Горизонт событий

Состояние, в котором находится Джисон, сложно назвать шоком. Нет, он полностью осознаёт всё, что происходит в его душе: сначала приходит отторопь, после — паника, а затем к ней примешивается липкий ужас. Всё его тело покрывается испариной — нервная система явно не выдерживает таких мощных потрясений. Джисон не ожидал такой высокой оценки не от излишней скромности, а от того, что понимал всю незаслуженность её получения. Однако Чан с ним не соглашается. Когда Джисон рассказывает о произошедшем в тренировочном зале ему и Минхо, ментор успокаивающе выдыхает: — Ты всё сделал правильно, — его лицо привычно украшает лёгкая, спокойная улыбка — вечная спутница. Джисон удивляется, как Чан может оставаться таким спокойным в подобной ситуации, — тебе ничего за это не будет, не волнуйся. — Но я был груб с ними, — Джисон сцепляет руки в замок и зажимает их между коленями. — Джисон, ты не сделал ничего плохого, — Чан слегка сжимает пальцами его плечо, вырывая Джисона из бури самоуничижительных мыслей. — Высказался разок чуть более смело, чем обычно — ну и пустяк. Им такое нравится. В этом-то и дело — они по несколько часов сидят там, на стеклянном балконе, скучая и ожидая того, кто сможет их по-настоящему удивить. Вот, за что они вас оценивают. Не за ваши навыки и умения, не за то, как ловко вы умеете работать оружием и плести ловушки, а за то, как хорошо вы умеете создавать шоу. Помнишь, что я говорил вам в первый день? В голове Джисона набатом звучит его голос: «Игры — это шоу, так что будьте героями, на которых вам бы хотелось смотреть». Он кивает. — Конечно. Чан улыбается и убирает свою руку с его плеча. Джисон перебарывает в себе желание попросить положить её обратно — тяжесть чужой ладони пригвождает к земле и возвращает в чувство. — Ты отлично справился, и лучшего я бы тебе не посоветовал. Не знал, что ты так умеешь, — «да я сам не знал», думает Джисон, — а они-то подавно. Ты — последний, от кого они могли ожидать чего-то подобного. Парень едва слышно выдыхает: — Спасибо, — и только после осмеливается бросить быстрый взгляд на Минхо. Ли по-прежнему — закрытая книга без единой закладки или пометки на полях. И хотя слова в ней написаны невидимыми чернилами, Джисону кажется, — возможно, только кажется, но он не может не думать об этом, — что в последнее время он начал видеть на молочных страницах очертания знакомых чамо. Может быть, Минхо — это фильм с субтитрами, и Джисону только и надо что хорошенько присмотреться? — Восемь — это отличная оценка, ребята. Я очень вами горжусь, — Джисон слышит улыбку в голосе Чана и не может не улыбнуться сам. Взгляд Минхо смягчается, и Джисон, кажется, впервые за этот день спокойно выдыхает. / Дни, предназначенные для подготовки к финальному интервью, пролетают быстрее, чем Джисон ожидал. Несомненно, время, данное им на отдых после индивидуальных испытаний, ничтожно, но для него оно и вовсе пролетает вмиг. Джисон даже не успевает толком задуматься о том, что ждёт их после интервью, за стенами тренировочного комплекса, на Арене. Забывает вспомнить о том, что их пребывание здесь не вечно. Возможно, оно и к лучшему. Чан с присущей ему целеустремлённостью и заслуживающим уважения терпением учит их держаться перед камерой. Он монотонно повторяет предписания из капитолийских методичек — спокойно, даже когда они с Минхо делают ошибки в самых элементарных местах. Объясняет, как правильно здороваться и улыбаться краешками губ, чтобы выражения их лиц на огромных экранах не выглядели искусственно. Учит их правильно ходить и сидеть, чтобы выглядеть в объективе камеры наилучшим образом. Джисон не говорит этого вслух, но втайне