Побеждая себя

Дазаю было ровным счётом плевать на происходящее в школе. После того разговора с Фёдором он теперь старался тщательно избегать вопросов о прошлом. Всё, чего хотелось – чтобы его оставили в покое. Достоевский воспринял это с пониманием, видя, что другу нужно время, потому больше не задавал вопросов, привычно помогая с математикой и ожидая после уроков. Единственное, что Дазая несколько раздражало – ещё на прошлой неделе класс начал гудеть о том, что Тачихара скоро вернётся в строй, что вскоре стало самой главной темой обсуждения по всем углам. Что до Накахары, то он оклемался и теперь носился с шилом в одном месте, составляя в этом прямую конкуренцию Гоголю. И, что ещё более удивительно, активничал на уроках, чего раньше за Чуей не водилось. Более того, на Осаму теперь рыжему было глубоко фиолетово, и это радовало. Не радовали только сегодняшние уроки. Особенно то, что первым из них была физкультура. Единственное, на что была слабая надежда – Фукучи узреет своего любимчика и, возможно, не станет отрываться на Фёдоре и остальных, от вида чьих страданий ловит кайф. Первое, что бросилось в глаза, когда они шли по длинному коридору к спортзалу – собравшаяся там толпа одноклассников. – Как думаешь, чего это там все скучковались? – спросил Дазай, приглядываясь. – Полагаю… – начал было Фёдор, но его фразу перекрыл недовольный возглас Гоголя. – Эээй, Чуяаааа! Так не честнооо!!! – Да что они там делают?! Вон даже Гоголя туда принесло. – Ну, расписаться на гипсе – дело почётное, – улыбнулся Достоевский, указав на смутившегося от внимания Мичизу, когда они подошли ближе. Рядом с Тачихарой кучковались одноклассники, а Коля уже собрался было что-то намалевать на гипсе. Но тут мимо Фёдора и Осаму будто пронеслась тень, а затем Коля чуть ли не отлетел в стену. Про скорость Гин, которая была капитаном волейбольной сборной среди восьмых и девятых классов, ходили легенды. Девушка, словно ниндзя, во мгновение оказалась рядом с Мичизу, бесцеремонно отпихнув Гоголя, а затем вытащила из кармана красный маркер и принялась что-то рисовать. Буквально через минуту Мичизу поднял вверх загипсованную руку, демонстрируя всем присутствующим сердечко, нарисованное прямо посередине. Гин же, тихо сказав «Я скучала», крепко обняла Тачихару, а после страстно поцеловала его под аплодисменты присутствующих. У Дазая челюсть свело от вида всего этого. Он искренне жалел о том, что Рюноске на больничном и не видел, что сейчас произошло. Потому что, если бы видел, рыжий ублюдок вернулся бы обратно в больницу. И не в палату, а, скорее всего, в морг. «Не успел, называется, с больничной койки слезть, а уже корчит из себя звезду мирового масштаба». Заметив презрительное выражение лица друга, Достоевский тут же попытался успокоить: – Осаму, ну, хватит. Она – его девушка, и просто выражает свои эмоции. Зря ты так. Тачихара, видимо, и правда неплохой парень, потому чт.. – Неплохой, только ссытся и глухой, – прошипел Дазай, таща Фёдора в раздевалку мимо всей этой кучи народа и больше всего желая остаться незамеченным. Да, он понимал, что Достоевский, как всегда, прав. Но, мать его, как же раздражал этот грёбаный рыжий ублюдок, даже из собственной травмы устроивший сейчас фарс. Оставалось лишь надеяться, что Фукучи вообще кроме его любимых рыжих обмудков дела ни до кого не будет. Фукучи и впрямь был в хорошем настроении. Даже слишком. Потому что на перекличке фамилию Фёдора не исковеркал, произнеся как положено. Ну и, что ожидаемо, едва очередь дошла до Тачихары, физрук заулыбался и радостно произнёс: – С возвращением, боец! Как оно? Напомни, через сколько тебя от этой хреновины избавят? – Оочи указал на гипс. – К сожалению, до каникул носить, – грустно улыбнулся Мичизу. – Ну ты это, орёл, не кисни. Как крыло освободят, начнёшь ко мне на индивидуальные тренировки ходить. Гарантирую – во второй четверти уже летать начнёшь, а к её финалу на соревнования поедешь, – подбодрил Фукучи. – Расписаться не хотите, пока гипс не сняли? – вклинился Накахара. – Почему бы и да, – добродушно ответил физрук, ставя свою заковыристую подпись и дату чуть левее сердечка, оставленного Гин. – Спасибо, – ответил Тачихара, а затем протянул физруку медицинскую справку. – Это Вам для отчётности, чтобы была. Мне по уставу одеваться на следующий урок? По мелочи можно было бы… – Не, боец! Ты это, восстанавливайся и набирайся сил, – ответил Оочи, принимая медсправку с освобождением от физкультуры. – Вот как гипс снимут, устрою тебе тренировочный хардкор. А пока на скамейку запасных. – Ладно. Фукучи заметил, что парень расстроен таким исходом. Но, как ни крути, а рисковать он не стал бы, особенно этим учеником. – Можешь в каморке моей погамать, ну или в столовую сходить, а то вон аж рёбра просвечивают, – сказал физрук, возвращаясь затем к проведению урока. Дазаю после всего этого захотелось высказать грёбаному старикану всё, что о нём думает. Вот оно как, значит! На справку Фёдора об ЛФК