Ты можешь назвать эту песню набором бессмысленных фраз...

На следующий день Саша пришла в школу, услышала, не успев даже зайти в кабинет, весёлый громкий голос Андрея: — Кто хочет, чтобы с нашей математичкой случилось то же самое, что в песне «Если мясо мужики?» Потом поняла и причину недовольства: на партах лежали листочки с недавней самостоятельной, у Андрея красовалась жирная размашистая двойка. — Да ты сама доброта, — прыснула Саша. — Ничего, что тебя и в коридоре слышно? — Ну а чё она коза такая? — пробурчал Андрей. — Или просто кому-то надо готовиться, ну там, знаешь, учебник открывать, если ещё не забыл, как он выглядит, — ехидно усмехнулась Ксю. — Так у тебя же тоже два, — удивился он. — Ну разумеется. Так я и не возмущаюсь. — Ребят, я сочувствую, конечно, вашим двойкам, конечно, но у меня есть новость получше… Теперь настала её очередь загадочно молчать и ждать, когда попросят продолжить. — Ну нихера себе круто, — воскликнул Андрей, услышав её новости. — Всем бы таких друзей, как этот твой Лёха. — Он сказал, сегодня отдаст мне ключи и может помочь отвезти барабаны. — Надо нам собраться, всё обсудить, а то у нас ничего, кроме идеи, нет, — сказала Ксю. — Давайте у меня после уроков. Как раз предки на дачу свалили, — предложил Андрей и тут же с энтузиазмом добавил. — Сань, а ты текста обещала показать. Давай сейчас, пока время есть. — Тексты, — поправила Саша, чувствуя, что начинает медленно закипать, и молча положила перед ним потрёпанный тетрадный листок — результат бессонной ночи и внезапно нахлынувшего вдохновения. Андрей нахмурился, пытаясь понять исчёрканный текст, потом вынес вердикт: — Хуйня сопливая девчоночья. — Напиши лучше. — Саша скрестила руки на груди. В воздухе отчётливо запахло надвигающейся ссорой. Она хотела убрать листок, Андрей удержал её руку, перечитал ещё раз и протянул: — Хотя, если к этому музыку нормальную написать… Тут прозвенел звонок и в класс зашла математичка, но компания всё никак не могла успокоиться. — А напиши — разрешаю, — громким, яростным шёпотом ответила Саша. — Давай, удиви нас, композитор хренов. — Композитор… А что, мне нравится. Учительница постучала указкой, закричала: — Я что, не для вас двоих объясняю? Или мне вас рассадить? — Говорю же, коза, — шепнул девчонкам Андрей, не особо заботясь о том, услышат его или нет, но всё же отвернулся от Саши и замолчал. Он ничего не писал, уже погружённый, видимо, в сочинение музыки, отстукивая пальцами ритм по парте. Странно, но учительница ничего на это не говорила, наверное, радовалась уже тому, что урок пройдёт без его остроумных комментариев. — А тебе идёт думать, — саркастично усмехнулась Ксю, когда прозвенел звонок. — Только я бы на твоём месте лучше занялась алгеброй. — Бесполезно, я тупой, — беззаботно откликнулся Андрей. Саша не разговаривала с ним, подчёркнуто игнорируя, и уроки тянулись невыносимо долго. А когда остался только последний, Ксю весело сказала: — Последним физра. А это значит что? Правильно, значит, уроков больше нет. Надеюсь, всё ещё в силе? Саш, ты не слушай его, и вообще, на дураков не обижаются. — А, чёрт бы с этим всем, — махнула рукой она. — Пойдёмте. Шли без обычных шуток и весёлой болтовни, только Ксю старалась, как могла, разрядить обстановку. Когда они пришли, Андрей первым делом взял в руки гитару и решил наиграть только что придуманную песню. Слушала Саша внимательно, подмечая каждую ошибку, но всё же… — Конечно, больше всего мне хочется треснуть тебе чем-нибудь по башке, но это правда круто, — холодно сказала она. — Значит, оставляем? — как ни в чём не бывало, радостно спросил Андрей. — Ксюх, напишешь ритм-партию? Саша вздохнула, прикрыв глаза. Ну разумеется, всё получается куда сложнее, чем она себе успела нарисовать. Нет, ей было не жалко хоть всю славу композитора отдать Андрею, тем более, что текст для неё всегда были куда важнее музыки, пусть бы многие с ней поспорили. Да и