: – Эй, Накахара! Зайди ко мне потом. – Хорошо, – бесцветным голосом ответил Чуя. Он прекрасно понимал, что такими темпами долго не протянет, и еще большей загадкой оставалось, как все это выдерживал Мичизу. То, что он ухитрялся хорошо учиться, ходить на тренировки, ездить на соревнования и олимпиады, помимо этого, подрабатывать, да ещё и выглядеть довольно бодро, казалось чем-то на грани мистики. Потому что Чуя, перекрывая его сейчас, уже готов был умереть от усталости прямо в этой чёртовой раздевалке… «У него нет другого выбора, и он давно привык» – пронеслась внезапно очень точная мысль на счет всего этого. Затем Чуя вспомнил, насколько измождённым был Мичизу, когда он сегодня навещал его, и ответ нашелся сам собой. На самом деле, Тачихара держался из последних сил, и сил этих оставалось всё меньше. Никакой мистики нет – дело в характере друга и умении не показывать ни свои проблемы, ни усталость. Он это скрывал также ловко, как и следы ежедневного домашнего насилия на своём теле… – Как тебе удаётся не сдаваться? – тихо высказал мысль вслух Чуя, сидя уже в одиночестве в опустевшей раздевалке, и прекрасно зная, что этот вопрос останется без ответа. Нужно было идти к Фукучи, но даже встать со скамьи сил не было. Очень хотелось выговориться хоть кому-то, но, по закону подлости, единственным, кому Накахара мог выговориться, был Тачихара. Только вот его сейчас рядом не было, лишь обшарпанные стены раздевалки и мерное капание воды в душевой. Вдох. Выдох. Накахара сжал зубы и проглотил подкатывающий к горлу ком. Затем вытащил телефон, чтобы посмотреть, ответил ли Мичизу на сообщения, которые Чуя отправил перед тренировкой. Однако, сообщения так и остались непрочитанными. С трудом подавив начинающий подкрадываться страх, Чуя обосновал всё тем, что, скорее всего, друга опять таскают по куче процедур. Вставая и собираясь убрать телефон в карман, Накахара вдруг заметил недавнее непрочитанное сообщение. Оно было от Сигмы: «Извини, я не смог передать. Меня не пустили, – сказали, что Тачи на операции. Подробностей не знаю. Электронки верну тебе завтра». Накахара ещё два раза прочитал сообщение, всё больше вникая в суть и отказываясь верить тому, что перечитывал вот уже в четвёртый раз. Упав на жёсткую спортивную скамью, Чуя изо всех сил треснул по ней кулаком. – Обещаю…обещаю, я придумаю… как .. тебя.. Никаких, мать его, интернатов. Я придумаю, как всё… – слова проглотила боль, которая сжигала, накрывая с головой. Усталость, недосыпание и сдавшая нервная система взяли верх. Он понимал, что, на самом деле, ничего сделать не сможет. Это не на контрольной списать дать, не телефон новый купить и даже не подкуп медперсонала больницы, чтобы пропускали в палату. Чуя всхлипнул, уронив телефон на пол. Тот упал вверх дисплеем, где всё ещё было открыто то самое сообщение… Фукучи, подождав Накахару в каморке и, соответственно, не дождавшись, решил заглянуть в раздевалку, прекрасно помня и о состоянии ученика, и о том, что раздевалку он не покидал, а обзор из каморки как раз позволял всё заметить. – Эй, боец, я же ска… – начал было Фукучи, но не закончил предложение, понимая, что всё ещё хуже, чем он думал. Чуя не реагировал. Он даже не услышал, что кто-то зашёл, равно как и слов физрука. Оочи поднял лежащий на полу телефон, пробежался глазами по строчкам сообщения, затем, присев рядом с Чуей, по-отечески положил ему руку на плечо. – Боец, ну ты чего? Не расклеивайся. Раненый – не мёртвый. – В-вам откуда знать? – еле смог сказать Чуя, наспех вытерев лицо рукавом лонгслива и стараясь заглушить накатившие эмоции. – Оттуда. Я же войну прошёл, а там среди товарищей, сам понимаешь, и тех, и других хватало, – вздохнул Фукучи, а затем протянул Накахаре его телефон. – Не роняй, дорогая же цацка – жалко. Чуя молча смотрел на учителя физкультуры, не зная, что говорить. Вот эмоций был шквал, и те уже рыжий не в состоянии был давить. Они словно тараканы – лезли и лезли. И еще было стыдно за паршивую игру, за своё вот такое расхлябанное состояние и, пожалуй, больше всего, за собственную беспомощность