группе ему, значит, похуй, а как дело коснулось сраного Тачихары, так чёртов физрук медовой лужей растекается. Видя, как Дазай снова изменился в лице, Фёдор поинтересовался, в чём дело. – Да так, зубы сводит… от несправедливости, – отмахнулся Дазай, пробегая третий круг и зло косясь на сидящего на скамье Мичизу с учебником истории. – Если ты про то, что у него физрук справку принял, то тут всё справедливо. Вот как он будет заниматься? Хватит уже. Ты злишься на него совершенно попусту. – Да и хрен с ним, – отмахнулся Дазай, искренне не понимая, почему даже Фёдор сейчас за ненавистного Тачихару заступается. Но если кому другому Дазай мог бы за подобное высказать, то Фёдору не мог. Он сам не понимал, почему и какого чёрта с ним происходит. Как будто рядом с Достоевским существует некий стоп-сигнал, который не дает Дазаю наворотить дел или наговорить херни. Однако, мысли у Осаму всё ещё вертелись вокруг мести противному физруку. В очередной раз пробежав мимо стены, где располагалась каморка с компом, Дазай вдруг подумал, что неплохо было бы пробраться туда и угробить классный журнал, или что-нибудь подшаманить с оценками, чтобы все эти пятёрки Тачихары перекочевали к Фёдору, а тот пусть двойками давится. Желательно, по всем предметам… К огромному счастью, физкультура прошла легко, в особенности для Достоевского. Сегодня физрук будто забыл про его существование и вообще ни на ком не отыгрывался. Что удивило больше – даже ничего не сказал о том, что Фёдор выдержал всего три с половиной круга. Так что, будучи честным с собой, Достоевский мысленно поблагодарил Тачихару за возвращение. Следующий урок, которым была история, лично Дазая порадовал. Во-первых, потому что Лавкрафт, что логично, вызвал Тачихару, и тому пришлось отдуваться за все свои больничные пропуски. Во-вторых, под раздачу ещё и Накахара попал, но больше по своей воле, желая помочь и поддержать. Ввиду этого всего история прошла для Дазая совершенно спокойно, потому что его никто не трогал и не замечал. Удалось даже подремать. Единственное, у Осаму глаз дёрнулся, когда в конце урока скупой на похвалы Лавкрафт назвал рыжих ублюдков сильнейшими учениками в этом классе. «А ничего, что пока один в койке валялся, а второй борзо отлынивал, прикрываясь первым, на уроках за всех Фёдор и Сигма отстреливались?» – зло подумал Дазай. Не так давно сошедшая к минимуму стараниями Достоевского ненависть к Тачихаре теперь внезапно увеличилась в два раза, словно ураган, набирая силу. Ладно физра, где Тачихара был в любимчиках у Фукучи, но чтобы Лавкрафт выдал подобные дифирамбы было не только удивительно, но и возмутительно. До сегодняшнего дня Дазай считал, что подкупить мрачного замкнутого историка нереально. Но, как оказалось, он ошибался. Тачихара же совершенно не был рад тому, что историк его вот так выделил среди остальных. Если быть честным, он и про историю ту вспомнил уже перед сном, успев быстро пробежаться по вопросам к уроку и сделать несколько заметок. Дополнительные знания по теме, на которые Лавкрафт сделал акцент, были совершенно спонтанно получены в последний день, точнее, ночь в больнице. Находясь в одиночестве в палате, Мичизу никак не мог уснуть, и почти до утра читал в интернете довольно занимательную курсовую работу какого-то студента исторического факультета одного из местных ВУЗов. Чуя хотя бы заслужил эту похвалу, а вот Тачихаре было как-то неловко, в том числе и перед лучшим другом... На биологии и вовсе был какой-то ад. Не успели оба рыжих в кабинет зайти, как на Мичизу ураганом налетел Мори. – Ооо, кого я вижууу! – взвыл биолог, сгребая любимого ученика в охапку. Тачихара едва заметно поморщился: опять Огай на себя пол ведра обожаемого парфюма вылил. Не то, чтобы парфюм был мерзким. Напротив, Мори предпочитал хорошую дорогую парфюмерию с тонким ненавязчивым ароматом. Вот только уже после больницы и духов Кристи медленно, но верно подступил рвотный рефлекс. – Добрый день, Мори-сенсей, – ответил Тачихара, быстро отстраняясь и стараясь сохранять приветливое выражение лица. – Я тоже очень рад Вас видеть. Полагаю, и с Вами сегодня дискуссия? – А как же! – радостно сказал Огай, а затем перевел взгляд на изрисованный гипс. – Вижу, Фукучи тоже не обделил тебя вниманием! Если позволишь, и я свою лепту внесу, можно-о?! – Я не против, но давайте уже после урока. Мне бы подготовиться… – замялся Тачихара, мечтая поскорее дойти до своего места и вообще все оставшиеся два года держаться от биолога на почтительном расстоянии. Мори кивнул и вернулся к своему столу, копаясь там в тетрадях какого-то класса. – Как же он достал, – шепнул Мичизу на ухо Чуе. – Ненавижу, когда он так лезет. – Любит он тебя, – хихикнул Накахара. – Не смешно. На самом деле, он довольно одинокий, и почему-то увидел бесплатного психолога в моём лице. Ещё в прошлом году, перед олимпиадой. Я же к Мори на индивидуальные занятия ходил, – воспоминания явно не были приятными, потому как Тачихара сморщился, всё