Побеждая себя

Как выяснилось, никаких таких особо важных дел у Фукучи не было, но были ценные указания. Первое, что сообщил физрук – после выписки Мичизу придётся теперь забыть о постоянных ночёвках у Чуи. Так уж требовал социально-педагогический устав. Сам-то Оочи вообще ничего против не имел, и не менее, чем оба рыжих, был таким раскладом недоволен. – Ну, ничего не попишешь. Это я вот с пониманием, ибо, уж прости, боец, узрел твою семейку и понимаю желание от дома как можно дальше драпать. Но теперь мне каждый день надо отчёты кропать. – Но иногда-то можно? – Чуя посмотрел на физрука самыми несчастными глазами. – И рад бы, но придётся до середины второй четверти потерпеть вот так. Потом, как эти твари поводок ослабят, уже можно закрыть глаза и положить болт на их этот устав идиотский, – вздохнул Оочи, обратившись затем к Тачихаре. – Значит так, после уроков домой. На тренировки, сам понимаешь, тебе пока никак. Если твой папаша начнет опять барагозить – сразу отчитывайся, я снова с ним профилактическую беседу проведу. Теперь каждый день меня лицезреть в гостях будешь, бга-ха-ха. – Хреново, но лучше, чем в интернат, – с грустью ответил Мичизу, понимая, что это действительно не самый паршивый расклад. – Ну, пусть уж так, – поддержал Накахара. – На каникулах потом позависаем. Кстати, Фукучи-сенсей, на каникулах же можно? Это ведь не учебное время, так что не обязательно… – Ну-у, так-то оно так. Но мне все равно отчёт нужен. Ладно, до каникул ещё дожить надо. Там сообразим чего. Но пока придется потерпеть, если не хочешь в клоаку какую угодить. Не обессудь. И да, теперь тебе пару раз в неделю придётся эту нашу дурилку посещать, которая психолог. Опять же, не мной придумано. Но так надо, увы. Мичизу согласно кивнул, даже не собираясь спорить. Он и без того был безмерно благодарен за своё чудесное спасение от интерната, представляя, насколько Фукучи пришлось впрячься и скольких людей поднять на уши ради одного ученика. Потому, будь условия куда хуже, Мичизу всё равно не осмелился бы спорить. – Ой, ё-оо, ещё и Хигучи, – скривился Чуя. – Скажи спасибо, что два раза в неделю, а не каждый день, как Дазаю, – хмыкнул Тачихара, понимая, что ему ещё очень даже повезло в плане посещения местного психолога. – Ладно, бойцы, пора расходиться. У тебя, – физрук хлопнул Тачихару по плечу, – выписка в следующую среду утром. Так что готовься вернуться в родные пенаты. Как я уже говорил, любой родительский косяк сразу мне докладываешь. И да, не пугайся, папане твоему моя манера общения того, не шибко понравилась. Но ему на пользу. – Что Вы сделали?! – испугался Мичизу, и не за отца, а за последствия. – Ничё я не делал. Просто побазарил по уставу, как того эта соцпедагогика требовала, – отмахнулся с улыбкой Оочи, обращаясь после к Чуе. – Тебе, шкет, завтра спать и набираться сил. Чтобы в пятницу на трене бодрячком был. А теперь всем вольно! Пошел и я, как его там, у молодежи говорят… чилить, во! Оочи встал и, схватив Чую за шиворот, потащил за собой. – Э-эй, Вы чего? – возмутился было Накахара, но физрук отвесил ему легкого отеческого леща и потащил к выходу. – Затем, что не хватало ещё одного обморока твоего на сегодня. Ты ж как трупак восставший. Так что под моим надзором в такси и домой спать! – сказал он, не слушая препирательств. – Какого ещё обморока?! – подскочил Тачихара. – Эй, Чуя, ты че… – Ничо, потом тебе расскажет, как посреди урока звездой растёкся, – хохотнул физрук, махнув на прощание и уволакивая отчаянно упирающегося и вопящего «Зачем спалилиии?!» Накахару по коридору к лифту. Мичизу посмотрел им вслед, затем, вздохнув, закрыл дверь в палату. Карму в момент общения с куратором куда-то уволокла медсестра, и пока в палате кроме Тачихары никого не было. Очень хотелось расспросить Чую, что это еще за обмороки, но, решив, что другу и так этого насыщенного дня хватило, Тачихара отправил сообщение иного содержания: «Пожалуйста, отдохни как следует. Я себе не прощу, если ты на больничную койку загремишь. Если из-за меня у тебя пробелы по учёбе – скажи, по каким предметам. Я помогу. Мне тут до среды ещё торчать и делать особо нечего. Тем более, я до сих пор не имею понятия, как тебя отблагодарить» Сообщение от Чуи пришло сразу же: «Да всё нормально, просто устал очень. А Фукучи, гад, меня спалил. Обещаю, что как только доеду до дома, сразу похаваю и спать завалюсь. И да, я от недосыпа шарахнулся – полночи историю ботанил по контрольным вопросам, которые для тебя брал у Лавкрафта. Как чуял, что вызовет… ладно, не заморачивайся. Надо мне самому уже яйца в кулак брать и навёрстывать упущенное» И следом второе: «Всё