перед ситуацией, в которой оказался его лучший друг. – Слышь, ты это, не хорони раньше времени. Все мои орлы крепкие, так что, поверь старому вояке – этот боец выкарабкается, ещё и врага порвёт на соревновании в конце второй четверти. – Вы же… читали сообщение? – Ну, читал. И чо? – хмыкнул Фукучи. – Но ведь… его на операцию… – Так не в морг же! – в голосе физрука была какая-то дурацкая позитивная уверенность, которая, почему-то не раздражала, а мистическим образом заставляла верить его словам. – Не ссы, боец! Поправится твой дружбан, уж я-то знаю! – подбодрил физрук, довольно улыбаясь. На самом деле, ещё будучи зеленым рядовым, Оочи запомнил одно правило: даже если очевидно поражение, надо принять его с достоинством, не дав погибнуть остальным. Пусть психолог из него был и никакой, но давняя военная закалка тоже несла в себе свои плюсы, которые в сложных ситуациях были куда эффективнее, по мнению Фукучи, нежели пустая болтовня и листочки с тупыми вопросами. На войне, как говорится, листочком только жопу подтереть можно, а вот оторванную руку хрен пришьёшь… – Я даже не знаю, что за операция, – Чуя начал более-менее успокаиваться, но паника всё ещё была внутри, хоть и не рисковала уже сунуться наружу. Видимо, даже она физрука боялась. – Меньше знаешь – крепче спишь, боец, – хмыкнул Оочи. – Вот только, сдётся мне, дело тут не только в операции, – добавил он, внимательно изучая Чую взглядом. Накахара лишь кивнул в ответ на этот вопрос, не зная, как поступить. Если расскажет, можно сказать, предаст друга, потому что ещё год назад дал обещание, что о побоях никому не скажет. Мичизу очень не хотел, чтобы эта информация просочилась, и после его начали жалеть все вокруг. Жалость он ненавидел… – Вот что, манатки свои сгребай и идем ко мне в переговорочный пункт. Там сподручнее побалакать будет – ушей лишних нет, а если и появятся – мигом пообрываю, бггг. После этого Фукучи, потрепав Чую по голове, встал и направился к выходу из раздевалки, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, идёт ли ученик следом. Каморка физрука была куда как уютнее мрачной пустой раздевалки. Физрук, оглядевшись, закрыл дверь и повернул ключ в замке. Затем, нажав кнопку маленького чайника, стоявшего на столе, глянул на сидящего всё так же тихо Накахару. – Знач так, боец, допросы я устраивать не собираюсь. Тут дело твоё. Но что ты себя вот так в дурку скоро загонишь – очевидно, – сказал физрук, копаясь в тумбочке. После вытащил оттуда одноразовый стаканчик и какую-то флягу. Налив немного в стакан, физрук протянул его Чуе. – Вот. Пей давай, и быстро. Чуя недоверчиво уставился на странную рыже-коричневую полупрозрачную жидкость. Её было совсем немного – лишь слегка покрыто дно стаканчика. Сперва Накахара подумал, что это коньяк, но жидкость пахла какими-то травами и ягодами, что ли. – Пей, говорю. Это успокоительное, – хихикнул Фукучи, – тебе, боец, надо соображалку наладить. Вперед, выполняй. Чуя молча повиновался и, решив, что фиг бы с ним, залпом выпил содержимое стаканчика. Жидкость была терпкой и горькой на вкус, может, слегка сладковатой, ну и довольно крепкой. – Это что, коньяк? – вырвалось у Накахары. – Бга-ха-ха, смешной ты, боец. Ну откуда в жопе алмазы? Настойка домашняя. Понравилась? – продолжал веселиться физрук, глядя на растерянное выражение лица ученика. – А Вас за это не… – начал было Чуя, но Фукучи его перебил. – Не выгонят, коль не трепанешь. После этого физрук снова закопошился возле своего стола, вытащил ещё два стаканчика и что-то в них насыпал из шуршащего пакета, а затем залил кипятком. После, оставив это что-то завариться, Оочи сел напротив Чуи и, уже ровным тоном, без прежней шутливости, спросил: – Ты как? Отпустило маленько? Чуя кивнул, ощущая, как все эмоции начинают притупляться и пропадать. Внутри разливалось приятное тепло, словно укрыли мягким одеялом. Доза спиртного была совсем крохотной, никакого опьянения не было, зато успокоиться и привести мысли в порядок помогло почти мгновенно. Физрук обернулся, взял один из стаканов и протянул его Чуе: – Держи вот, для