так же шёпотом рассказывая это. – Знаешь, у тебя действительно есть один весомый минус – ты не умеешь отказывать. Совсем, – вздохнул Чуя, так и не найдя своего учебника в рюкзаке. Что правда, то правда. Мичизу и сам это знал. Его безотказность имела обратную сторону медали, чем многие пользовались. Что до тактильных контактов, их Тачихара терпеть не мог и нервно шарахался от любого стороннего прикосновения. Естественно, Чуи и Гин это не касалось. Но что к прилипчивому Мори, который постоянно лез со своими приветственными обнимашками, что к Дзёно из команды «Гончих», который, будучи слепым, как раз больше делал акцент на тактильную коммуникацию, Мичизу так и не смог привыкнуть. Как бы неприятно ни было, а приходилось молчать. Учителю ничего не выскажешь, учитывая, что была дорога репутация, а делать замечание Сайгику и вовсе было бы как-то грубо и невоспитанно. Вот и приходилось терпеть. Дазай успел зайти в класс ровно со звонком. И теперь, не обращая никакого внимания на то, что там бубнит под нос биолог, зло косился на третью парту крайнего ряда. Рыжие о чём-то шушукались, и жаль, что не было слышно, о чём именно. Сигма склонился над толстой тетрадью формата А4, в которой он вёл свои конспекты. Такую же большую тетрадь он вёл и по химии, и если Каджи было приятно такое рвение к его предмету, то биолог лишь один раз придирчиво тыкнул в схематичный рисунок, указав, что Сигма как-то криво изобразил почки. В тот момент вечно спокойный и мирный Сигма чуть не сломал карандаш пополам. Коля за соседним стулом лишь скучающе наблюдал за другом и качал головой. За прошлый тест Сигма вместо заслуженной пятёрки получил трояк, потому что Мори не поверил, что работа была написана самостоятельно. Коля, между тем, получил ровно такую же оценку и чуть не пробил потолок головой от счастья. А Сигма теперь зубрил огромное количество информации, которую он искал в интернете и конспектировал с полуторачасового вебинара, ведь Мори всегда спрашивал то, чего не было в учебнике. Мори слегка задержался за проверкой очередного теста девятого класса. Поняв, что потратил драгоценные минуты своего урока, он быстренько чиркнул двоек на оставшиеся тесты, которые не успел просмотреть, и начал перекличку. Когда на фамилию Гоголь послышалось «здесь!», Мори удивлённо поднял взгляд от журнала. На него без тени смущения смотрел в ответ сам Гоголь, вальяжно раскинувшийся на стуле и закинувший ногу на ногу. – Гоголь, значит… Дай-ка хоть посмотрю на тебя, а то ты меня редко балуешь своими визитами, – начал Мори, мечтательно подперев подбородок ладонью. Гоголь лишь пожал плечами и поудобнее откинулся на спинку стула, затем принявшись потихоньку раскачиваться на нём вперёд-назад. – Готов сегодня отвечать, Гоголь? – Неа, – Коля продолжал всё так же беспечно качаться на стуле. Мори даже слегка опешил от такой безразличной реакции. Захотелось поставить этого мальца на место, чтобы впредь он прогуливал не от лени сидеть на уроке, а от страха заходить в этот кабинет. – Вот знаете, чего я не понимаю… – громко начал Мори, обращаясь теперь ко всему классу. Тачихара тихо хихикнул, толкая заскучавшего Чую в бок. – Щас начнётся, – шепнул он. Чуя, не поняв, что именно начнётся, вопросительно глянул на друга, но ничего сказать не успел, поскольку Мори громко продолжал свою тираду. – … вот этой всей нынешней моды. Скажите мне, когда это стало нормально мужчинам отращивать девчачьи косы и красить их в какой-то, не знаю, серо-буро-пошкарябаный? Гоголь удивлённо поднял бровь, а Сигма стоически удержался, чтобы показательно не закатить глаза и не цыкнуть. Мори мысленно усмехнулся, поняв, что попал в цель. Затем он бегло оглядел Гоголя ещё раз, приметив, как из-под задравшейся полосатой штанины выглядывает яркий радужный носок. Ну что за джекпот, подумалось биологу, и тогда он ещё более эмоционально и возмущённо продолжил: – И ладно ваши волосы, или одежда, но, знаете, эта вся разная, кхм…атрибутика… Тачихара самый первый понял, на что именно намекает Мори, и опустил голову, незаметно трясясь от накатившего смеха. Весь класс продолжал озадаченно слушать учителя. – Я всё понимаю, мы живём в современном обществе, да-да, но я бы на вашем месте сто раз подумал, прежде чем цеплять на себя всякое радужное непотребство, которое ясно даёт понять, к какой группе людей вы себя приписываете. Гоголь удивлённо выпучил глаза и после секундного шока от услышанного взорвался диким хохотом. Такая же реакция последовала от Дазая с последней парты и от Тачихары, который уже не мог сдерживаться. Перекошенное от изумления лицо биолога стоило сфотографировать и поставить в рамочку, ибо он ожидал далеко не такой реакции учеников. – Вы, блин, серьёзно сейчас? – еле выдавил сквозь смех Коля. Мори хмыкнул и сложил руки на груди, игнорируя разрастающиеся по классу смешки. – А это не смешно. Вы должны понимать, что всё это до добра не доводит. – Да это просто носки! – попытался докричаться Гоголь, но