Горизонт событий

Звон в ушах не утихает всё то время, что Джисон поднимается на знакомый этаж, проходит по бархатному ковру, скрадывающему шаги, до блестящей Капитолийским великолепием гостинной и опускается там на кожаный диван. Он смотрит в одну точку — ровные ряды тиснённых золотом фолиантов на модернистского фасона полках — в попытках осознать произошедшее. Это оказывается нелегко — Джисона не покидает настойчивое ощущение, что он упустил нечто важное. Что заставило Минхо произнести сказанные им слова, совершенно для него не характерные. Подумать только, неделю назад он думал, что не услышит в свой адрес от Ли ни единого доброго слова. А сегодня Минхо под прицелами десятков камер объявил, что хотел бы увидеть Джисона в финале, если у него самого не получится дойти до него. Хотя, если задуматься, сомневающегося в своих способностях Ли тоже нельзя назвать чем-то обычным. Вся эта ситуация знатно выбила его из колеи. Сейчас Джисон чувствует запоздалую благодарность по отношению к Чану за то, что затолкнул его в лифт и дал некоторое время на передышку. Он не знает, сколько ещё времени проводит в этой странной, непривычной тишине. Когда звон в ушах пропадает, Джисон наконец начинает различать посторонние звуки — скрип свежей кожи дивана, шорох ткани костюма и собственное дыхание с редкими вдохами и запоздалыми выдохами. Он почти погружается в транс под натиском мыслей, но вскоре, к счастью, слышит скрип механизма, открывающего стеклянные двери лифта. А ещё через несколько секунд на пороге гостиной появляются два знакомых силуэта. У Чана на лице — спокойная улыбка гордого наставника. Он потирает руки, переводя взгляд с одного трибута на другого. Минхо столь же привычно непоколебим, расстёгивая верхние пуговицы рубашки и манжеты на запястьях. Он расслабленно опускается на диван возле Джисона и трёт глаза, явно уставший, но пытающийся собраться. — Вы проделали отличную работу, парни. Я очень вами горжусь, — Чан встаёт напротив дивана, на котором расположились трибуты. В его словах и взгляде сверху-вниз не ощущается превосходства, лишь мягкая забота и невесомое сожаление. — Спасибо вам за всё, — тихо выдыхает Джисон. Его сердце на мгновение щемит от мысли, что они, возможно, видятся в последний раз. — Никаких прощаний, — отрезает Чан. — Я буду ждать вас здесь, по ту сторону, и постараюсь сделать ваше пребывание на Арене как можно более комфортным, хорошо? У Джисона нет сил на ответ. Он чувствует, что Минхо бросает на него быстрый взгляд, и проходит лишь секунда, прежде чем с чужих уст срывается: — Хорошо, — отрывисто и утомлённо, но с несомненной признательностью в голосе. — Спасибо. Чан коротко кивает, принимая его благодарность, и ещё некоторое время смотрит на трибутов, недвижимый и молчаливый. Словно застывший в межвременье и утонувший в своих мыслях, ментор изучает выражения их лиц. На его — по-прежнему лёгкая улыбка, которая, кажется, за столько лет стала его неотъемлемой частью. Джисон сдаётся ей первым. Под внимательным взглядом Минхо он поднимается со своего места и в пару шагов приближается к Чану. В момент, когда он обвивает чужие плечи в слабом, но уверенном объятии, Джисон ощущает себя несоизмеримо взрослым. От Чана пахнет терпко и сладко, чем-то древесным и ореховым, а его руки большие и сильные. Ткань костюма мнётся под его ладонями, когда ментор кладёт их на лопатки Джисона. Хан укладывает голову на чужое плечо и видит их фигуры в отражении панорамного окна. На них обоих — костюмы, которые им не принадлежат, и улыбки, которые уже давно стали достоянием Панема. Единственное, что кажется реальным и правильным — то, как ладони Чана тихо похлопывают по его лопаткам. Раз-два, раз-два — словно в попытке успокоить (его или себя?). Когда Джисон отстраняется и садится обратно на диван, Чан подходит к Минхо. С ним они ожидаемо обмениваются лишь рукопожатием — напоследок Чан кладёт вторую ладонь поверх руки Минхо, тем самым сжимая её с обеих сторон, и пронзительно смотрит в чужие глаза. Ли молчаливо кивает, и Джисону остаётся лишь гадать, что за разговор произошёл между ними в эту краткую