думает, что Минхо будет выглядеть великолепно в любом случае. Чан ласково называет интервью «последним шагом». Словно впереди их ждёт что-то приятное, и чтобы до него добраться, нужно перетерпеть лишь эти жалкие пять минут позора под прицелами беспощадных камер. Нужно, только и всего, несколько раз очаровательно улыбнуться, стрельнуть глазками в толпу, и все их проблемы решатся — почему-то для Джисона слова ментора, по большей части, звучат именно так. Хотя Хан совершенно точно знает, что это неправда, и Чан отлично понимает это тоже. Джисон бы не назвал это «последним шагом», скорее «последним рубежом» или «горизонтом событий» — как только он ступит на сцену, под оглушающие аплодисменты капитолийцев, дороги назад не будет. Он пройдёт через эту черту, и ничто не сможет возвратить его к тому, каким он был прежде. Что бы ни случилось на Арене, он никогда не вернётся с Голодных Игр. Порой Джисона посещают упаднические настроения — почти неизбежно настигают его в конце дня, когда он приходит обратно, в свою бездушную спальню и впервые остаётся один. Наедине с собой, мысли, которые многие часы ему удаётся успешно глушить голосами Чана и Минхо, начинают выть с новой силой. Но он сопротивляется изо всех сил — по старой памяти, так же, как делал это дома. В такие моменты Джисону очень хочется увидеться с Минхо — прийти в его комнату, как он делал прежде, и растворить надоедливые голоса одним его «привет» (даже если это будет единственное, чем они обменяются за вечер). Однако он не может заставить себя сделать это. Джисону не хочется показываться на глаза Минхо, всегда столь непоколебимому и гордому, в свои самые уязвимые моменты. Даже несмотря на то, что Минхо не стал бы его осуждать — это Джисон знает наверняка, — ему хочется показывать Ли лучшие стороны себя. Хотя бы сейчас, пока он ещё может это сделать. А ещё он скучает по Чжи А с той силой, которую и сам не мог предугадать. В днях, проведённых рядом с девушкой, в ощущении её присутствия, он находил удивительное спокойствие. Странную, но твёрдую силу, уверенность, что заставляла его идти вперёд. Джисон узнаёт о том, что им нельзя перемещаться по этажам, уже после индивидуальных выступлений. Осознание того, что он не сказал ей ни одного подбадривающего слова, даже не попрощался с ней, отзывается ноющей болью в его сердце. Они смогут увидеться только на Арене. В день интервью Джисон не может скрыть своего волнения. Как старательно он ни натягивает улыбку на своё лицо, с каким усердием ни проговаривает «всё в порядке, я в порядке» вполголоса самому себе, ничего не помогает. Под подёрнутым плёнкой беспокойства взглядом Чана он ходит по их небольшой гостиной и то присаживается на кожаный диван, то встаёт с него раз за разом, словно наученная собачка. Он хочет, чтобы тело запомнило однообразные движения и не подвело его в самый ответственный момент, когда свет десятка прожекторов, ослепив его, на несколько секунд украдёт возможность дышать и думать. — Милый, ты в порядке? — мягкий голос заставляет его распахнуть глаза. Он не чувствует течения времени и не может даже предположить, сколько часов над его образом уже трудятся знакомые ему девушки-стилистки. Говорившая обеспокоенно приоткрывает рот, и Джисон замечает, что камешек из её зуба пропал — должно быть, за те полторы недели, что они не виделись, мода в Капитолии сменилась. — Ты дрожишь. — Всё в порядке, я просто немного волнуюсь, — «немного» — это слабо сказано, но он пытается изобразить дружелюбную улыбку. Капитолиек этой жалкой пародией обмануть не удаётся — плохи его дела. Девушка, что работает над его причёской, делает пару шагов назад, чтобы что-то