уже заебись, потому что с твоей ситуацией разрулилось. Сегодня я буду спать спокойно, и наверняка продрыхну до обеда. Так что без обид, если не буду отвечать. Мы ещё выпьем за твое освобождение!» Мичизу лишь улыбался, читая текст. Наконец-то отлегло, ввиду чего ему самому захотелось завалиться спать как можно раньше. И сейчас он лежал на кровати с телефоном, закрыв глаза и мечтая о грядущих днях, когда сможет вернуться. Уроки, которых ещё впереди так много, уже не казались нудными. Он действительно успел соскучиться по Гин, волейбольной команде, забавным экспериментам Мотоджиро, язвительным замечаниям Озаки, бархатному голосу Хироцу и даже ору Куникиды… – Эй, Мичизу, спишь? – позвал Карма, выдернув из размышлений и легонько тронув за плечо. – А, нет… – Мичизу мгновенно открыл глаза и принял сидячее положение. – Как там у тебя дела с обследованием? Что-то сказали по окончательному диагнозу? Выглядел Карма очень вымотанным и измученным. Пожалуй, даже хуже, чем вчера. – Нуу, не очень. Трубок всяких натыкали, крови выкачали чёрт знает сколько… извини, давай завтра в картишки. Мне паршиво что-то, – ответил сосед по палате и, пошатнувшись, побрёл к своему месту. – Может, медсестру позвать? – забеспокоился Тачихара. – Не-е, это крови много выкачали, ничего такого. У меня это… на лейкемию подозрения. Я здесь до понедельника, потом в онкоцентр переводят, – ответил Карма, с трудом залезая на свою кровать и укрываясь почти с головой одеялом. Кажется, разговаривать он был совсем не настроен. – Свет выключить? – спросил Мичизу больше на всякий случай. – Не-а, – отозвался Карма, отвернувшись лицом к стене. Решив не беспокоить соседа по палате, Тачихара залип в телефон, выискивая какие-то материалы по биологии, и сам не заметил, как уснул. На удивление, первый урок, которым была физкультура, прошёл очень спокойно. К шоку Дазая, физруку было вообще как будто на всё плевать. Вместо привычных издевательств Фукучи дал пробежку всего на один круг, а затем кинул волейбольный мяч, сказав, что у класса сегодня самостоятельное занятие. После этого побрёл в свою каморку, оставив дверь слегка приоткрытой. – Что это с ним? – тихо спросил Сигма у Фёдора, сидя рядом на скамье запасных. Играть не хотелось, да и волейбол он не любил. И раз уж что-то там самостоятельное и физрук не палит, то проще уж на скамейке отсидеться, чем горным козлом скакать по залу. – Кажется, он очень устал. По нему заметно. А вчера он отрывался, потому что сильно нервничал, – ответил Достоевский, радуясь, что день начался не так уж плохо. – Да пофиг. Зато хоть сегодня спокойно, – бросил Дазай, занимая место на той же скамейке. – Кстати, а куда полторашка опять исчез? – Ты разве не помнишь? – удивлённо спросил Сигма. – Он на истории вчера в обморок упал. Видимо, ему на сегодня освобождение выписали. По крайней мере, мне Коля так сказал. – Ну сегодня понятно, а вчера? Вчера его на перекличке тоже физрук не назвал. – Полагаю, его Фукучи отпустил с урока, узнав о происшествии на истории, – предположил Фёдор. – Зашибись, как Накахара и Тачихара, так их физрук в жопу готов целовать, а как другие, так похер, – проворчал Дазай, явно имея в виду под этими другими Достоевского. – Если он выделяет их среди остальных, значит, на то у него есть причины, – сказал Фёдор, понимая, к чему клонит Дазай. – Видимо, издеваться над тобой у него тоже причины, – процедил сквозь зубы Осаму. Он не забыл вчерашнего и до сих пор думал, чем бы подгадить физруку, чтобы справедливость восторжествовала. – Насколько помню, три года назад Тачи доставалось от физрука на том же уровне, что и Феде сейчас, если не больше, – задумчиво произнёс Сигма. – Да неужели? Что-то не верится. Ну, лично я такого не помню. – Прогуливать надо было меньше. Я вот хорошо помню, как в первое же занятие Фукучи его на турники отправил. Полторы четверти на нем отрывался по полной, после чего сменил гнев на милость. Дазай слушал Сигму, не особенно желая верить этим словам. Ну вот не слишком похоже на правду, чтобы физрук сначала издевался, а потом резко начал обожать. Бред какой-то. Тому же Накаджиме, очевидно, никаких таких привилегий не перепало. Фукучи, на памяти Дазая, даже сейчас не гнушался поглумиться над тихим пареньком, который в эту школу перешёл ещё в пятом классе. И не сказать, что Ацуши был физически слабым. – Да и хрен с ними со всеми, – отмахнулся Осаму, желая, чтобы все эти нудные уроки на сегодня прошли также лайтово и поскорее закончились. – Эй, Дазай, не щёлкай клювом! – заорал откуда-то слева Гоголь, а затем в голову Осаму весьма ощутимо врезался волейбольный мяч. – Эй, ты охренел?! – Да ладно, у