секунду. — Постарайтесь хорошенько выспаться, — желает Чан напоследок. Хан кивает и слабо улыбается — даже когда темнота поглотит его, он не уверен, что волнение позволит ему сомкнуть глаза хотя бы на минуту. Но он постарается. После того, как Чан уходит из гостиной в свою комнату, парни ещё некоторое время сидят в тишине, слушая шорох удаляющихся шагов. Они не двигаются с места и ни слова друг другу не говорят в эти странные полуночные минуты, поэтому Джисон вздрагивает от удивления, когда чувствует чужое прикосновение к собственному запястью. Сильные, загорелые пальцы, увитые упругими венами — когда Джисон поднимает глаза, Минхо смотрит на него в ответ, и его глаза в обрамлении иссиня-чёрных, как вороново крыло, волос кажутся ещё темнее. — Нам надо поговорить. Хан кивает и безропотно следует за парнем по привычному маршруту до его комнаты. Мелкие лампы-звёзды, загорающиеся в ту же секунду, что они заходят в комнату, облегчают его беспокойное сердце утешительным постоянством. — Почему ты сделал это? — в голосе Джисона нет упрёка, ему просто хочется знать. Скинув ботинки, Минхо поворачивается к нему с немым вопросом в глазах. — Ты о чём? — уточняет он. Его тон даёт Джисону понять, что он действительно не понимает. — Там, на интервью. Ты сказал, что если по каким-то причинам, — выделяет он, повторяя тон Минхо, — тебе не удастся выйти с Арены живым, то хотел бы, чтобы это сделал я. — Не понимаю, — Минхо слегка хмурится, — я же говорил об этом. Что тебя удивляет? — То, что ты сделал это со сцены. Я понимаю, почему ты сказал мне, но… всему Панему? Минхо никогда не показывал своих слабостей на людях. Он никогда ни с кем не был особо приветлив или близок, а при других трибутах старался держаться подальше даже от Джисона, до самого последнего дня. Даже когда они проводили время вместе — тренировались, разговаривали или сидели за обеденным столом, — он выглядел в лучшем случае вежливым. Никогда дружелюбным. Никогда таким, каким он был, когда они оставались наедине. И теперь он говорит об этом в лицо интервьюеру, остальным трибутам и всем, кто смотрит его по телевидению. Всему Панему. Он сказал, что Джисон хороший человек, один из самых лучших, что ему приходилось встречать. Пообещал, что он постарается вытащить Джисона с Арены. Минхо — не из тех людей, кто разбрасывается словами на ветер, это явно было обещанием. И он также не похож на того, кто может легко сболтнуть лишнего — сказать это со сцены несомненно было его задумкой. Но как раскрытие своего уязвимого места может быть частью плана такого человека, как Минхо? Джисон не может этого понять. — Потому что это правда, — Ли пожимает плечами. — Не волнуйся, всё будет в порядке. Для тебя даже хорошо, что именно я был тем, кто это сказал. — Почему? — Джисон напрягается. У него вновь появляется тошнотворное чувство, что он упускает нечто очень важное. Или, возможно, от него что-то скрывают? — Я пока не могу рассказать тебе, — взгляд Минхо становится напряжённым, — это может быть опасно. — То, что опасно для тебя, опасно и для меня тоже, — голос Джисона звенит тревогой, но даже под дулом пистолета он не смог бы сказать наверняка, за кого из них он беспокоится больше. И это очень дурной знак, но он легко откидывает от себя лишние мысли. — Мы ведь союзники, помнишь? — Я, — Джисон знает, как Минхо должен закончить эту фразу. Как он хочет её закончить. «Я никому не предлагаю союз» — так типично для него. Сердце Джисона пропускает удар, когда Минхо обрывает себя, делая паузу. — Я правда не могу. Джисон, ты должен мне верить, я правда не могу. Он никогда не видел Минхо таким. Напряжённая поза, ладони, крепко сжатые в кулаки, и взгляд, которым Ли не требует, не угрожает, но просит. Минхо просит Джисона поверить ему. Это странно, и Хан отчётливо понимает, что не хочет к этому привыкать. Возможно, он не должен так легко доверять человеку, о котором почти ничего не знает. Тому, кто в первый же день их знакомства рассказал о данном сестре обещании вернуться во что бы то ни стало. Холодному и неприветливому, излишне рациональному и нередко грубому, вечному одиночке, Ли