закрепления эффекта. Аккуратно только, горячий ещё. Чуя всё так же молча взял пластиковый стаканчик. Тот был до краёв наполнен каким-то отваром, но пах очень приятно. Осторожно сделав глоток, парень ощутил, к своему удивлению, очень приятный вкус. Напоминало какой-то крафтовый чайный сбор или вроде того. – Чайный сбор на травах. Его в армии дают, для иммунки, но и нервишки отлично успокаивает, – хмыкнул Оочи, с удовлетворением наблюдая за изменившимся в положительную сторону состоянием ученика. – А теперь, коль успокоился, давай выкладывай, как есть, – сказал он с улыбкой. Впрочем, взгляд его оставался таким же серьёзным. – Что выкладывать? – недоверчиво спросил Чуя, хотя прекрасно понимал, что от него хотят. – Всё, – коротко бросил Оочи, глядя в глаза, словно на допросе. – А если я против? – Такой ответ не принимается, боец. Потому что против приказа не попрёшь, – хмыкнул физрук, сделав глоток травяного чая из своего стакана и скрестив руки на груди. – Давай, боец, не мнись. Командир готов тебя выслушать. Чуя понял, что выбора нет. Поначалу было страшно, то и дело билась мысль, что он чёртов предатель и сливает друга с потрохами. Однако, Фукучи слушал внимательно, ни разу не перебив. Что еще больше удивило Накахару – физрук совершенно спокойно воспринял информацию о побоях, будто давно уже был об этом осведомлён. Ни тени удивления на лице старого вояки не промелькнуло. Лишь, когда речь зашла об интернате, физрук нахмурился, а затем, залпом допив свой чай, вновь взял слово: – Эх, боец, не о том ты переживал. Вот это уже дело серьёзное. Операция, она что? Зашили, зажило, и домой пошёл. А тут вон оно как, – Оочи в задумчивости почесал затылок. – И что делать теперь? – спросил Накахара, не понимая, почему вообще всё это рассказал, ещё и чувство стыда за себя снова начало вылезать. – Это, боец, уже не твоя забота. Тут дело за старшим по званию, – ободряюще сказал физрук, заметив неуверенность и недоверие в глазах рыжего. – Не ссы, я своего орла без боя не отдам, – добавил он, похлопав Чую по плечу. Чуя не мог понять, как это все работает, но оно, мать его, работало. Он почему-то был готов верить каждому слову старого вояки. Потому что каждое это слово давало хоть какую-то надежду на разрешение сложной ситуации. Ко всему, Накахара не понаслышке знал, что за своих Фукучи порвать готов, и недавно сказанное физруком это лишний раз подтверждало. – На счет тренировки, – Чуя хотел решить вопрос, раз уж такое дело, потому как понимал, что действительно долго не протянет, а лажать и расстраивать старого вояку, к которому сейчас Накахара проникся ещё большим уважением, очень не хотелось. – Из-за меня сегодня игра была никакой. Я боюсь, что… – Да не ссы, боец. Пистолет тоже осечку дает. Даю тебе два увольнения. Чтобы в норму пришёл, пока я нашего орла вызволять буду. – А на замену кого? – Эх, боец, молодой ты ещё да глупый. Совсем приоритеты не умеешь расставлять. Но ничо – жизнь понемногу научит. Я уж найду кого, не парься. За другое париться надо, ещё раз говорю. А теперь сопли подобрал, умылся и домой отдыхать. Вольно! Чуя кивнул, затем, поблагодарив Фукучи, попрощался и покинул спортзал. Выйдя на улицу, Чуя вдохнул прохладный осенний воздух. Сейчас хотелось домой и упасть на кровать. Но дела еще были не закончены. Вытащив из кармана телефон, Накахара снова посмотрел на сообщения. В этот раз было видно, что Мичизу их прочел, но ответа не было. Но это было вполне логично – не особо пообщаешься после наркоза и прочих экзекуций. «Надеюсь, у тебя всё хорошо» – подумал Чуя, последний раз бросив взгляд на их с другом переписку, и, выключив дисплей, убрал телефон в карман. Конечно, было и несколько непрочитанных сообщений от Гоголя и, кажется, от матери, но читать всё это сейчас совершенно не хотелось. Ещё не выйдя за территорию школы, Чуя вытащил сигарету, закуривая на ходу. Он даже не понял, что произошло, лишь через секунду дошло, что он слишком отвлёкся на поджигание сигареты и в кого-то врезался. Бросив привычное «Извините», Накахара поднял глаза и завис, понимая, что жизнь, в самом