Ты можешь назвать эту песню набором бессмысленных фраз...

Маргарита вновь и вновь прокручивала в голове их с Сашей разговор. Почему-то чувствовала она себя так, будто ей на голову вылили ведро холодной воды. Было так странно слышать от него эти слова. Марго только усмехнулась себе самой. И почему другие люди могут разводиться, а он, Саша Васильев, не может? Потому что… Господи, да потому что он заслуживает любви всего мира! Вспомнила, как переспросила, неловко и невпопад: — Что? — Я развожусь с Сашей, — повторил он, голос надломился горечью, и Маргариту тут же пронзил стыд. — Я… сочувствую, — тихо проговорил она, коснувшись Сашиного плеча. Васильев только кивнул и подкурил очередную сигарету. — Ты в кафе хотела, вот и пойдём. Шли они молча, Марго слушала скрип снега под ботинками и уличный шум. Тишина давила, она чувствовала, что должна что-то сказать, но все слова казались фальшивыми, неправильными, и она никак не могла выдавить их из горла. В кафе Маргарита вяло ковыряла вилкой свой «Цезарь» и продолжала упорно молчать. Васильев поймал её взгляд и сказал, посмеиваясь одними глазами: — Спрашивай уже, я же вижу, что хочешь. — Чьё это было решение? — замявшись, робко спросила она. — Общее. — Саша вновь погрустнел, покачал головой. — Но я бы очень хотел всё сохранить. Не могу разрушить всё в один миг. — А ты её любишь? — Знаешь… Наверное, нет. — А что тогда? Чувство долга? — Ну да, что-то вроде того, — согласился Васильев. — Я долго пытался убедить себя, что всё ещё люблю её. И что она любит меня. А потом понял, что бесполезно. — Я тебя очень понимаю, — кивнула Маргарита. Конечно, она понимала и помнила: и горечь и стыд после их расставания с Ильёй — наверняка заслуженные, и мысли «о боже, я всё разрушила собственными руками». Тот злополучный дневник Марго сохранила, только в руки так не разу и не взяла, он пылился на антресолях все эти двадцать лет. Поняв, что задумалась, Маргарита подняла взгляд на Васильева и сказала: — Саш, не вини себя. Так бывает, это нормально. Саша только пожал плечами в ответ на эти слова — Марго не была уверена, что он в них вообще нуждался. Саша говорил, Марго медленно цедила кофе и внимательно слушала, а вскоре он и вовсе засобирался уходить. — Спасибо за компанию и разговор, — улыбнулся ей Саша. Тогда она, конечно, об этом и не подумала, но сейчас её пронзила мысль, так ярко и неожиданно, что она испугалась: «А может Саша посмотреть на старую подругу по-другому, теперь, когда его сердце свободно?» Может? Или нет? Ведь она давно не та восторженная девчонка, которая дышать боится рядом со своим кумиром. Она давно превратилась в красивую, уверенную в себе женщину, да и, Марго мрачно усмехнулась про себя, мужским вниманием тоже не была обделена. Но одиночество больше скрашивать не пыталась ни случайными связями, ни играми в любовь, а по-настоящему больше ничего ни к кому ничего не чувствовала. Маргарита словно навесила на своё сердце огромный замок и, казалось, в её чувствах к Васильеву поставила жирную точку, а вот теперь поняла, что не точку, а запятую, да такую, слабенькую. Но только следовало бы спросить себя: «А ты точно этого хочешь, дорогая?». Маргарита рассмеялась про себя — она же столько лет любила Сашу. «Господи, Марго, тебе ведь уже давно не четырнадцать». Она всё ещё восхищалась Сашей, всё ещё считала его безумно привлекательным, но… терялась. Вновь терялась в чувствах, которых не понимала. А Саша проводила каникулы весьма прозаично — глотая слёзы, листала их с Мещеряковым переписку: мемы с котиками, «я новую аранжировку написала, посмотри срочно» и ни слова о том, что волновало её больше всего. Она послушно молчала, не поднимая больше опасных тем, на точку к «Сплинам» тоже перестала приходить — думала, что просто не выдержит находиться рядом с Лёшей, смотреть ему в глаза. Теперь понимала, успокоившись — он прав, тысячу раз прав, только горячему влюблённому сердцу было на это абсолютно наплевать. Когда телефон