на «хуйню» особо не обижалась, в конце концов, Васильеву нравятся её стихи — что ещё вообще нужно? Но эти споры за лидерство, ещё когда группы, по сути, и нет… Пришлось напомнить: — Если тебе не нравятся мои стихи, мы всегда можем играть с теми, кому понравятся. — Сань, прости, я дурак. Красивые стихи, хорошие, наверное, просто я не разбираюсь, понимаешь? Саша тяжело вздохнула. — Ладно, извинения засчитаны. — Слушай, а ты круто играешь, — искренне восхитилась Ксю. — Когда успел научиться? — Да мне на самом деле просто делать нехер, вот и… — рассмеялся Андрей и, кажется, немного смутился. — Я когда гитару у матери попросил классе в седьмом, она только обрадовалась, что хоть чем-то полезным займусь, «кроме своего компьютера и дурацких игрушек». Вдруг наступившую на мгновение тишину нарушил лёгкий шорох, в двери показалась серая кошачья лапа, приоткрывая её. В комнату зашла кошка грязно-серого цвета с разодранным ухом, которую уж точно никак нельзя было принять за породистую, да и за домашнюю-то тоже — с трудом из-за её бандитского вида. Кошка окинула незваных гостей презрительным взглядом и, коротко мявкнув, запрыгнула к Андрею на колени. — Её зовут Анархия, — гордо объявил он, почёсывая кошку за ухом. — Как-как? — со смехом переспросила Ксю. — А что тебе не нравится? Я её в детстве на улице подобрал. Мать ругалась страшно, а я сказал ей тогда, что сам вместе с ней уйду, ну и она согласилась, — рассказывал он, не сводя нежного взгляда с кошки. Саша усмехнулась. Видеть эту картину было одновременно и странно и как-то вполне естественно. Анархия мурчала, как целый трактор. Ксю осторожно попыталась её погладить, за что немедленно получила лапой. — Мы вообще песнями занимались, — мстительно напомнила Саша, всё ещё немного обиженная на слова Андрея. Он почесал кошку за ухом и недовольно спустил на пол, вновь взял в руки гитару. Анархия не сводила с него заворожённого взгляда янтарно-жёлтых глаз, а потом лапой поддела струну, и ещё — Вот это кошка, — не смогла удержаться от удивлённого смешка Саша. — Ага, а ещё она любит слушать «Короля и шута», — абсолютно серьёзно добавил Андрей. — Думаю, у неё просто нет выбора. Бедняжка, — с наигранным сочувствием сказала Ксю. — Да ты… — возмутился он. Ребята поняли, что так они никогда не дойдут до песен, и кошку выставили из комнаты, несмотря на всё её недовольство. Саша за это время и забыла об их разногласиях с Андреем. А потом она подумала, что, может, они творят историю сейчас, в этой питерской квартире за всеми этими дурацкими шуточками, и ссориться резко расхотелось. Саша мечтательно улыбнулась, представляя. Они ещё долго сидели, сначала после многочисленных споров придумали название, которое бы всех устраивало. Потом Саша забрала у Андрея гитару и исполняла им свои песни, которых накопилось много. Ксю то и дело тормошила её, требуя следующую песню, а Андрей, послушав немного, протянул будто бы неохотно: — Слушай, а круто… И это было в сотню раз честнее слов её бывшего парня, который восхищался её стихами, а потом заявил: «Ни рифмы, ни ритма. И вообще какой-то бессмысленный набор бессмысленных фраз». Она сыграла ребятам и пару песен, что никогда не показывала даже Васильеву, всё потому что в приличном обществе их петь стоило вряд ли. Андрей пришёл в восторг и заявил, что они просто обязаны включить их в сет-лист первого же концерта. Ксю, впрочем, тут же спустила его с небес на землю, напомнив, что концертов им как до Луны. Андрей то и дело брал у Саши гитару и наигрывал, как бы, по его мнению звучало лучше, Ксю тут же порывалась написать свою партию, и она чувствовала, что это теперь уже не просто её песни — теперь они их, общие. — Ну теперь только порепетировать и записываться, — радостно сказала Ксю, взглянув на Сашу, с улыбкой попросила. — Поговори с Васильевым. Тебе ведь несложно, правда? И ему тоже, наверное, несложно. — Оптимистка, блин, — хмыкнула Саша. — Обязательно