учитель его будто не слышал. – Знаете, я не понимаю, куда катится молодёжь, – Мори грустно покачал головой. – Значит, скелета своего лапать – нормально, а радужные носки - пиздец! – зашушукал Коля на ухо Сигме, который от этих слов заметно повеселел и попытался спрятать улыбку, подперев подбородок кулаком. – Наше общество такими темпами просто прекратит своё существование. Да это же против природы! Чуя, кажется, не слышал шёпот и смешки одноклассников. Он был глубоко погружён в свои мысли из-за слов Мори. Конечно, этот человек никогда не был для Чуи каким-то авторитетом, но сейчас его слова почему-то заставили задуматься. Против природы, да? Что ещё говорят в таких ситуациях? Что все люди «нетрадиционной» ориентации больны? Что они просто запутались или у них какая-то травма? Да, кажется, что-то такое Чуя слышал от своих же родителей, когда речь заходила про его старшего брата, которого, кстати, он не видел почти год. Поль, того гляди, удобно устроился: наплевал на родительские запреты, отказался как-либо участвовать в семейном бизнесе и свалил восвояси со своим парнем, ещё и поменял номера, чтобы его уж точно никто не задалбывал. И оставил Чую самого всё это разгребать. Из мыслей выдернул Тачихара, а точнее мягкое прикосновение его головы к плечу. Чуя удивлённо расширил глаза. Тачихара же как сонный кот показательно почти прильнул к Чуе, удобно положив голову на его плечо и довольно прикрыв глаза. Его выдавали только подрагивающие от немого смеха уголки губ. – Тачихара-кун! Ты…ты чего?! – опешил Мори, что даже замер на месте, хотя до этого вальяжно расхаживал вокруг своего стола. – Извините… голова что-то болит, – ухмыльнулся Мичизу, после чего слабо потёрся подбородком о чужое плечо. Чуя был готов поклясться, что видел боковым зрением, как из его ушей летят струйки пара. Мори эта картина совсем сбила с толку: столько он распинался, и тут один из его любимых учеников делает такой двусмысленный жест! Его это определённо задело, и он стал спешно оглядывать класс. Дазай тем временем хмыкнул, пробубнив под нос: – Придурки, – он сосредоточенно нахмурился, скатывая тетрадный лист в шарик, уже готовясь запульнуть его в вышеупомянутых придурков. Достоевский собирался его остановить, но был прерван биологом: – Дазай-кун, а ты чего бубнишь с задней парты? Тебе есть что сказать? Дазай впервые за всю жизнь посмотрел на Мори с благодарностью и счастьем в глазах, потому как ему не стоило повторять дважды, и Дазай, расслабленно откинувшись на спинку стула, громко и отчётливо заявил на весь класс. – Да, Мори-сан. Хотел сказать, ненавижу пидорасов. Особенно рыжих. Мори прикрыл рот рукой, сдерживая довольный смешок. Сигма с Достоевским синхронно закатили глаза. – Ах ты! – послышалось со стороны Чуи. Гоголь, до этого едва-едва успокоившийся, со смеху упал со стула. – Так! Прекратили балаган! – прикрикнул Мори. Сигма потянулся, чтобы поднять уже красного от смеха Гоголя с пола. – Половина урока прошла! Всё, раз вам всем было так весело, теперь буду смеяться я, слушая ваши ответы. В класс снова вернулась напряжённая тишина. Коля, которого подняли с пола и принудили сесть, как нормальный человек, за стул, скучающе зевнул и перетянул себе толстую тетрадь Сигмы, принявшись с интересом рассматривать там картинки, конечно, понятия не имея, что на них изображено и зачем. Мори прокашлялся, нервно постукивая ручкой по своему списку. Кажется, его действительно выбесило, что почти весь класс над ним насмехался и никто не воспринял его речь всерьёз. – Так, у Гоголя сегодня два… – биолог задумчиво вывел оценку. – А что насчёт твоего соседа, м? Может, он готов отвечать? Сигма с готовностью поднялся с места. – Да, я готов. Мори одарил его снисходительной улыбкой, которая говорила «уж поверь мне, ты точно не готов», и открыл в учебнике тему, которая была задана на дом. – Видал, как Мори перекосило? – Тачихара слегка наклонился, прошептав Чуе на ухо. Чуя чуть не провалился под парту. Он дёргано закивал, только теперь медленно осознавая, что эта небольшая сценка была разыграна только для того, чтобы поиздеваться над учителем. – Ага, прикольно ты придумал… – севшим голосом отозвался Чуя, и на этом они больше не осмелились разговаривать, поскольку Мори уже начал сеанс интеллектуального изнасилования. Дазай зевнул и довольно раскинулся на стуле, закинув руки под голову, ведь прекрасно понимал, что сегодня его точно не будут спрашивать. Уже блеснул интеллектом, что биолог оценил. Мори жестом пригласил Сигму выйти к доске. – Ну что ж, расскажи-ка мне про биологический синтез. С примерами. – Это процесс образования биологических макромолекул… – Мы разве это проходили? – шёпотом спросил Достоевский. Почти задремавший Дазай лениво приоткрыл один глаз. – Вряд ли. Сигма просто биологию сдавать будет. Мори его всегда валит, – Дазай сонно потянулся, прохрустев позвонками, – не удивлюсь, если это материал первого курса меда или типа того. Достоевский задумчиво следил за