проверить, а после улыбается, широко подбадривающе и явно искренне. — Душечка, ты выглядишь великолепно! Можешь не волноваться, мы сделаем из тебя самого обворожительного мальчика, какого ты только можешь из себя представлять. — Я не сомневаюсь в ваших способностях, — выдыхает Джисон, — и переживаю не из-за этого. — Милый, у тебя боязнь сцены? Но ты так хорошо держался на Церемонии Открытия! Моя соседка чуть не умерла от зависти, когда узнала, что я делала тебе макияж, — удивляется первая. — Я боюсь не понравиться им, — сконфуженно выдыхает Джисон. Этот страх пожирает его изнутри. Он боится сказать что-то не так, опозориться и упустить свой шанс последний раз показаться перед людьми, от которых может зависеть его жизнь, в хорошем свете. С той же силой, что он прежде не хотел выдавать себя за кого-то другого, в этот самый момент он не хочет, чтобы зрители разглядели в нём того, кем Джисон является на самом деле. Увидели в нём обычного мальчишку из двенадцатого дистрикта, которому ещё никогда в жизни не было так страшно. — Но ты не можешь не понравиться, — удивлённо проговаривает парикмахерша, втирая что-то терпко пахнущее в корни его волос, — такой милый мальчик как ты ни за что не сумеет испортить о себе впечатление. — Ни в коем случае, — согласно кивает визажистка, — все, кого я знаю, души в тебе не чаят. Либо им всё равно — но и это неплохо. Их слова заставляет сердце Джисона потеплеть от мимолётного облегчения. — А вы слышали, — парень осторожно приоткрывает глаза и пересёкается взглядом с визажисткой, — что говорят о Минхо? Девушка хлопает ресницами, большими настолько, что те отбрасывают тени на скулы, и подносит кисточку к кончику его носа. — Минхо хороший мальчик, — наконец проговаривает она и знаком просит Джисона закрыть глаза, — но уж слишком он холоден. — Мой муж говорит, что он чересчур груб и неприветлив, — парикмахерша щёлкает чем-то над его головой. — А ещё что у него страшный взгляд. Казалось бы, такой красавчик, но погляди он на меня хоть раз, я бы тут же убежала от страха. — Точно-точно! Холодный, словно мраморная статуя. Щебет девушек прерывает тихое и задумчивое: — Он вовсе не такой, — Джисон говорит это, даже не задумываясь. Скорее себе, чем им — он понимает, как выглядит Минхо для окружающих людей, и сам прежде думал о нём также. Но теперь их слова звучат такими неправильными и чужими, столь далёкими от истины, что он не может не сказать об этом. Девушки ненадолго затихают — Джисон, даже не открывая глаз, чувствует, как они переглядываются над его головой, — а после визажистка сладко тянет: — Да, милый, с тобой он совсем другой. — Верно-верно, такой внимательный. И в глазах сразу звёздочки мерцают, яркие-яркие, — вторит ей парикмахерша с явно слышимой улыбкой — Смотрит на тебя всякий раз, когда ты оборачиваешься — у меня аж сердце замирает. — И у меня, душечка. Как жаль, что он не может быть таким всегда — отбоя бы от спонсоров не было, — вздыхает девушка, и они вновь замолкают. Джисон ничего не отвечает и мысленно молится, чтобы его покрасневшие щёки не было видно за всеми слоями макияжа, которые наносили на его лицо последние несколько часов. Когда девушки заканчивают работу и Джисону наконец удаётся увидеть свой образ полностью, радость окончательно стирает волнение из его сердца. Его родные, чёрные, словно пыль угольных шахт, волосы теперь нежно-золотистого цвета и уложены слегка небрежно, но несомненно привлекательно. Костюм, созданный Чанбином, под яркими лампами косметического стола словно источает белоснежный, ослепительный цвет. Этот образ отражает его суть. Он без слов помогает ему выразить то, что Джисон даже не попытался бы