Минхо. Но: — Хорошо. Хорошо, я могу это сделать, — Джисону правда хочется ему верить. Может быть, это глупо и наивно, и позже он пожалеет об этом, но сейчас это ощущается как правильный выбор. И звёзды облегчения, зажигающиеся в глазах Минхо, заставляют его слабо улыбнуться. — Ты хотел о чём-то поговорить? — Да, — Минхо оглядывает пространство вокруг, словно видит свою комнату впервые, а затем скидывает пиджак на вешалку и направляется в уже ставшим привычным направлении. — Давай присядем. Джисон следует за ним к большому панорамному окну. За ним виднеется уже вдоль и поперёк изученный пейзаж — ровно подстриженный газон, выложенные гравием дорожки и мерцающие плафоны уличных фонарей. Он будет скучать по этому. — У меня есть план. Джисон не удивлён. — Я тебя слушаю. Минхо устремляет на него долгий, пронзительный взгляд. Джисон уже почти привык к нему, поэтому смотрит в ответ настолько легко, насколько может. Минхо не отводит глаз даже тогда, когда начинает говорить: — У меня не получится быть рядом с тобой в первые несколько дней на Арене. Не задавай вопросов, сейчас я не смогу на них ответить. Но я обязательно расскажу тебе всё, когда мы снова увидимся. Уверен, ты не будешь один — Чжи А точно пойдёт за тобой. Моё отсутствие её только порадует. Минхо на секунду замолкает, ожидая от Джисона какой-либо реакции. Скорее всего, он рассчитывал, что Хан посмеётся над его репликой, но тот молчит. Джисон хочет услышать всё, что Минхо готов ему рассказать. — Не знаю, когда мы сможем встретиться. Поначалу мне придётся залечь на дно. Но когда придёт время, я обязательно найду тебя. — Как? — подаёт голос Джисон. Он звучит чуть хрипло, поэтому парень прокашливается. — Как только Игры начнутся, вы с Чжи А должны будете побежать в обратную сторону от Рога Изобилия. Бегите назад ровно от того места, где тебя поднимут на поверхность. Когда я увижу твою платформу, то пойму, где вас искать. В комнате повисает тишина, лишь за стеклом далёкий Капитолий приглушённо шумит машинными гудками, восторженными криками и взрывающимися фейерверками. Сияющий яркими неоновыми вывесками в полутьме он, кажется, не засыпает даже ночью. — А что если кого-то из нас убьют в эти первые дни? Конечно, Джисон уверен в Минхо. Он превосходно обращается с оружием — Джисон бы не удивился, если бы Минхо вышел победителем даже из схватки с профи. У Ли сильное, выносливое тело, он умён и рационален. Но в случае с ним самим ситуация обстоит иначе. Как Джисон ни старается настраивать себя на лучшее, он понимает, как велик его шанс погибнуть в первые пару дней. Он не слишком хорош в обращении с оружием, а каждый из навыков, который ему удалось приобрести во время тренировок, освоен им, в лучшем случае, на семёрку из десяти. Это не слишком хороший результат, и Джисон сомневается, что Чжи А значительно увеличит его шансы на выживание. Но Минхо лишь пожимает плечами. — Я постараюсь этого не делать. И ты пообещай то же самое. Не хочу спешить навстречу трупу. Джисон почти фыркает. — Минхо, ты… — Пообещай мне, что постараешься выжить, — Ли тянет к нему ладонь с оттопыренным мизинцем в почти детском жесте. Искренность, с который парень делает это, стирает улыбку с лица Джисона. В его голове звенит «я не люблю прикосновения» голосом Минхо всё то время, что он тянет свою ладонь навстречу. — Обещаю, — шепчет Джисон, обхватывая его мизинец своим и ставя «печать» большим пальцем. Некоторое время они не расцепляют рук, глядя друг на друга из-под них и наверняка зная, что проносится в голове у другого. Они храбрятся, но обоим до жути страшно. — Расскажи мне что-нибудь о себе. Мы ведь почти ничего друг о друге не знаем. Минхо приподнимает бровь. Их ладони медленно отстраняются друг от друга, и Ли зажимает между большим и указательным пальцами кончик пиджака. — Рассказать… что? — Что угодно, — улыбается Джисон, — всё, что хочешь. Никто не знает, что случится завтра — возможно, это последний шанс для меня узнать что-нибудь интересное о тебе. Минхо пожимает плечами. — Во мне нет ничего интересного. — Да брось, — Джисон шутливо ударяет его по коленке, — ты прожил на этом