тем, как Мори заваливал Сигму сложными вопросами, но тот уверенно держался, стараясь отвечать на каждый как можно более развёрнуто и структурировано. – Расщепление глюкозы до пировиноградной кислоты и синтез двух молекул АТФ это биосинтез или энергетический обмен? – Энергетический обмен. Биолог хмыкнул, принявшись что-то листать. Сигма невзначай метнул глаз в сторону учительского стола и заметил, что Мори листает далеко не учебник биологии, а что-то ищет среди толстого старого справочника, обложку которого он разглядеть не мог. – Как называется процесс, при котором антикодон узнаёт кодон на и-РНК? – Транскрипция…Ой, нет, то есть это- – Не знаешь, - победно заключил Мори, сцепив пальцы в замок. – Даже не знаю, как ты с таким уровнем пойдёшь на экзамен… Я ещё подумаю над тем, стоит ли тебя к нему вообще допускать. Пробежавшись взглядом по журналу, Мори затем пригласил к доске Тачихару. Тот встал с другой стороны учительского стола, коротко взглянув на явно расстроенного Сигму. От взгляда Тачихары не ускользнуло то, как Мори отодвигает в сторону потрёпанный справочник и ищет для него вопрос в конце параграфа из учебника. Мичизу вмиг стало ужасно стыдно перед Сигмой, потому что он знал, что вот сейчас Мори задаст ему очень лёгкий вопрос, а потом ещё и показательно похвалит, чем ещё больше принизит Сигму. Хуже было то, что тот самый справочник, откуда Огай брал эти жуткие вопросы, рыжий сразу же узнал. И сейчас хотелось самому себе этим самым справочником треснуть по голове – за забывчивость. Ведь держал же в памяти, ещё в чёртовой больнице, что нужно по этому поводу написать или отправить голосовое Сигме и предупредить. И умудрился забыть о такой важной вещи, благодаря чему сегодня Сигму просто утопят и унизят перед всем классом. Справочник ещё старого образца и какого-то махрового года издания, предназначенный для студентов старших курсов ВУЗов, а также для врачей и специалистов в области молекулярной биологии. Этот самый справочник у Мори когда-то и сам Тачихара брал во временное пользование перед подготовкой к упомянутой олимпиаде, правда, там это совершенно не пригодилось. То-то вопросы показались знакомыми – Мичизу хватило ровно на первые полтора параграфа этой нудятины с кучей терминов. И вот, забыв предупредить Сигму о справочнике, он думал, как теперь спасти положение, ощущая груз вины за такую вот подставу. – В чём отличие анаболизма от катаболизма? – из раздумий вывел вопрос Мори. Тачихара растерянно проморгался: нет, он, конечно, ожидал лёгкий вопрос, но чтоб настолько… Учитывая то, как парой минут назад гоняли Сигму, вопрос про отличие анаболизма от катаболизма был равноценен вопросу о том, какого цвета трава. – При анаболизме сложные вещества синтезируются из более простых с затратами энергии, а при катаболизме происходит распад сложных веществ на простые с выделением энергии… – без особого энтузиазма ответил Тачихара. – Ну вот! Видно, что готовился, – Мори торжественно поднял ручку над журналом, – и получаешь заслуженную пять! Следовало бы некоторым брать пример, да? Особенно тем, кто заявляет о том, что собирается сдавать биологию. Дазай, расслабленно откинувшись на стуле назад, чуть не плюхнулся с него от услышанного. – Ты чего? – спросил у него Достоевский. – Что за хуйня? – прошипел Дазай, озлобленно косясь на Тачихару. – Ты же понимаешь, что в этой ситуации виноват учитель? – Угараешь? А кто к нему подлизался? – А тебя не смущает, что тебе тоже рисуют оценки практически за просто так? Дазай подавился воздухом от возмущения, не найдя, что ответить, после чего продолжил то, чем занимался ранее, пока вполуха слушал чужие ответы, – пытался попасть жвачкой в стоящий в конце кабинета горшок с фикусом. Сигма с опустошённым видом плюхнулся на своё место и разочарованно проговорил: – И чем я ему не угодил? – Не знаю. Наверное, – Гоголь повернулся к другу и приободряюще улыбнулся, – это всё потому, что у тебя причёска круче, чем у него! Он постоянно за твои волосы цепляется. Завидует, хрен полулысый, – Коля наклонился к уху Сигмы, сам сдерживая рвущиеся наружу смешки от сказанного. Сигма тоже повеселел, и это было главное. Курить хотелось ужасно. И сейчас Дазай сбежал на перекур вместе с Гоголем, прекрасно зная, что Хироцу насчёт запаха табака ничего не скажет, поскольку сам курит как паровоз. К тому же, идти потом на других перерывах не придётся, а видеть на курилке рыжее комбо – тем более. От этой парочки после биологии его теперь воротило больше обычного. – Эй, Дазай, ты чё кислый такой? – поинтересовался Коля, легонько пнув носком кеда мятую ободранную урну, которая со скрипом пару раз качнулась, продемонстрировав стоящему напротив нее Дазаю надпись «Маша». – Да так, – вяло отмахнулся Осаму, не горя желанием разговаривать. Он как-то задумчиво смотрел на надпись на зелёном боку урны. Скорее всего тот, кто написал там девчачье имя, с этой самой Машей расстался, желая увековечить таким своеобразным способом своё