сделать. — Ты похож на ангела, милый, — со счастливой улыбкой проговаривает одна из девушек. Джисон ловит её взгляд в отражении зеркала и тоже улыбается — мягко и искренне, — и чувствует, как в нём просыпается сила, о существовании которой он даже не подозревал. На этот раз он выходит из комнаты раньше, чем девушки успевают собрать свои вещи — его торопят, до выхода остаются считанные минуты. Его приводят в крохотную комнатку за сценой, которая больше напоминает гримёрную — тёмно-синие стены, большое зеркало с десятком ярких лампочек и небольшая лестница в пять-семь ступеней, которая ведёт на подмостки. Стены здесь настолько тонкие, что Джисон может слышать разговор интервьюера с трибутом одиннадцатого дистрикта, и это не играет на руку его нервозности. Что-то клокочущее, тревожное вновь зарождается в его сердце. — Джисон? Знакомый голос заставляет его одним движением развернуться на сто восемьдесят градусов. Аккуратность — явно не его конёк, потому что он спотыкается о свои же ноги и чуть не падает. К счастью, он успевает удержать себя от падения раньше, чем ему пригождается помощь — Минхо тенью приближается, словно готовый подхватить его, но замечая, что Хан выравнивается, убирает руку за спину. Джисону вспоминается сцена на капитолийском вокзале, и он на мгновение жалеет, что на этот раз смог устоять сам. — Привет, — словно они не виделись несколько часов назад, до того, как их развели по разным гримёрным. — Выглядишь ослепительно. В его комплименте нет ни капли лжи — Минхо действительно чудо как идёт приталенный, чёрный, словно сама ночь, классический смокинг, который выгодно подчёркивает достоинства его фигуры. В ткань костюма вшиты небольшие, но ярко мерцающие огоньки — подобно тем, что украшали его костюм на Церемонии Открытия. Волосы Минхо словно стали на пару тонов темнее, теперь аккуратно уложенные и покрытые слоем мелких блёсток. Они же украшают его веки, аккурат над бездонно-чёрными глазами, которые сейчас изучают образ Джисона с ног до головы. В крови Хана от этого взгляда закипает что-то опасное. — А ты — неожиданно, — он указывает наверх, и Джисон только тогда вспоминает, что парикмахерша сделала с его волосами. «Мама и папа, должно быть, сильно удивятся». — Да, не то что бы моё мнение кто-то спрашивал, — усмехается он. Джисон кладёт ладонь на заднюю поверхность своей шеи в интуитивном жесте и понимает, что аккуратно уложенные волоски при помощи невообразимого количества лака фактически превратились в защитный шлем. — Тебе очень идёт, — эти слова, произнесённые на грани слышимости, заставляют Джисона снова поднять на Минхо глаза. В его глазах сияет что-то неясное, бесплотное, невыразимое словами. То, что перетекает между ними в эту самую секунду, делая воздух в комнате тяжёлым. Джисон привычно тянет улыбку, но её вымученность не обманывает Минхо. Ли поднимает бровь, словно желая что-то спросить, но его прерывают холодным: — Хан Джисон, минутная готовность. Тот оборачивается на голос и видит стоящего в проходе над лестницей мужчину — на нём строгий костюм, больше похожий на форму миротворца, чем члена телевизионной группы. Он весьма недвусмысленно указывает на заворачивающий направо коридор за своей спиной, всем своим видом демонстрируя необходимость выходить сейчас же. Джисон кивает и, бросая Минхо короткое «удачи», быстро взбирается по лестнице. Последнее, что он видит, заворачивая в длинный коридор закулисья, — как Минхо поднимает сжатую в кулак ладонь и шепчет «файтин» одними губами. От того, как громкость звуков повышается, когда Джисон встаёт за кулисы, ведущими напрямую на сцену, его уши закладывает. Хохот толпы, отрывистая, звонкая речь