тебя там выбивать нечего! – захохотал Коля, отбивая несчастный мяч, неприспособленный для этого, об пол. – Не хочешь присоединиться? – Нет, – процедил Дазай, продолжая коситься на каморку физрука. В голове медленно, но верно зарождался план мести… Остальные уроки пролетели быстро и незаметно. Когда с последнего урока прозвенел звонок и ученики начали спешно собираться, класс оглушил радостный свист Гоголя. Дазай и Достоевский повернули головы в сторону парты Коли и Сигмы, пытаясь понять, что это было. – Ребят, мне тут Чуя отписался! – радостно возвестил Коля. – Тачи возвращается на следующей неделе! Юхууу!!! Оставшиеся в классе засвистели в ответ и зааплодировали. Кто-то, кажется, Танидзаки, уточнил: – А когда точнее? – Вроде в среду… – В среду его выписывают, насколько я понял. Может, в четверг? – поправил Сигма. – А, ну да, – замялся Гоголь. – Короче, в четверг наш класс наконец-то будет полным составом! – Охуеть, счастье, – пробубнил Осаму, – сейчас прям обоссусь от радости. – Дазай, – тихо одернул Фёдор. И, прежде, чем Осаму успел что-то сказать или огрызнулся, добавил. – Тебе к психологу ещё. – Знаю, – мрачно бросил Дазай, понимая, что сегодня видеть Хигучи хочется ещё меньше обычного. Впрочем, не зря ему так сильно хотелось именно сегодня держаться подальше от кабинета психолога. Хигучи в этот раз была какой-то нервной. Кажется, она даже не заметила, как Дазай зашёл в кабинет, поскольку с чем-то сверялась в своем компьютере и каких-то документах, шипя под нос проклятия. – Кх-кхмм, – Дазай нарочито кашлянул, надеясь, таким образом, обратить на себя внимание. В конце концов, чем раньше весь этот бестолковый сеанс начнётся, тем быстрее закончится. К тому же, не хотелось заставлять Достоевского ждать. Дазаю до сих пор было непонятно, почему Фёдор готов терпеть его со всеми этими тараканами и проблемами, которые он то и дело создавал себе сам. – А-а, это ты, – Хигучи бросила весьма недовольный взгляд на вошедшего. – Присаживайся. После этого Ичиё отвлеклась от компьютера, с шумом покопалась в ящике тумбочки и вытащила несколько листов а-четыре, скрепленных степлером. Положив поверх них чистые листы бумаги, протянула Дазаю: – Будешь тест агрессивности Басса-Дарки сейчас проходить. В верхнем правом углу фамилия и класс. Времени у тебя сорок минут. И, пожалуйста, без дурацких шуток, – предупредила она, возвращаясь к своему прежнему занятию. Кивнув, Дазай вперился в опросник. Первый же вопрос, в его понимании, выглядел как откровенная провокация: «Временами я не могу справиться с желанием причинить вред другим». Тяжело вздохнув, Дазай призадумался. Стоило ли отрицать что-то? Он действительно не мог справиться с этим желанием, точнее, даже и не пытался. Отрицать очевидное было глупо. И если бы этот вопрос задал ему Достоевский, понятное дело, что Осаму бы ответил честно, как есть. Но сейчас, горя неимоверным желанием сделать всё, что угодно, только бы от него отстали, парень вывел на своем листке напротив цифры один слово «нет». Далее он так и продолжал отвечать на бесконечное, как ему показалось, количество подобных вопросов. В большинстве – отрицательно, хотя мысли то и дело говорили об обратном. Таким образом, довольно быстро справившись бесявым опросником, Дазай положил его вместе со своими ответами поверх документов Хигучи, с которыми та сверялась. – На край стола положи. Неужели до этого так сложно додуматься было? – сердито сказала психолог. – Очень надеюсь, что ты отнёсся серьёзно и не понаписывал ерунды, как в прошлый раз. Всё, можешь идти. Упрашивать Дазая было не нужно. Тем более, как он заметил, психолог горела взаимным желанием избавиться от его общества поскорее. Фёдор ждал его в привычном месте – на том же подоконнике в холле, вновь что-то читая и, похоже, делая заметки в телефоне. – Я всё! – сказал Дазай, подойдя почти вплотную и заглянув сверху вниз в книгу. Достоевский тут же поднял голову, из-за чего едва ли не в лоб столкнулся с Дазаем. – Ты сегодня раньше, – немного удивлённо ответил Фёдор, убирая учебник в рюкзак. – Ей сегодня не до меня было. Сунула мне очередной тест дурацкий, чтобы отделаться побыстрее. – Да уж, психолог от Бога, – вздохнул Фёдор. – Тебе сегодня куда-то нужно после школы? – Только если кто-то пошлёт, ну или ты пошлёшь. Я до сих пор не могу понять, как я тебя ещё не достал, – протянул Дазай, понимая, что опять придётся где-то шататься до вечера, поскольку сегодня мать будет отсыпаться после смены, затем налакается и устроит скандал из ничего. – Доставать, скорее, по моей части. Фамилия обязывает, – усмехнулся Достоевский. Такая самоирония заставила невольно