отношение к бывшей. Надпись тут была достаточно давно, Дазай уже и не помнил, сколько ей лет. И если за годы зелёная краска с урны местами облупилась и полиняла, то надпись, оставленная, похоже, качественным перманентным маркером, была как новенькая. Даже там, где краска отошла, маркер прочно въелся в металл. – Кстати, ты у Тачи на гипсе расписывался? – внезапно спросил Гоголь, смачно после этого затягиваясь. – Нет, – выдавил из себя Дазай. Вопрос заставил скрипнуть зубами от злости. И так этому недобитому слишком много чести. Даже мелькнула мысль, что стоит написать фамилию рыжего с обратной стороны урны. Ради такого даже денег на маркер грешно жалеть… – А зря! Все, кроме тебя, расписались. – почти пропел Коля, пытаясь понять, что же так парит приятеля. – В смысле все?! Ты и Сигма? – Да почти весь класс. Дост вон тоже как раз расписывался, когда мы уходили, – промурлыкал Гоголь, мысленно довольный тем, как Дазая перекосило. Дазай любил бесить многих, но бесить Дазая – для этого нужен был особый статус. И он был у Коли, которому любое дерьмо сходило с рук. – Ты врёшь! – воскликнул Осаму, едва не проглотив окурок и в сердцах отвесив пинок несчастной урне, в которую этот самый окурок улетел после. Урна «Маша» с горестным скрипом закачалась, словно осуждая Осаму за такие грубые с ней действия. – Ну если не веришь, к гипсу Тачи присмотрись как-нибудь, – хихикнул Гоголь. – Бегом, сейчас от Хироцу отхватим за опоздание! На литературе Дазая уже откровенно затошнило. Во-первых от того, что Хироцу стало внезапно наплевать на всех, едва на глаза попался обожаемый рыжий ублюдок. Чёрт знает сколько времени урока Рюро убил на расхваливание сочинения Тачихары, а после – на дебильные расспросы про больницу. – Мичизу, у нас олимпиада в конце второй четверти. Ты же не против, если я тебя снова добавлю в список участников? Тачихара замялся, не зная, как в таком случае выкручиваться между соревнованием по волейболу и олимпиадой. Парень был растерян, но и отказывать было как-то неловко. – Извините, а в каких числах олимпиада? Или пока нет информации? Просто я ещё в соревновании задействован, – смущённо ответил Мичизу, честно говоря, не зная, куда себя девать. Он и без того был изрядно вымотан повышенным к себе сегодня вниманием одноклассников, ещё и учителя теперь будто сговорились. Он и от закидонов Мори на предыдущем уроке никак отойти не мог до сих пор, стыдясь смотреть в глаза Сигме, которого биолог демонстративно принижал тогда при всём классе. Было неимоверно гадко и стыдно, будто все эти похвалы и внимание достались нечестным путём. Ещё немного, и он уже впрямь поверит, что всё это – незаслуженно… – Пока даты предварительные, но не думаю, что это помешает соревнованиям. Фукучи, как всегда, успел вперед меня, – добродушно ответил Рюро, поправив монокль. – Не думай пока об этом. Ну и, если позволишь, подискутируем по теме прочитанного произведения. Я соскучился по нашему общению. Мичизу кивнул, мечтая уже провалиться в подвал и просто там сдохнуть. «Если мне после этого всего решат устроить тёмную, я даже не удивлюсь» – с этой мыслью Тачихара коротко глянул на Чую. Накахара улыбнулся и подмигнул, мол, всё будет хорошо. Собравшись с силами и вернув на лицо привычную улыбку, Мичизу с вызовом посмотрел на учителя: – Я не против. Что бы Вы хотели обсудить? – Например, лирику Афанасия Афанасьевиа Фета, – с хитрой улыбкой протянул Хироцу, окинув взглядом класс. – Хорошо, а какое из его произведений? – уточнил Тачихара, перебирая в памяти прочитанные стихи из онлайн сборника и признавая, что какой-то толк от длительного больничного всё-таки был. – Попробуй сам понять, – учитель улыбнулся ещё хитрее, а затем нараспев прочёл четверостишье. – «О, выйди! Это я!..» Напрасно!.. Я слышу голос, вижу свет, — всё так безжизненно, бесстрастно: Ответа нет, привета нет! – Давно ль сюда рвался так жадно я с одинокого пути?.. Здесь умирать так безотрадно, и сил нет далее брести! – подхватил Мичизу, также нараспев зачитав завершающее четверостишие из стихотворения «Хижина в лесу». Просто феерически повезло, что Хироцу именно его зачитать решил, потому как данное произведение было одним из тех, что особенно запомнилось и запало в душу. Вот и сохранилось в памяти, чем спасло положение. Подобного, похоже, даже учитель не ожидал, потому что, довольно усмехнувшись и поправив съехавший от удивления монокль, тепло ответил: – Я в тебе не сомневался, Тачихара-кун. Мне хочется узнать твоё видение произведения. Как думаешь, о чем оно? – Если взять общий смысл, даже затрагивая описания в самом начале, данное произведение несёт в себе философский смысл, заставляя задумываться о хрупкости человеческих отношений. Например, синонимы «безжизненно, бесстрастно» создают атмосферу равнодушия, которое намного страшнее прямого отказа. Тут видна надежда лирического героя выйти с «одинокого пути». Услышать «знакомый голос», который позовёт, скажет «пойдём вместе». Но лирический герой