интервьюера и фоновая музыка сливаются в хлёсткую какофонию, которая окружает его, подобно куполу. Волнение не делает ситуацию лучше, и когда кулисы перед Джисоном раздвигаются и прожекторы выхватывают его из спасительной темноты, сделать шаг вперёд парню помогает лишь чей-то настойчивый толчок в спину. Джисон идёт вперёд словно в вакууме или космическом пространстве — он почти не чувствует земли под ногами, лишь краем сознания ощущая, как делает шаги, и не видит ничего дальше пары метров перед собой. Чан предупреждал его, что прожекторы поначалу будут ослепляющими, и до самого конца интервью он будет видеть, в лучшем случае, первые четыре ряда перед сценой, но предугадать, что Джисон не будет различать даже пространство сцены, он никак не мог. Хан с силой выдыхает и заставляет своё тело делать то, что оно за эти несколько дней выучило лучше всего — выпрямить спину, нарочито расслабленно улыбнуться куда-то, где по его расчётам должна находиться камера, и твёрдо шагать до тех пор, пока кончики его пальцев не коснутся лакированного кресла. Словно робот, он аккуратно присаживается на сиденье — более жёсткое, чем он ожидал, но более мягкое, чем кресло в любом доме его родного дистрикта, — выхватывает краем глаза тянущуюся к нему загорелую ладонь интервьюера и уверенно протягивает свою вперёд. С точкой опоры существовать становится легче — гул в ушах медленно затихает, и предупреждающим красным вспыхивает причёска сидящего напротив ведущего. Джисон видит, как приоткрывается его рот и напрягает всё своё существо, намереваясь ни за что не пропустить вопрос. — Джисон, рад тебя видеть! Выглядишь просто ослепительно, — мужчина стреляет глазками то в толпу, то на парня, явно стремясь увидеть реакцию обеих сторон. Джисон в ответ дружелюбно улыбается. — Спасибо, и вы тоже! Мне очень нравятся ваши волосы, — искренне подмечает он. Ответом ему служит оглушающий хохот — как со стороны интервьюера, так и толпы. От его громкости Джисон почти подскакивает, и всё его тело с ног до головы покрывает липкий пот сомнений и волнения. «Почему они смеются? Разве я сказал что-то смешное?». — Ему нравятся мои волосы, — передразнивает его ведущий и вновь разрождается совершенно неискренним смехом, широко открывая рот, — он как всегда невероятно мил, ох уж этот Джисон! Не так ли? Толпа с готовностью поддерживает его аплодисментами и смешками, и Джисон в очередной раз путается. Его только что похвалили? Или над ним посмеялись? Найти правильный ответ в намертво пришитой к лицу маске ведущего не представляется возможным. — Его совершенно невозможно не любить, — вновь обращается к толпе ведущий, — очаровательный молодой человек. Ты стал известен благодаря своему, — он выдерживает паузу, словно задумываясь над тем, как правильно подобрать слова, и оборачивается на Джисона, — дружелюбию. Всеобщий друг, Хан Джисон! Ведущий только открывает рот, а толпа уже подхватывает его неслышный смех. По коже Джисона пробегают мурашки отвращения, и он надеется, что это чувство не отражается на его лице. — Кажется, он смог полюбиться каждому, с кем бы ни заводил разговор. Разве я не прав? Интервьюер выразительно смотрит на Джисона, давая понять, что этот вопрос обращён к нему и он отнюдь не риторический. Парень лишь натянуто улыбается — согласиться с тем, что сказал ведущий, сложно, но и отказ от похвалы будет звучать так, словно он намеренно принижает себя. — Благодарю вас, но, думаю, такие вопросы стоило задать трибутам, которые были здесь до меня. Толпа вновь хохочет, и на этот раз Джисон даже не вздрагивает. Возможно, рано или поздно у него бы получилось свыкнуться с их привычкой выражать эмоции шумно и