улыбнуться. Правда, когда они шли к выходу, улыбка на лице Дазая сменилась недовольной гримасой, потому как Фёдор приостановился у расположенной недалеко от входа доски почёта с пафосным заголовком «Гордость нашей школы». – Интересно, у вас как сюда попадают? – спросил он, задержав взгляд на фото ненавистного Осаму одноклассника. Фото Тачихары появилось на этой доске в прошлом году, в начале четвёртой четверти. Даже здесь, как отметил Дазай, этот засранец выделялся среди остальных. Другие ученики выглядели одинаково аккуратно и были в школьной форме. Даже Рампо, чьё фото было по соседству, удосужился снять свою кепку, чтобы нормально сфотографироваться, а Сигма, коего доска почета также не обошла стороной, тогда ещё был просто блондином и собирал волосы в хвост. Выделялся он разве что приталенного кроя рубашкой с контрастными сиреневыми пуговицами и косым воротом, ну и такого же цвета, как пуговицы, галстуком. И только рыжий был в неизменном бесформенном лонгсливе, на котором пятном выделялся старый военный жетон, в расстёгнутой армейской ветровке поверх, а на переносице Тачихары красовался пластырь. Дополняли образ пирсинг и шухер на голове. Создавалось общее впечатление, что на эту доску по недоразумению или шутки ради поставили фото главного школьного хулигана. Дазаю было прекрасно известно, как иной раз в этой школе дрючили за внешний вид. Но почему-то Тачихаре никто ни слова не сказал, пожалуй, кроме Куникиды, за все эти выпендрёжные прибамбасы. – Одни за успеваемость, другие за достижения какие-то там типа первого места на олимпиаде, – вяло ответил Дазай и, сделав паузу, сердито добавил. – А некоторые просто смогли выслужиться и подлизать… – Ну, в прежней школе я тоже на такой доске был. Скажу честно – приятного мало, – сказал Фёдор, мгновенно поняв, о ком шла речь. – Не думаю, что он был этому рад. Это видно даже по его фото. Все как с иголочки, а Тачихара, похоже, специально предоставил такое, чтобы забраковали и не засунули сюда. Ответ до глубины души удивил Дазая, но вслух он сказал другое, заметив маленький стикер в виде сердечка, приклеенный к стеклу, за которым было фото: – Ну-ну, теперь он первый, кого тут замечают. – Знаешь, мне кажется, что ты судишь остальных несколько по себе, – Достоевский старался аккуратно подбирать слова, видя, что сказанное им ранее не особо Дазая в чём-то убедило. – Да ну? – хмыкнул Осаму, отодрав режущий глаза стикер, после чего на стекле остался рваный след от бумаги, и теперь казалось, будто на фото кто-то плюнул. – Если бы я в больницу загремел, то другие наверняка бы порадовались. – Почему же? Ты не думал о том, что сам себя на это настраиваешь и, тем самым, замыкаешься от других, никого не подпуская к себе. – Ну, как я уже говорил, у меня были друзья, помимо Накахары. Только они выпустились. Так что не соглашусь. И вообще, хватит на эту доску позора залипать, – проворчал Дазай, таща Фёдора к выходу. Когда они уже вышли за территорию школы, Дазай с наслаждением закурил. В последнее время курить приходилось реже, потому каждую затяжку он растягивал как можно дольше, при этом стараясь, чтобы на Фёдора не попадал сигаретный дым. Достоевский, в свою очередь, уже в который раз замечал такое вот проявление то ли уважения, то ли заботы. К тому же, как он отметил, курить Дазай стал и впрямь реже, что не могло не радовать. Огорчало лишь то, что открыться хоть сколько-то и действительно поговорить по душам, как того хотелось, Осаму совершенно не стремился, каждый раз то уходя от ответа, то избегая вовсе подобных разговоров. Потому сейчас пришла в голову идея вновь попытаться, тем более, что друг был на эмоциях, а когда он на эмоциях, как уже был сделан вывод, больше шансов вывести на разговор. – Как думаешь, – осторожно начал Фёдор. – Если бы у тебя был сейчас шанс вернуть прежнюю дружбу с Накахарой, ты бы согласился? Задавая этот вопрос, он надеялся таким образом понять, что послужило исходной причиной разрыва той дружбы. И из-за чего вся ненависть Дазая продолжает выливаться на другого человека. Дазай даже растерялся, едва не выплюнув окурок. Затем, немного подумав и бросив упомянутый окурок в ближайшую урну, неуверенно ответил: – Даже не знаю, есть ли в этом смысл. Скорее, нет. Всё равно он нашел бы мне замену рано или поздно. – И почему ты так решил? – Потому что… меня никто долго не выдержит. Единственный, кто на это способен – Одасаку, – когда Осаму вспомнил старшего товарища, это отразилось на его лице. Достоевский заметил тёплые искорки в кофейных глазах друга и сделал вывод, что упомянутый Одасаку – единственный пока в этом мире человек, которому Осаму хоть