свете на целый год больше меня, наверняка должно найтись что-нибудь. Ли задумывается, вглядываясь в виднеющиеся вдали небоскрёбы Капитолия. Кажется, он ищет в них помощи или поддержки, но железные высотки, подпирающие небо, оказываются невосприимчивы к его ищущему взгляду. — Мне нравится тишина, — наконец выдыхает Ли, — всё бы сейчас отдал, чтобы оказаться в месте, где нет этого нескончаемого городского шума. — Где, например? — Не знаю, — он поджимает губы и облокачивается виском о холодную поверхность стекла. Джисон повторяет за ним и ощущает, как напряжение вытекает из его тела капля за каплей. — Дома, наверно. Дома почти всегда было тихо. — Не пойми неправильно, мне там нравится, но, — Минхо переводит на него свой взгляд — вновь спокойный и расслабленный, — там всегда так серо и уныло. Даже зимой, когда землю накрывает снег, он быстро становится такого противного грязного оттенка. — Это всё из-за шахт. Обработка и добыча угля дорого обходится нашему дистрикту. — А папа говорит, что это из-за дыма, который к нам ветром приносит от развалин Тринадцатого дистрикта. — Мой папа думает, что от него уже ничего не осталось. Всё, что могло прогореть, уже давно прогорело, — в голосе Минхо слышатся ностальгические нотки, и его лицо заметно смягчается, хотя в том, о чём они говорят, нет ничего приятного, Джисон его понимает — воспоминания о родителях вызывают у него такие же чувства. Теплоту в сердце, немного припорошенную тоской разлуки. Они сидят на том подоконнике ещё… достаточно долго. У Джисона в поле зрения нет часов — должно быть, те висят за его спиной, — но они впервые за полторы недели знакомства действительно общаются друг с другом, поэтому ему не хочется следить за временем. Разговор течёт удивительно легко, и хотя Минхо периодически замирает, словно проверяя, не сказал ли он чего-то лишнего, по большей части он выглядит непринуждённым, даже уязвимым. Джисон вдруг задаётся вопросом, есть ли у него в дистрикте люди, с которыми он может так же свободно поговорить — друзья или, возможно, девушка? Они разговаривают до тех пор, пока у Джисона не начинают закрываться глаза. Некоторое время он пытается сдерживать зевки, но они вырываются наружу, и Минхо отправляет его спать. Когда Джисон пытается уговорить его на ночёвку — ему так лень идти по длинному коридору до своей комнаты, — Ли силой выталкивает его за дверь. Хан смеётся, и, возможно, это только игра его воображения, но ему кажется, что Минхо смеётся тоже. Они обмениваются тихими «спокойной ночи», прежде чем металлическая дверь за спиной Джисона закрывается. Он бредёт по мягкому ковру босой, держа в руках ботинки, которые вместе с костюмом выдал ему Чанбин, и в один момент ловит себя на том, что не может перестать улыбаться. Теперь он знает, как Минхо выглядит, когда он расслаблен — щурится, как кот, и часто-часто моргает пушистыми ресницами. А когда он хочет спать, то старается не подавать виду — сдерживает зевки, только ноздри раздуваются, и открывает глаза пошире. Если он рассказывает о чём-то близком его сердцу, его голос может становиться вкрадчивым и мелодичным, а когда глаза Минхо почти закрываются от усталости — низким и чуть хрипловатым. Минхо знает с десяток видов различных узлов. Он не любит сладкое, поэтому все конфеты, что приходят их семье в ежегодных новогодних пайках, отдаёт младшей сестре. Капитолийская кровать для него слишком мягкая, поэтому каждую ночь он засыпает на пушистом ковре у её подножья. А ещё у Минхо есть маленький шрам над левой бровью — Ли не рассказывал ему об этом, Джисон сам заметил, когда парень закрыл глаза почти на минуту, позволив беспрепятственно разглядывать своё разморённое усталостью лицо в ночной полутьме. Джисон совершенно не представляет, что ему теперь делать со всем этим знанием. И, кажется, это делает его улыбку ещё шире. / У него под кожей — отслеживающий чип, который ему вкалывает перед отлётом строгая женщина. Хмурое, немолодое лицо, испещрённое морщинами, и жилистые руки — она глядит на него так, словно ожидает пререкания, но Джисон не размыкает губы ни на секунду. Даже когда жуткая игла входит