напоказ. — Наверняка у тебя в двенадцатом дистрикте осталось немало друзей! Покажешь, как сильно ты скучаешь по ним? Много друзей у него никогда не было — во всяком случае, он едва ли смог назвать их друзьями. «Хорошие знакомые» или «одноклассники» подошло бы лучше. Он никогда не смог бы поделиться с ними своими чувствами, страхами и желаниями. Джисон едва смог бы рассказать им что-то сокровенное — то, что он доверял только двум людям в своём окружении. — На самом деле, больше всего я скучаю по своим родителям, — Джисон со всей искренностью, на которую только способен, улыбается в камеру и посылает пару воздушных поцелуев: — мама, папа, я люблю вас! Надеюсь, у вас всё хорошо. По толпе прокатываются умилённые вздохи и долгие «оу» — парень не может определить, являются ли они частью спектакля, разыгрываемым жителями Капитолия изо дня в день, или выражением их искренних чувств и сострадания к нему. От мыслей о родителях что-то в его сердце начинает тянуще ныть. Ему так хочется домой. — Конечно у них всё замечательно! Ведь, благодаря доброте и гостеприимству Капитолия, они сегодня видят своего сына на экране, таким красивым и здоровым, как никогда. Не так ли? Толпа разражается последним раундом аплодисментов и одобрительного смеха, после чего Джисон пожимает руку сияющему от притворного счастья интервьюеру и следует за кулисы, куда мужчина его направляет. Фоновая музыка буквально выталкивает его со сцены в небольшую комнатку за кулисами, где его ждет Чан. Джисон рассеянно шагает в его объятия и краем сознания понимает, что тот его хвалит. — Идём, посмотрим на Минхо, — отпуская его, Чан следует к выходу из маленькой комнаты, вперёд по очередному длинному коридору, и Джисон спешит за ним. Когда они наконец доходят до большого, почти во всю стену, экрана в холле тренировочного центра, Минхо уже сидит в кресле напротив непрерывно изрыгающего слова ведущего и явно старается ухватить в его речи основную мысль. Начало вопроса они пропускают, но его концовка указывает на то, что у Минхо спрашивают о причине его самовыдвижения на Жатве. Джисон лишь в этот момент осознаёт, что Ли был первым, кто сделал это за всю историю проведения Жатвы в двенадцатом дистрикте. — Она моя сестра. Я не мог поступить иначе, — тот же ответ Минхо дал Джисону полторы недели назад, поэтому тот его не удивляет. Однако ведущий, по всей видимости, его ответом не удовлетворён. — Конечно-конечно, семейные узы — это святое, — он белозубо улыбается в камеру, — но я нет-нет, да слышал кое-что интересное. По толпе прокатывается заинтересованный рокот. На экране появляется беззастенчиво переговаривающиеся друг с другом капитолийцы — девушка, чьё лицо больше напоминает театральную маску, наклоняется к мужчине, чьи волосы выкрашены в неестественно белый цвет и приглажены вокруг лица, похожие на детскую шапку с завязками. Слыша слова ведущего, Джисон хмурится, однако на лице Минхо не отражается и тени. — Понятия не имею, о чём вы говорите. Интервьюер щурится — он явно не верит Минхо, хотя тот несомненно говорит правду. Из-за отрезанности от окружающего мира, слухи почти не доходят до трибутов. Разве что в усечённом формате, через менторов, но обычно у них достаточно более важных дел, чем обсуждение сплетен. — Одна птичка напела мне, — он кокетливо поправляет свою абсолютно идеальную причёску, — что твоя сестрёнка могла бы проявить себя на Арене не хуже… — Она ребёнок, — грубо прерывает его Минхо, сохраняя при этом почти безразличное выражение лица. Разве что его взгляд становится чуть жёстче. — Ей только исполнилось двенадцать, и на Арене ей бы пришлось так же тяжело, как любому ребёнку её возраста. — Безусловно, но