сколько-то доверяет. Но сейчас было важно не это, потому Фёдор решил потянуть за следующую ниточку: – Так понимаю, у этого Одасаку ангельское терпение? – Ага, почти как у тебя! Только ты терпишь меня еще не так долго, а Ода несколько лет терпел, – хихикнул Дазай. – Прям-таки терпел? – недоверчиво спросил Фёдор, видя, что разговор начал сдвигаться в нужное русло. – Ещё как. Даже Анго ворчал, а Ода…, – мечтательно вздохнув, Осаму продолжил. – Одасаку… он, в общем, типа старшего брата. И мозги вправит, и выслушает, когда надо. Даже если это просто мое нытьё от скуки, или жалобы на Накахару, – добавил он и резко замолчал, поняв, что в порыве приятных воспоминаний забылся и сказал лишнего. – Ты жаловался ему на Накахару? Если я правильно понимаю, ваша дружба уже тогда… – Ага, развалилась как старый табурет. Ещё три года назад, когда этот грёбаный Тачихара сюда перевёлся, – сердито перебил Дазай. Неприятное воспоминание сейчас очень чётко всплыло в голове. Он уже не помнил, почему их Чуей в тот день рассадили. На следующем уроке Дазай попытался вернуться обратно, заодно решив показать зарвавшемуся новичку, где его место. Дазай вразвалочку подошёл к парте рыжих и показательно сбросил вещи Тачихары на пол. Когда противный новичок, не говоря ни слова, нагнулся, чтобы их поднять, Дазай собирался отвесить ему пинка. Но тут же встретился с тяжёлым кулаком Накахары, от которого еле успел увернуться, а после позорно шлёпнулся на пятую точку от подсечки Тачихары, который за это время успел поднять свои вещи. Затем этот рыжий, корча из себя саму невинность, оставил выбор за Чуей. Вот тогда Дазай получил настоящий топор в спину. Накахара его открыто послал, указав на последнюю парту в среднем ряду… – Всё-таки, что произошло? Тебе не хочется выговориться? Честно говоря, от внимательного взгляда Достоевского хотелось сигануть за первый попавшийся забор. Более того, не верилось, что Фёдор действительно готов слушать его жалобы. – Тебе правда так хочется послушать это нытье? – в привычной манере ответил Дазай. – Почему бы и нет. Друзья на то и нужны, чтобы выслушать и поддержать, – Достоевский пожал плечами. – Поной, если нужно. Иногда нужно выговориться, чтобы наконец-то отпустить то, что никак не можешь. Дазай уставился на друга в немом шоке. Мир, что ли, перевернулся? Чтобы кто-то кроме Оды готов был его выслушать и поддержать… Наверняка где-то в лесу сдох Фукучи, не иначе. Видимо, эти слова послужили своего рода пинком. Потому что, сам от себя не ожидая, Дазай начал выливать всё, что накопилось за те три года. Он рассказал и о том, как Чуя его послал, и о том, как на следующий год переформировали классы, после чего он сам попал в другой – самый отстающий, а Чуя с Тачихарой – в какой-то профильный. В девятом стало ещё хуже, потому что тогда Одасаку и Анго уже выпустились, а Чуя почти перестал замечать, везде таскаясь со своим рыжим придурком. Дазай же остался совсем один. Он начал скатываться в полное дно, в то время как Тачихара, которого в седьмом никто, кроме Чуи, не замечал, в девятом классе захватил все вершины: хорошее отношение учителей и большинства одноклассников, первые победы в соревнованиях, потом череда олимпиад и золотые медали, которые рыжий и Сигма хватали на каждой, куда их отправляли. После этого отдалился и упомянутый Сигма, скорешившись с Тачихарой, а Гоголь, конечно же, примкнул к ним. На Дазая всем было плевать. Последней каплей стало то, что Гин – младшая сестра Акутагавы, которая всех подряд отшивала, заявляя, что её никто в этой школе не интересует, к концу третьей четверти начала шастать с грёбаным рыжим под ручку. – Вот оно как, – после повисшего ненадолго молчания, сказал Фёдор. – Но я не понимаю, почему ты во всем винишь Тачихару. Насколько я понял, когда ты хотел занять своё прежнее место, он предложил оставить выбор за Накахарой. – Ага, потому что уже успел настроить его против меня и знал, что он меня пошлёт. Вот же… – Успел настроить против тебя за несчастные пол урока? – Фёдору было и смешно, и грустно одновременно. Одновременно он поражался тому, что Дазай казался ему неглупым, но, иногда, вот как сейчас, походил на обиженного ребёнка, который получил по голове лопаткой в песочнице. Конечно, хотелось сказать ему об этом прямолинейно, но Достоевский всё же поостерёгся – он вообще теперь старался избегать конфликтов, поскольку их и с родителями в своё время с головой хватило. – Знаешь, у тебя есть ужасная привычка… – Которая из многих? Говори уже честно, что я отбитый мудак. Я привык. Вот только хватит этого рыжего жалеть. Меня тошнит от него и от того, как с ним все носятся. Тоже