приходит к тому, что всё обман. Никакого голоса нет, везде пустота и одиночество, среди которых так грустно умирать. Но и сил, чтобы жить вот так дальше, уже не осталось… – Неплохо, неплохо, – Хироцу явно был доволен. – Полагаю, у тебя было много времени, чтобы изучить произведения, – после этого Рюро призадумался, подбирая вопрос посложнее. – В таком случае, а как ты охарактеризуешь произведение «Ничтожество»? В этот момент Дазай, который с лирикой Фета был совершенно незнаком, да и вряд ли знал, что этот неведомый Фет из себя представляет, услышав название произведения, хрюкнул в кулак. Фраза действительно звучала двусмысленно и даже забавно, на что Хироцу и рассчитывал, задавая этот вопрос. Дазая так и подмывало ляпнуть что-то, но его опередил Гоголь: – Слыхал, Тачи? Ты – ничтожество! – после чего захихикал было, но Сигма с тяжёлым вздохом обрушил на растрёпанную блондинистую башку увесистый учебник, а затем, уловив на себе взгляд учителя, поспешил извиниться. Дазай же мысленно Коле аплодировал, довольно хихикая в кулак. Правда, заметив серьёзное выражение лица Фёдора, который выходки Гоголя не оценил, поспешил притихнуть. Как же пугал этот мелькнувший в аметистовых глазах холод, и это осуждение, которое нескрываемо там читалось… Мичизу же и ухом не повёл на какие-то там приколы. Его выражение лица из ехидного стало каким-то грустным и мечтательным. Учитель будто устроил рейд по его любимым произведениям. И сейчас задал вопрос по самому любимому, которое было переписано от руки на оборотной стороне тетради по литературе. – Хироцу-сенсей, как двусмысленно, – ответил Тачихара с мелькнувшей на секунду ехидной улыбкой. – Слово «ничтожество» в названии этого произведения не означает оскорбление. Поэт использует его в значении «небытие, состояние несуществующего, обращённого в ничто или уничтоженного». Это произведение олицетворяет цикл от рождения до смерти. Суть такова, что автор задаёт накопившиеся вопросы, на которые ему уже никто не даст ответов. Не зря говорят, что перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. И остаются только эти самые вопросы без ответов. Когда поэт говорит о таких важных вещах, как смерть и рождение, он использует схожие метафоры. Рождение автор называет «рубеж твой», «твой берег», то есть рубеж и берег жизни. Смерть именуется как «твой край». Становится трудно понять, что же из этого начало, а что – конец. Возможно, поэт имел в виду, что эти явления едины, потому он и собирается приветствовать смерть тем же способом, каким встречал жизнь. – Очень похвально, Мичизу. Мне кажется, ты это произведение знаешь наизусть. Я ведь не ошибаюсь? – ответил Хироцу, удовлетворённый ответом. Тачихара лишь улыбнулся, а затем, с тем же выражением, ставя акценты в нужных местах, рассказал стихотворение. На последних строках «я встретил бы твой край тем самым резким криком, с каким я некогда твой берег покидал» голос Мичизу стал тише, как затихающая музыка. В классе после этого стояла звенящая тишина. – Я впечатлён, весьма! – выдохнул учитель, нарушая повисшую тишину. – Просто безукоризненно! – добавил он, выводя пятерку. – Спасибо, – скромно ответил Тачихара, мечтая поскорее вернуться на своё место и спрятаться от этих прожигающих взглядов. Кажется, после его ответа Хироцу всему классу спуску не даст… – Тачихара-кун, разрешишь оставить пару строк? – спросил вдруг учитель, указывая на изрисованный гипс. Мичизу кивнул, после чего Рюро своим каллиграфическим мелким почерком вывел две строки из Фета: «Непогода – осень – куришь, Куришь – всё как будто мало… (Да, я все вижу))» и далее поставил свою сложную завитую подпись. Тачихара невольно улыбнулся: выходит, эту же курилку и Хироцу-сенсей посещает, только вот никто его, почему-то, там не видел. – Все, освобождаю тебя от своего допроса, – с тёплой улыбкой ответил учитель, выбирая в списке фамилию следующего, кого хотелось бы допросить. – Братан, ты был нереально крут! – шепнул Чуя, восхищённо глядя на друга. – Мне просто повезло, что он каким-то чудом выбрал именно мои любимые произведения, – ответил Тачихара, заметно смутившись. Когда Накахара так смотрел, хотелось куда-нибудь спрятаться. Всё, что сейчас было – не более чем везение и удачное стечение обстоятельств. В глубине души грызло всё то же чувство, что все это – обман. И то, что в этот обман даже Накахара свято верит и восхищается, просто убивало. Всё, что сейчас было – просто удача, не более… Между тем, словно в назидание, Хироцу вызвал Дазая, которому сказать было ровным счётом нечего, поскольку познания в лирике были никакими. Даже подсказки Достоевского не помогли. Более того, Фёдор ещё и замечание получил за очередную попытку подсказывать. И самым худшим было то, что опять все лавры достались Тачихаре, потому как Рюро в лоб заявил Дазаю, на кого следует равняться, чтобы не выглядеть ничтожеством. Слово «ничтожество» Хироцу даже подчеркнул, как бы намекая, что именно Дазая имеет в виду. Что до