поговорю, обо всём, как по-другому? А, и ещё у нас басиста нет, просто напоминаю. — Пофигу, найдём, — махнул рукой Андрей. — А всё-таки повезло нам с тобой — такие связи! Саша улыбнулась, открыто и искренне, подумав о Васильеве, в сердце теплилась какая-то непонятная гордость, непонятно, правда, отчего, но всё же… — Мне тоже с ним очень повезло. И с вами, и вообще… Ребята решили идти пока по домам, Саша сказала, что Мещеряков напишет ей, как освободится, и они пойдут обстраиваться в гараже, что им так щедро предоставили. Ксю тяжело вздохнула: домой ей не хотелось совсем. Она ничего не могла с собой поделать — ужасно завидовала Андрею и Саше, которые могли спокойно приводить домой друзей и даже сидеть и пить чай с ними и с родителями, не мечтая при этом сквозь землю провалиться от стыда. Достала из пачки сигарету. Если покурить сейчас, потом, придя домой, она ничем не сможет перебить этот запах. Ксю зло усмехнулась и решительно чиркнула зажигалкой. Прибавила громкости в наушниках. Дорога до дома пешком под музыку успокаивала всегда — единственное время, когда можно отдохнуть от всех дурацких мыслей и тревог. Вот только сейчас внутренний голос не получалось ни заглушить невыносимо громкой музыкой, ни убежать от него широкими размашистыми шагами. Ксю не удержалась и подкурила ещё одну сигарету. Она зашла в квартиру, прошла мимо матери, даже не подумав снять наушники. Не Ксю успела зайти в комнату, как мать прошла за ней, не дав закрыть дверь. «Начинается, — подумала она. — Раз, два, три…» — Я так же буду тебя слышать, вот только попроси меня о чём-нибудь! Ксю поморщилась от крика, слышного даже сквозь наушники, выключила их одним касанием, подняла на неё взгляд и устало спросила: — Ну что? — Сними наушники, я сказала! Что за неуважение? — Да я выключила, я слушаю тебя, — закатила глаза Ксю, только спорить всё равно было бесполезно, проще сделать так, как говорит. Мать прошла и села на её кровать, прекрасно зная, как её это бесит. Ксю промолчала — возмущаться, опять же, было абсолютно бесполезно. — Объясни мне, почему тебя не было сегодня на последнем уроке? — Ого, физруку в кои-то веке стало не пофигу на тех, кто забил на его уроки? — усмехнулась Ксю, отвернулась и уткнулась в телефон. — Ксюша, это тоже урок! — С искреннего праведного возмущения на её лице можно было писать картину. — Не называй меня так, — раздельно, почти что по слогам произнесла Ксю, соврала, не моргнув глазом. — Я была в медпункте. — И почему учителя ничего об этом не знают? — Можешь у них и спросить, — посоветовала она. Только она понадеялась, что на этом вынос мозга закончен, мама, всё так же почти срываясь на крик, спросила: — А двойка у тебя по алгебре за что? — За самостоятельную, — пожала плечами Ксю. — И ты так спокойно об этом говоришь? — По-моему, волосы на голове рвать у тебя хорошо получается за двоих. Всего лишь одна двойка. — А остальные — тройки! — А что тройки? Положительные оценки и, между прочим, означают, что я знаю учебный материал на пятьдесят процентов, — невозмутимо ответила Ксю. — А меня не устраивают такие положительные оценки, — скрестив руки на груди, заявила мама. «Ну нихуя себе новости», — усмехнулась про себя Ксю, вслух сказала: — И что теперь? Мать, не найдя что ответить и, очевидно, опешив от такой наглости, открыла и закрыла рот, сменила тему: — А почему от тебя опять сигаретами пахнет? — Тебе кажется, — фыркнула Ксю, внутренне торжествуя. — Но в принципе, можешь опять по карманам пошариться. В воздухе повисло тяжёлое молчание, то самое, которого Ксю так боялась в детстве и которое и сейчас заставляло её подумать: «А, может, я всё это зря?» — Очень жаль, что для тебя родительские слова не имеют никакого авторитета, — с горечью сказала мать, Ксю едва не рассмеялась ей вслед. Мама молча вышла из комнаты, разумеется, дверь оставив открытой нараспашку. Она тяжело вздохнула, к глазам сами собой подступили