мне, местный идол, блять. – Я не его жалею, а тебя пытаюсь понять. Буквально только что ты рассказал, как постоянно задирал его в седьмом и восьмом. Не он тебя. Как я понимаю, он вообще старался держаться подальше, чтобы избежать конфликта, а в девятом ты и ещё один.. – Акутагава, – напомнил Дазай. – Да, Аку ему тоже хотел вломить, за сестру. Я его поддержал и помог рыжего выловить. Это плохо? – То есть, вдвоём на одного, по-твоему, — хорошо? – Ну, кто знал, что он не один пойдёт, а этого своего дружбана из старшаков позовет! Я же сказал, что ничего не делал. Просто подсказал, где рыжего поймать. Это приятель Акутагавы захотел ножом припугнуть, ну и полоснул рыжего. Во кровищи было! – на последней фразе у Осаму восторженно загорелись глаза, будто он рассказывал о самом прекрасном зрелище, которое когда-либо видел. – Зато понятно, почему Акутагава тоже на учёте, – вздохнул Достоевский, понимая по реакции друга, что впереди может быть ещё много проблем, а что у него некоторые проблемы с головой, точнее, с психикой, он теперь даже не сомневался. – Того парня тоже на учёт, который был с ним? – Да его вообще в колонию хотели, хотя было бы из-за чего. Наша психологичка, которой на меня насрать, прям в лепёшку расшибалась и все свои связи подняла, чтобы Аку отделался только учётом, а вот приятелю его не повезло. – Он сделал что-то ещё? – Не, только полоснул раз. Одна царапина, которую в тот же день перевязали в медпункте и сделали из этого вселенскую трагедию. В итоге Аку на учёте, а того чувака вообще перевели в вечернюю школу какую-то. Он в одиннадцатом тогда учился. Как же его там… О, вспомнил! Расёмон! Кликуха у него такая была. – Ты хоть понимаешь, чем всё могло обернуться?! Могли и тебя посадить, как соучастника, – Фёдор искренне не понимал, как можно так наплевательски относиться к собственной жизни и к серьёзным вещам. Осаму будто не о серьёзном происшествии рассказывал, а о том, как на аттракционы сходил. – Я же сказал, что только выловить помог. Вообще не думал, что до такого дойдёт. Думал, врежет рыжему пару раз, ну и всё. Ну, Аку и правда втащил ему, как следует, а второй сначала только держал. Про нож потом ты и так знаешь. – И никто не вмешался?! – Если ты про Накахару, то его в тот день в школе не было, уже не помню, из-за чего. Там где-то Хироцу курил, ну и запалил, конечно же… Он только Аку и его дружбана заметил. – Но ты говорил, что тоже на учёте был. Узнали о твоем соучастии? – предположил Фёдор. – Нет. Подрался с Накахарой... – Знаешь, у меня впечатление сложилось, что ты то и дело на учёте из-за драк с ним. Неужели и в тот раз… – Да ему нервы надо лечить. Я ничего такого не сказал. И меня на учёт, а ему ни хрена, – обиженно сказал Дазай, вспомнив, сколько презрения и негатива получил в девятом классе после той драки, и как часто приходилось отсиживаться где-то. В том же школьном закутке, например. – Совсем ничего такого? Что-то не верится, – Достоевский чуть прищурил глаза, словно пытаясь просканировать, наподобие детектора лжи, является ли правдой всё сказанное. – Нуу, я пришел в закуток наш, где мы с тобой теперь зависаем иногда, а там Накахара. Это как раз после того было, как Тачихаре тёмную устроили. Я решил поддержать. Сказал, что было бы из-за чего париться – царапина, пара синяков и грязные шмотки. Не убили же… Эй, Федь, ты чего?! В этот момент у Фёдора глаза расширились от удивления. Ему было совершенно непонятно, как можно быть настолько деревянным и бестактным. Не удивительно, что произошла драка. Даже ему сейчас ничего, кроме нецензурных выражений, на ум не шло. Он честно пытался взять себя в руки, но с языка сорвалось как-то само: – Ты идиот, или прикидываешься?! – Что?! – слышать от Достоевского ругательство было для Дазая таким же шоком, как если бы Чуя прямо сейчас сообщил, что послал Тачихару подальше. – Что слышал. Представь, если бы подобное случилось со мной. Например, ты узнаёшь, что на меня напали, избили и полоснули ножом. И тут подходит, к примеру, Накахара, и говорит, что де ничего такого. Подумаешь, парой синяков и царапиной отделался. Вот что бы сделал ты? Такого Дазай не ожидал. Он снова завис, переваривая услышанное, и, помолчав так с минуту, ответил: – Убил бы. – Ну вот и ответ. Прежде, чем кого-то осуждать, поставь себя на его место, – холодно отчеканил Достоевский и отвернулся, переваривая все услышанное. Он даже несколько пожалел о том, что вообще этот разговор начал. Больше всего сейчас хотелось уединения, а перед этим – основательно помыться... После услышанного Дазай насупился и замолчал. Он даже остановился и едва не споткнулся на ровном месте. Хотелось