всё же… — Кто бы ни распускал эти слухи, — с нажимом добавляет Минхо, — лучше бы им иметь предмет чуть менее отдалённый, чем моя младшая сестра. — Зря он это, — качает головой Чан, — ой, зря. — Почему? — хмурится Джисон. У него вдруг появляется ощущение, словно он упустил нечто важное. Будто все вокруг него знают что-то, о чём он не имеет ни малейшего представления. Что-то в его сердце болезненно ноет в нехорошем предчувствии. Тем временем, интервью продолжается. Ведущий устремляет в толпу жизнерадостный взгляд и широко разевает рот, готовясь шумно засмеяться. По зрительскому залу катится шум разномастного хохота. — Как мне нравится этот парень! Как всегда неприступный, настойчивый и самоотверженный — боец, настоящий боец с холодным сердцем. Но, кажется, чарам одного из трибутов всё же удалось его растопить, не так ли? Джисон хмурится, и даже Минхо, до этого сохранявший незаинтересованное выражение лица, вопросительно дёргает бровью. — Конечно я говорю о парне, который сидел в этом кресле до тебя. Хан Джисон, слышал о таком? Вы живёте в соседних комнатах, — интервьюер подмигивает Минхо, и его лицо леденеет, словно маска. Из толпы слышится многозначительный свист. Джисон чувствует, как его уши вспыхивают, но Чан бросает на парня лишь короткий взгляд, будто желая проверить его реакцию, а после устремляет всё своё внимание на происходящее на экране. По всей видимости, он ожидал такого вопроса. — Мы с моими коллегами ведущими не раз подмечали, что ты не подпускаешь к себе никого, кроме Джисона. Этому есть какая-то определённая причина? Минхо выдерживает паузу, явно задумываясь о том, что он может на это ответить. Для Джисона секунды тянутся подобно часам. Он ждёт ответ Минхо, боясь даже вообразить, что он может на это ответить. Наконец Ли поднимает глаза на ведущего, безразлично дёргает бровями и легко пожимает плечами. — Её нет. Почему мы хотим оставаться рядом с одними людьми, а рядом с другими — не хотим? Вот и весь ответ. — Тебя привлекает его внешность? Обстоятельства, в которых вы оказались, меняют ваше отношение друг к другу? «Поэтому в Капитолии и налаживаются социальные связи? Серьёзно?» Минхо вздыхает, и его взгляд становится усталым. — Его личность, — Хан не может не заметить, как что-то в его голосе неумолимо смягчается, когда Ли говорит о нём. — Джисон искренний и очень жизнерадостный. Он честен с собой и с окружающими, не пытается выдать себя за того, кем он не является. Он — хороший человек, проведя с ним некоторое время я могу сказать наверняка. Кажется, впервые за последние три часа интервью, которые были наполнены шумом и гоготом со стороны зрительного зала, толпа молчит. Люди внимают каждому его слову — неудивительно, ведь они никогда не слышали, как Минхо отзывается о других трибутах. Они не знали, что он на самом деле думал о Джисоне всё это время — да что уж там, сам Джисон об этом не подозревал. — Правильно ли я понимаю, Минхо, что ты относишься к нему, как… — Я говорю о том, — в очередной раз перебивает ведущего Ли, — что если по какой-то причине мне не удастся выйти с Арены живым, я бы хотел, чтобы это сделал он. В голове у Джисона — вновь надоедливый звон, белый шум, но на этот раз не из-за обилия прожекторов и шумной музыки. Чан что-то ему говорит, кажется, хватает за руку и, заталкивая в один из лифтов, нажимает кнопку нужного этажа. Для Джисона все эти звуки и движения идут фоном — перед его глазами застывает лицо Минхо, чьи губы безустанно повторяют «если по какой-то причине мне не удастся выйти с Арены живым, я бы хотел, чтобы это сделал он». Он не может понять, сделало его это знание более счастливым или несчастным.