слёзы, кажется, что за столько лет, что за столько лет можно и привыкнуть к этому всему, но… Мама опять сидела на кухне и пила валерьянку, а девушку терзало чувство вины и запоздалое понимание — ей очень хотелось бы по-другому. Но разве она одна в этом виновата? Ксю заткнула уши наушниками, но избавиться от тяжёлых мыслей это не помогло. Почему-то вдруг вспомнилось, навалилось всё и сразу: «Может, что-то со мной действительно не так, раз в школе одни двойки? И вообще, я, наверное, тупая: книжек не читаю, никуда не хожу, ничем не интересуюсь, ну разве что музыкой, но всё же… И у меня ведь девятый класс, а что потом? Остаться в школе и ещё два года терпеть всю эту бесполезную хрень и вынос мозгов от матери? Уйти? А куда? К тому же, для этого аттестат нужен хороший… Да ещё и ОГЭ… С моим-то уровнем подготовки, не уверена, что вообще сдам. Вот хорошо Саше — она умная, и Андрею хорошо — ему просто похуй. Ещё и матери опять нагрубила…» Когда Саша написала ей, что она может выходить, мама вдруг сразу забыла все свои обиды и то, что собиралась с ней не разговаривать, спросила обманчиво-спокойным тоном: — И куда ты собралась? — Барабаны отвезти на помойку, чтоб глаза твои их больше не видели, — усмехнулась Ксю. — Всё как ты хотела. — Ксюша! Я серьёзно спрашиваю. Она недовольно повела плечом, на ненавистную форму имени обращать внимания, впрочем, не стала, только лишь подумала: «Мда, полное отсутствие чувства юмора — это диагноз». Ксю решила сразу всё объяснить, всё равно же не отстанет, пока всё не узнает и не выяснит во всех подробностях. — Группа у нас с ребятами. Нашли место, где репетировать. Надо установку вот отвезти. Можешь порадоваться, не придётся больше жаловаться, что у тебя от моей музыки голова болит. — Да, это всё замечательно, конечно, — с убийственно-холодным спокойствием кивнула мама и, помолчав, сказала. — Вот только ты никуда не пойдёшь. Ксю буквально чувствовала, как мать наслаждается своей властью, как она сейчас довольна, и ей отчаянно хотелось запустить что-нибудь в стену, заорать от бессилия и усталости. А ещё хотелось в лицо ей выкрикнуть всё то, что копилось в душе. «Ведь не сдержусь однажды. И что тогда? До конца жизни не простит?». — Почему? — осторожно попыталась выяснить Ксю. — Потому что я так сказала. Тебе об учёбе надо думать, двойки исправлять, а не непонятно чем заниматься. И непонятно с кем, между прочим. Как я могу тебя отпустить? — Можно подумать, ты можешь мне запретить, — зло бросила она матери в лицо. — Ну тогда там жить и оставайся! — не осталась в долгу она. Нет, Ксю могла бы плюнуть на запрет матери и уйти всё равно, но знакомить Сашиного взрослого друга со своей психованной матерью… Помочь им хотел, между прочим… Этой всё равно хер объяснишь… Да и сил на перепалку уже не осталось, так что Ксю просто развернулась и ушла в свою комнату, напоследок от души хлопнув дверью. Мама тут ворвалась к ней в комнату, принялась орать, кажется, что-то про то, чтоб не смела хлопать дверями, Ксю демонстративно сделала громче в наушниках любимую «Агату Кристи». Взяла телефон, написала Саше: «Прости, никак не смогу. Давайте без меня». Хотелось набрать её номер и поговорить, хотелось отвлечься хоть на что-то, но она не была уверена, что сможет скрыть дрожь в голосе, да и тогда ведь придётся объясняться, а ей этого совсем не хотелось. Девушка уселась за брабанную установку, принялась играть, громко и при этом отвратительно — специально, назло матери, пусть наслаждается, раз запретила. Впрочем, запал и злость быстро прошли, и Ксю с досадой отложила палочки Она тихонько прошла на балкон с пачкой сигарет — единственное успокоение, которое ей оставалось. Пусть мать увидит её курящей, пусть вырвет сигарету из рук, пусть начнёт причитать и орать, пугать всеми ужасами, какие только можно придумать, пусть! Ксю выпустила сизую струйку дыма. По щекам бежали слёзы, которые невозможно было сдержать.