прямом смысле, словно насмехаясь, столкнула его с Дазаем… – Извиняю, – на автомате отозвался Осаму отчего-то хриплым голосом. – Тц, не тебе это, – цокнул Чуя и раздражённо посмотрел на него, но тут же впал в ступор: на чужом лице не было ни намёка на привычную издёвку. Скорее, там было… ничего? Будто с некогда пёстрого и режущего глаза полотна вдруг смыли все краски, и оно стало просто белым и пустым. Чуя понял, что впервые за столько лет видел Дазая таким разбитым. Они простояли с пару секунд, просто одаривая друг друга вселенски уставшими взглядами и давая негласный договор оставить сейчас привычные попытки друг друга задеть. Дазай, улавливая дым чужой тлеющей сигареты, потянулся было за своей пачкой, но та оказалась пуста. Внезапно Чуя молча протянул ему две свои сигареты. Дазай осторожно взял их, неверяще смотря на бывшего друга. Накахара после этого так же ушёл, не проронив ни слова больше. Лишь в какой-то момент Осаму заметил, что Чуя вдруг резко остановился, прочел, кажется, сообщение в телефоне, а затем двинул дальше, заметно ускорив шаг. Снова стало гадко. Дазай смотрел на любимые Чуины сигареты в своей руке и не понимал, что с ним не так. Перед глазами сама собой рисовалась картинка Тачихары на больничной койке, который ничем это не заслужил. Мог ли он поступить иначе? А может, ему просто суждено быть таким? Дазай скинул сигареты в нагрудный карман рубашки, потерянно оглядываясь по сторонам, будто спрашивая у всего мира, что вообще происходит. Что ему нужно сделать, чтобы всё это закончилось? Никто не мог ему ответить. Мичизу едва пришёл в себя после наркоза. Сознание было всё ещё плавающим и каким-то мутным. Сил ни на что не было, даже прочесть сообщения. Хотя он видел, что от их количества телефон почти разрядился. Парень сонно моргал, пытаясь понять, где находится, поскольку палата отличалась от привычной, где он уже провел без малого неделю. Похоже, из травматологии его перевели в отделение абдоминальной хирургии. И без того проблем было по самое не могу, так ещё и дурацкий аппендицит… «Интересно, обратно хоть вернут в травматологию, или придётся мотать оставшийся больничный срок здесь?» Краем глаза он видел, как какой-то парень примерно его возраста, кажется, новый сосед по палате, вскочил с кровати и поспешил к двери. Там уже его ждала семья – родители и младший брат. Пытаясь не слушать их радостные диалоги, Мичизу изо всех сил старался не поддаваться внезапно накатившим эмоциям, делая вид, что спит. Лишь когда этот парень вместе с семьёй вышел в коридор, осторожно закрыв за собой дверь, Тачихара с трудом приподнялся на кровати, подложив под спину подушку и вновь дотянулся до телефона, открывая сообщения. Больше всего их было, конечно же, от Чуи и Гин. И сейчас было непонятно, от какой именно боли такой дискомфорт. Само осознание того, что родным совершенно плевать, а беспокоятся о нём, в общем-то, чужие люди, вызывало желание то ли разреветься, как забытый на детской площадке мальчишка, то ли молча шагнуть в окно, чтобы больше никому не доставлять проблем… Еле отогнав мрачные мысли, Мичизу набрал и отправил сообщение Чуе: «Всё хорошо. Операция прошла нормально. Извини, что не сказал. Теперь придётся что-то придумать, чтобы Гин не переживала» Отключив дисплей, Тачихара вернул подушку на место и положил телефон рядом. И вовремя, потому что в палату вернулся сосед. Вновь притворяясь спящим, Мичизу слышал, как ласково с этим парнем разговаривали родители, а братишка был явно расстроен, что они увиделись так ненадолго… Лишь когда в палате снова стало тихо, а сосед уткнулся в какую-то книгу, Тачихара позволил себе отвернуться, вспомнив, что его собственные родители пришли всего раз, наградив его мрачным взглядом. Им было плевать, а отец, похоже, и вовсе ненавидел, прошипев отвратительное «Жаль, что не насмерть». Затем они подписали что-то там и молча ушли, даже не зайдя к нему попрощаться. Волной накатила горечь от ощущения ненужности и полного осознания своего отвратительного положения, а затем Мичизу почувствовал, как ткань подушки становится мокрой от слёз…