Осаму, то он с надутым видом, получив очередного «лебедя», уже всерьёз думал о том, что лучше бы тогда та подножка действительно стала роковой, и грёбаный Тачихара сломал шею. И неважно, что самому Дазаю пришлось бы отбывать по малолетке, а не сидеть со скучающим видом на нудных уроках. В сторону Фёдора даже смотреть не хотелось. Чувство стыда зашкаливало настолько, что едва прозвенел звонок, Осаму снова рванул на курилку. Плевать, что там Куникида скажет насчёт табачной вони. Нервы были на пределе, и без сигареты никак не обойтись. Гоголь, естественно, уже сбежал туда же, таща за собой упирающегося Сигму под предлогом, что ему скучно. Что до Тачихары, тому было совсем не до перекуров. Более того, очень повезло, что Достоевский не пошёл на курилку за компанию вместе с Дазаем. Вот уж где действительно были пробелы – это по математике. Несмотря на все сделанные домашние задания, у Мичизу накопились вопросы по темам, где он не до конца понимал решение. К тому же, Куникида однозначно сегодня вызовет, и ударить в грязь лицом не хотелось. Тем более, что по математике и так выходило четыре. Потому без всякой задней мысли подойдя к Фёдору и вежливо спросив, не отвлекает ли от дел, Мичизу попросил объяснить ход решения задач по стереометрии. Фёдор как раз занят ничем таким не был, тем более, что эта перемена была длинной. Потому дружелюбно согласился помочь, пролистывая учебник и сверяясь с решением в своей и Тачихары тетрадях. Затем сделал в тетради Мичизу пометку карандашом на полях. – Прибил бы! – прошипел Дазай, пытаясь поджечь почти сдохшей зажигалкой любезно предоставленную Колей сигарету. – Кого? Зажигалку? Она и так почти сдохла, – хихикнул Гоголь, после чего чиркнул своей, подсобив, тем самым, нормально закурить. – Да не… я про рыжего этого, – проворчал Осаму, выдохнув долгожданный сигаретный дым. — Тёмную бы ему устроить. И за Сигму на биологии и… и вообще за всё! – бросил он, с вызовом посмотрев на Колю в надежде, что тот его поддержит. – Какому рыжему? Тебе так понравилось, что он тебе втащил недавно, что ты ещё раз захотел? А Вы, батенька, мазохист, однако! – не понял Коля, слушая вполуха, и решив, что речь о Чуе. – Коль, он не про этого рыжего, – вздохнул Сигма. – Так, не поня-ал… Про Тачи что ли?! – удивился Коля, подавившись сигаретным дымом и закашлявшись. – Ага, – сплюнул Осаму, представляя, как смазливая физиономия Тачихары будет напоминать безобразное месиво. Может, выпендриваться перестанет. Всё же разбитое табло, в отличие от гипса на руке, жалости не вызывает. – Вот и надо бы тёмную устроить, чтобы не выпендривался. А то уже зубы сводит от его кривляний на публику и подхалимажа. К удивлению Дазая, Гоголь, от которого он ожидал услышать слова поддержки относительно этой идеи, почему-то нахмурился и повертел у виска. – Ты дебил?! Тебе учёта мало что ли? Не пойму, ты на него взъелся за то, что он ботанил всё это время в больнице и получил свои пятёрки? – Да срать на оценки! Сначала эти облизывания с Гин перед физрой, потом подхалимничал перед всеми учителями, теперь вот ещё перед Хироцу всех выставил идиотами… – Всех – это тебя? – внезапно подал голос Сигма. – Между прочим, и тебя. На биологии, смею напомнить, – вывернулся Дазай, вспоминая отвратительное поведение Мори, опять же, с подачи Тачихары, который и там выпендрился, показав, какой он весь из себя умный. – Ты думаешь, он кайф прям ловит от того, что Мори к нему вечно лезет и прилюдно лапает? – сердито ответил Сигма, изогнув бровь. – Да на Тачи после той биологии смотреть тяжело было. Он ещё и передо мной извинился не один раз за этого баклана. – Я знал, что Мори – пидарас! – хохотнул Коля, вытягивая из несчастного окурка последние капли никотина. – Коль, не смешно всё это. Это не я плохо знаю предмет. Да и Мичизу не виноват в том, что Мори от него так тащится. Наш биолог на всю голову поехавший – это всем известно. Обосновать его эту избирательность сложно, тем более, что я не на психиатра собираюсь учиться, и копаться в чужой больной голове мне не интересно. – Да от него все тащатся, разве вы не замечали?! – у Осаму уже пригорать начало с от услышанного. Вообще дико было слышать подобное, особенно от Сигмы. – Дазай, может, хватит уже?! Если тебе от безделья неймется, так выполз бы из двоек на тройки что ли. Всё в твоих руках, – холодно ответил Сигма, направляясь к зданию школы. Было очень неприятно. Обычно Сигма никого не осуждал вот так, ну, кроме Гоголя, разумеется. Потому Дазай в немом шоке с надеждой посмотрел на Колю, надеясь услышать долгожданные слова поддержки. Вот только Гоголь, бросив окурок в урну, сказал то, что было не хуже удара: – Может, валерьянки попей, а то, если продолжишь нести такую дичь и кидаться на окружающих, Дост от тебя сбежит. После этого Коля побежал за Сигмой. – Ну и хрен с вами! Сам этому утырку табло начищу, – Дазай зло сплюнул прямиком на урну и швырнул окурок мимо неё. После этого неспешно поднялся и поплёлся на урок.