в его тонкую руку, и датчик начинает мерно мигать под тонкой кожей, он лишь закусывает кончик языка и возводит глаза к небу. Во время полёта он не оглядывается вокруг, зная, что ни Минхо, ни Чжи А в этом вертолёте нет. Слева от него сидит Сынмин, справа — незнакомая девушка-трибут из, кажется, пятого дистрикта, а чуть по диагонали — Феликс. Похоже, последнему не становится хуже, но и лучше тоже. Его костлявая ладонь сжимает колено под тканью простых штанин, пока вертолёт взлетает и опускается на землю. По прилёту их всех разводят по разным комнатам — простым железным коробкам с медицинской кушеткой. Там их должны осмотреть перед Играми, убедиться в том, что они готовы ко всему, что потенциально может случиться с ними на Арене, а после пригласить стилистов. От мысли об этом Джисон чувствует закрадывающееся в его сердце пугающее ничто и торопливо старается отбросить от себя упаднические мысли. Сейчас — самое неподходящее время, чтобы ставить на себе крест. Осмотр врачей проходит быстро — Джисон даже не успевает понять, на что они его проверяли. Добрый десяток докторов крутится вокруг него на протяжении пары-тройки минут, после чего они синхронно кивают друг другу и удаляются, вежливо закрывая за собой дверь. Мертвенно-холодный свет ламп бьёт в его глаза, поэтому Джисон садится на кушетке и свешивает ноги вниз. Чанбин заходит в комнату, шумно оповещая о своём присутствии, — он распахивает дверь так, что она едва не ударяет противоположную стену. Хан вздрагивает, и от привычности этого ощущения на сердце у него становится легче. Он поднимает глаза на стилиста — тот по обычаю одет во всё чёрное, словно сама смерть. Лишь тонкая, блестящая серебром серьга мерцает в его ухе — она мерно покачивается каждый раз, когда мужчина поправляет лезущие в глаза пряди. — Я принёс тебе костюм, — он кладёт комплект на кушетку рядом с Джисоном и наконец поднимает глаза на парня, — и пару советов. Хан сглатывает. Он готов ко всему. — Слушаю. — Ваш комплект в этом году немного… необычный, если можно так сказать. Ткань достаточно плотная, чтобы в костюме не было холодно даже ночью, но при этом он хорошо дышит и свободно тянется. Возможно, там будет что-то типа гор или широколиственного леса. Но также вам дали с собой тёплые куртки — не смотри, что она выглядит лёгкой, там хорошая подкладка. Поэтому я скорее склоняюсь к горам. Джисон кивает, стараясь впитать каждое слово стилиста, и смотрит на то, как он задумчиво перетирает ткани между пальцами. — Очень не советую тебе терять или бросать куртку где попало — ничего лишнего вам не дают, так что, скорее всего, от этого может зависеть твоя жизнь. Если не сможешь у Рога Изобилия отхватить себе рюкзак, лучше повяжи её через плечо, по диагонали — так она не будет мешаться, но зато всегда под рукой. Многие пытаются завязать кофты вокруг бёдер — это может сыграть с тобой очень злую шутку, если ты будешь от кого-то убегать. Не делай этого. — Хорошо, — тихо шепчет Джисон, — спасибо вам за совет. Спасибо вам большое. — Да не за что, — Чанбин наконец откладывает костюм в сторону, и неожиданно его вечно суровое выражение лица сменяется на что-то неясное. Раздражённое и печальное одновременно — его глаза сужаются до узких щёлочек, и аура вокруг него словно становится ещё темнее. — Бедный ребёнок, как же ты… Ему не надо договаривать, чтобы Хан понял. «Как же ты сможешь там выжить?». Он не может винить Чанбина в том, что тот в него не верит — Джисон и сам в себя не верит. Единственный, кто всё ещё может позволить себе эту роскошь — это Минхо. — Вообще, так нельзя делать, — Чанбин опускает голос до доверительного шёпота, — но кто мне что скажет, не так ли? Я сейчас пойду к Минхо — если ты хочешь что-то ему передать, я могу это сделать. Тысячи мыслей вмиг загораются в его голове яркими огнями. Сотни невысказанных слов, просьб и пожеланий. Воспоминания о вчерашней ночи и многих ночах до неё, которые они разделили друг с другом. У Минхо сильные узловатые пальцы, он любит одежду, которая плотно прилегает к телу, а когда его губы изгибаются в чём-то подобном улыбке, свет в его взгляде затмевает