прямо сейчас сбежать, даже не прощаясь. Он сам не понимал, зачем всё это рассказал. Это было равносильно показательной порке на площади, как делали в Средневековье. Фёдор также молчал, окончательно разобравшись, в чём была проблема Дазая и почему он не переставал добавлять себе новых. Им руководили обида и зависть, а также страх одиночества. Возможно, что-то произошло в его жизни, о чём он не успел рассказать, и что так сильно изменило. Потому как по мельком услышанным обрывкам фраз Чуи Достоевский уже давно успел понять, что когда-то Дазай был иным. И тем произошедшим была не только потерянная дружба, но и что-то ещё, о чём пока Дазай не хотел говорить. Лучше всего, как решил сейчас Фёдор, – не вмешиваться и, несмотря на желание помочь другу, предоставить ему возможность стать хоть сколько-то самостоятельным и осознать собственные ошибки. В таком возрасте никто давно уже не нуждается в няньках, в конце концов. И сам Достоевский быть нянькой не собирался – не в этом дружба заключается. Единственное, что пока останавливало Достоевского от этого важного шага – Дазай мог натворить ещё больше дел, которые могут аукнуться чем-нибудь куда хуже школьного учёта. К тому же, как сам для себя отметил Фёдор, скорое возвращение Тачихары из больницы будет хорошей возможностью узнать его получше, учитывая, что они в одной группе по информатике и английскому. Тем более, что это также может стать отличной возможностью услышать о ситуации с другой стороны. То, насколько скоротечно время, Мичизу ощутил утром в понедельник, когда Карму готовили к переводу в онкоцентр. К сожалению, ни точного названия этого медучреждения, ни адреса он не знал. Обменяться контактами с Кармой было невозможно, поскольку никакого телефона, даже простого кнопочного, у него не имелось. Вернее, он был когда-то, но в интернате его отобрали те, кто был сильнее и старше. И, когда в очередной раз зашла медсестра, Тачихара попытался выведать у неё адрес или, хотя бы, номер телефона этого онкоцентра. Хорошо хоть медсестра была знакомой – та самая, которая недавно прятала Мичизу в кладовке с бельём. Что-то пробубнив под нос, она вышла из палаты, а минут через десять вернулась снова и незаметно передала Тачихаре сложенный в несколько раз листок. Там была вся необходимая информация. Ближе к двенадцати дня за Кармой приехали соцслужбы и, кажется, кто-то из сотрудников интерната в качестве сопровождающего и куратора. Хоть Мичизу и ненавидел тактильные контакты, но в данном случае в этом была необходимость, потому что за это недолгое время он стал для соседа по палате тем человеком, которому тот всецело доверял. – Ты ведь приедешь? – спросил Карма, прижимаясь так крепко, словно у него прямо сейчас отнимали какую-то последнюю надежду. – Конечно. Я же обещал, – ответил Тачихара. – Ну прям как девчонки, ей-богу, – скривилась полная неопрятная тётка из соцопеки. – Хватит тискаться. У нас время поджимает! Карма нехотя отстранился и, развернувшись, последовал за ней и остальными взрослыми, которые дальше будут решать его судьбу. Мичизу даже стало не по себе, когда захлопнулась дверь в палату, и теперь он остался здесь совсем один. Кровать недавнего соседа ещё не успели перестелить, и пока на ней небрежно лежало одеяло, в которое Карма закутывался, каждый раз приходя с процедур. Честно говоря, хотелось сбежать из этой больницы прямо сейчас, ещё больше – попросить Чую приехать. Слишком сильным было чувство одиночества и какой-то безысходности. Мичизу отошёл к окну и заметил, как Карма уже садился в машину вместе с той тёткой из соцопеки. Проводив взглядом уезжающий автомобиль, Тачихара решил перекурить, а потом пройтись по больнице. Швы снимут только после обеда, так что никто искать до этого времени не будет. Выйдя в больничный холл, Мичизу заметил на стене, где были телевизор и несколько кресел, небольшой крест. В религиях он не особо разбирался, да и верующим никогда не был. Но, почему-то, посмотрев на крест, подумал: «Пожалуйста, если ты действительно существуешь, сделай так, чтобы у него всё было хорошо». За время, проведённое в соседстве с Кармой, Мичизу сам не заметил, насколько успел к нему привыкнуть, хотя до этого единственным человеком, к которому он действительно ощущал привязанность, был Чуя. Здесь же было несколько иначе – он воспринимал соседа по палате как младшего братишку и видел в нём отражение прежнего себя. К тому же, он так и не успел его нормально поблагодарить за обучение уловкам в азартных играх. Сейчас Мичизу играл в карты намного лучше и успел хорошо запомнить несколько приёмов. Это было неплохой возможностью подзаработать, пока рука