солнце. — Скажите, что я дождусь его, сколько бы времени это ни заняло. Пусть, главное, он возвращается живым и здоровым. Это всё. Чанбин слегка изгибает брови, словно пытаясь интерпретировать сказанное Джисоном, но быстро бросает эту затею. Его лицо вновь становится строгим, невыносимо суровым и пугающим, когда он коротко бросает: — Хорошо. А теперь одевайся и, как будешь готов, вставай на платформу. Она поднимет тебя на Арену. — Как на Церемонии Открытия. — Точно так, — он быстро подмигивает ему, не меняя выражения лица, и Джисон почти смеётся. На мгновение он чувствует, словно снова может дышать. Ткань костюма обтягивает его, словно вторая кожа — он никогда не ощущал ничего подобного. Вся одежда в его дистрикте — хлопчато-бумажная и нередко поношенная. Найти что-то своего размера сложно — всё всегда велико и болтается на его худых плечах, как на вешалке. Но этот костюм явно сделан из ткани первого сорта. Он бы даже порадовался за себя из-за того, что ему довелось поносить столь хорошую одежду, если бы не знал, какую цену ему придётся за это заплатить. Напоследок Джисон оглядывает себя со всех сторон и, по совету Чанбина, наматывает куртку по диагонали вдоль всего своего тела, завязывая её над левым плечом. Когда он ступает на платформу, его голова пуста, словно чугунный котёл, в котором его мама готовила капустный суп на несколько дней вперёд. Железный пласт слегка опускается под его весом и издаёт едва слышный щелчок. Полукруглая пластмассовая капсула отрезает его крохотной металлической коробки — Джисон смотрит вперёд, ведь смотреть больше некуда, и не может найти ни единого следа, что он когда-то был в этой комнате. Интересно, сколько трибутов были в ней до него? Время тянется бесконечно, и когда люк над его головой издаёт неестественный скрежет, он подпрыгивает, чуть не ударяясь лбом о пластик. Пластина с Джисоном начинает неумолимо двигаться вверх, и он знает наверняка, что ему не под силу сделать ничего, чтобы её остановить. Он чувствует солнечные лучи макушкой ещё до того, как видит их воочию, и едва останавливает себя от того, чтобы не протянуть к ним руки. Когда его голова появляется над поверхностью, на мгновение он не видит и не слышит ничего. Солнце оглушает, и Джисон легко пошатывается, чуть не делая шаг с платформы. Но на этот раз Минхо нет рядом, чтобы подхватить его, поэтому Джисон выравнивается. Пространство перед ним — круглая лужайка со странным, ракушкообразным строением в середине. Внутри него и вокруг разбросаны предметы — оружие, натуральные горы всевозможного оружия, еда, аптечки и разномастные рюкзаки, — однако чем дальше от строения, тем предметов становится меньше. Самый близкий к Джисону — мелкий ножик, похожий на кухонный, с изящной резной ручкой, — находится в лучшем случае в пятнадцати метрах от его платформы. Явно не то, за чем стоит бежать. Над железным строением в середине лужайки виднеются цифры, беспощадно отсчитывающие секунды — тридцать, двадцать девять, двадцать восемь. Джисон спешно оглядывается вокруг, в поисках Чжи А и лишь спустя томительные десять секунд наконец замечает её. Между ними — около пяти трибутов. Джисон ловит её взгляд и едва заметно кивает себе за спину. Она моргает, соглашаясь, и Хан сглатывает. Он не видит Минхо среди окружающих его трибутов — возможно, он по ту сторону Рога Изобилия, либо просто слишком далеко, чтобы Джисон мог его разглядеть. «Оно и к лучшему». Сейчас ему нужно думать только о себе и Чжи А. Они должны выжить. Когда звук, издаваемый часами, становится ужасно громким, Джисон наконец поднимает на них глаза. Секунды сыплются, подобно песку, сквозь его пальцы — десять, девять, восемь. Он делает глубокий вдох и выдох, вытирая вспотевшие ладони о повязанную вдоль тела куртку — семь, шесть, пять. Время словно замирает, и он чувствует, как бьётся венка над его виском — четыре, три, два. Он разом выдыхает весь воздух из лёгких и краем глаза видит, как наклоняются над платформой его соседи. Один — гудок, когда часы обнуляются, заставляет Джисона с силой оттолкнуться от железной платформы и помчаться навстречу неизвестности.