полностью не восстановится. А когда пришло время выписки, Мичизу ощущал себя заключённым, отмотавшим срок. Вместо родителей за ним приехал Фукучи. На этот раз учитель был на своей машине. Рыжий даже присвистнул, окинув взглядом массивный Grand Cherokee пятого поколения. Довольно дорогая машина, даже для уровня среднего класса. Хотя, учитывая, кем на самом деле являлся Фукучи, это было не удивительно. Глубоко вдохнув холодный осенний воздух и затем выдохнув, заодно мысленно попрощавшись с надоевшей больницей, Тачихара наконец-то смог позволить себе выкурить нормальную сигарету. – Бросал бы ты, боец, эту дрянь. Никакой пользы от неё, – скривился физрук, разгоняя рукой сигаретный дым. – Я после этой больницы уже и так почти завязал, – ответил Мичизу, закашлявшись. За время госпитализации он и правда отвык, и сейчас, сделав пару затяжек, выбросил недокуренную сигарету. За недолгую поездку до дома, сдобренную порцией баек и шуток Фукучи, Тачихара успел взбодриться. Однако, когда пришлось подниматься по знакомой лестнице мрачного подъезда, едва поднявшееся настроение словно сбежало за его пределы и осталось где-то на улице. Перед обшарпанной металлической дверью квартиры Мичизу и вовсе замер, боясь войти. Но не ночевать же здесь, в конце концов. Вытащив ключи и тихо открыв ими входную, он шагнул внутрь. Квартира встретила неприветливо. Наверняка были открыты все форточки, потому что внутри было довольно холодно, а ещё ощущался запах перегара и каких-то лекарств. Учитывая, что сейчас середина осени, наверное, мать опять спит под конскими дозами успокоительных препаратов, а отец, судя по тому, что в квартире тихо, соизволил выйти на работу. Это даже хорошо, поскольку он работал сутки через трое. Сегодня точно никто не побеспокоит, а уже завтра всю первую половину дня будут школьные занятия. Что до матери, то последний раз в более-менее вменяемом состоянии она была, когда они приезжали вместе с отцом в больницу подписать документы. Что было дальше – Мичизу не имел понятия, а что от него готовы добровольно избавиться – давно известно. Зайдя на кухню, Тачихара понял, что здесь с момента его госпитализации, как и во всей, кажется, квартире, никто с уборкой не заморачивался. Спасибо, что папаша соизволил хотя бы мусор вынести. Кухню, насколько позволял гипс, пришлось отмывать, включая и огромную гору посуды. Кажется, не осталось ни одной чистой тарелки, тем более, что несколько из них – с присохшими остатками еды и местами появившейся плесенью, Мичизу нашёл по разным углам квартиры. Мать поначалу даже не заметила его присутствия. Лишь чуть позже, когда он зашёл в зал, который так же являлся родительской комнатой, в поисках грязной посуды, Томей, сфокусировав на нем неживой взгляд, равнодушно бросила: – Это ты… ладно… И больше она не произнесла ни слова, отвернувшись к стене. Забрав грязную посуду, парень снова вернулся в зал и закрыл форточку, а затем укрыл уже уснувшую мать одеялом. Какой бы она ни была – родителей не выбирают. Смерть Тацуо она так и не смогла пережить и пребывала в этом состоянии вот уже третий год. Мичизу приходилось выживать, по большей части, благодаря собственному заработку. Ну и, что понятно, огромной помощи от лучшего друга и его родителей. Потому что большая часть зарплаты отца и мамины выплаты по временной нетрудоспособности уходили на оплату коммуналки и лекарства, ну и самые дешёвые продукты, которые бывали дома через раз, поскольку отложенные на еду деньги отец пропивал. Всё это изрядно осточертело и, порой, хотелось, чтобы однажды по пути в школу сбила машина, упали строительные леса ну или хотя бы кирпич на голову, зашибив насмерть. Когда с уборкой и прочим было закончено, Мичизу открыл окно в своей комнате и позволил себе редкую вольность закурить прямо здесь. Сил тащиться на балкон не было, да и мать тревожить своими перекурами не хотелось. Делая очередную неторопливую затяжку, он вспомнил о Карме. Интересно, как он там? Жаль не было возможности спросить напрямую… Едва потушив окурок, Тачихара услышал звук вибрации смартфона. Сообщение было от Чуи: «Ты как? Всё нормально? Твои не бесоёбили?». Он тут же набрал и отправил ответ: «Всё нормально. Пришлось напрячься с уборкой. Извини, что не написал сразу, как приехал». Сообщением про уборку Чуя был очень возмущён. Ещё минут так десять Мичизу пришлось объяснять разбушевавшемуся другу, что лучше уж напрячься, чем потом соседствовать с тараканами. И всё же, дома было лучше, чем в больничной палате. Как бы то ни было, ещё два года это его дом, а после выпуска, как он сам решил, исчезнет из жизни родителей, которые этого и так очень хотят.