пиликнул новым сообщением от Лёши, она сначала раздражённо смахнула его в сторону, потому что нефиг мешать ей грустить, потом всё же не утерпела и прочитала. «Приезжай ко мне, давай поговорим». Больше всего после этого Саше захотелось хорошенько ему треснуть, потому что… вот так, сука, просто? «О чём, интересно» — напечатала в ответ она, едва сдерживая ярость. «Не язви. Просто приезжай». Саша представила, как Лёша произносит это усталым тоном, вздыхает, может, улыбается себе под нос. Поняла — больше всего на свете, до навязчивого зуда в конечностях, ей хочется приехать. Хочется его увидеть. Обнять и сказать ему, какой же он невозможный придурок. Саша собралась за десять минут, на бегу крикнула: «Мам, я гулять!». Мрачно усмехнулась — знала бы она, уже поседела бы. А ведь когда-нибудь ей точно придётся узнать… Когда Саша приехала, ей пришлось долго жать на кнопку звонка. «С духом он там собирается, что ли?» — с усмешкой подумала она. Ей так безумно, до дрожи в руках, хотелось с порога впиться в его губы долгожданным поцелуем, чтобы унять отстукивающее бешеный ритм сердце. Но, переступив порог, она лишь холодно поздоровалась и стала молча ждать, что Лёша скажет дальше. А он в тишине долго заваривал чай, доставал чашки. Саша смотрела на него, чуть склонив голову набок. Ужасно злилась и умирала от нежности, что затапливала сердце. Лёша поставил перед ней чашку с чаем и сел рядом. — Саш… Я был неправ. — Ну почему же, а я подумала и решила, что прав, — спокойно пожала плечами Саша. Лицо Мещерякова исказила тень боли, он крепче сжал ручку чашки. — Ты мне так мстишь? Я зря тебе это сказал, Саш, правда. Она закусила губу, тихо покачала головой. — Интересный способ, однако, — усмехнулась Саша. — Но ты сам подумай, мы с тобой даже сходить никуда вместе не сможем, а то все жёлтые газеты напишут, что ты встречаешься с малолеткой. И никому об этом не расскажешь, потому что не поймут. Скрывать, врать… Тебе это всё надо? Лёша взял её руки в свои, посмотрел в глаза долгим и таким тёплым взглядом, что ледяная броня растаяла окончательно, и она поняла, что согласится сейчас с любыми его словами. Лёша прошептал, так нежно, так доверительно, будто делился с ней сокровенной тайной: — Я люблю тебя. И если тебя всё это так волнует… Саша подняла на него дерзкий взгляд и решительно перебила: — Да ни черта меня это не волнует! Она сжала руку Лёши, потянулась к его лицу и замерла в миллиметре от его губ. Мещеряков осторожно коснулся щеки Саши, будто спрашивая разрешения, а после наконец накрыл её губы своими, и они слились в поцелуе, нежном, трепетном, почти невинном. Саша отстранилась первой, радостное волнение переполняло её и рвалось наружу. На глаза навернулись слёзы, она поняла, что сейчас позорно разрыдается, но перед Лёшей это было совсем не страшно. Он аккуратно стёр слезинки с её лица, Саша тихонько засмеялась: «Бесполезно» и, уткнувшись в его грудь, расплакалась от облегчения, от всех этих волнений, которые теперь — она не сомневалась — остались в прошлом. Саша положила голову Лёше на плечо, поудобнее устроилась в его объятиях и, прикрыв глаза, пробормотала: — Прости меня… Он нежно и почти невесомо коснулся губами её виска. — Это ты меня прости. Я был таким дураком. — А я — ужасной скандалисткой, — не сдавалась Саша, с лукавой улыбкой добавила. — И прости, что назвала тебя придурком. Мнения своего я не поменяла, но прости. — Узнаю прежнюю Сашу, — рассмеялся Мещеряков и зарылся носом в её волосы. — Лёш, кстати, — протянула она, и её хитрый тон не предвещал ничего хорошего, — а чего это ты вдруг на разговор решился? Дай угадаю, Васильев разрешил? — Ну Саша, ё-моё, да, мы поговорили с Сашей и он мне, как ты выразилась, разрешил. Лёша легонько сжал Сашину руку и ласково проговорил: — Ты меня перебила, а я всё же продолжу. Так вот, я тебя люблю и мне всё это надо. И я тебе обещаю, что тебе не придётся беспокоиться, что сказать и кто что о нас подумает. Хорошо? — Лёш, я… Я… — сбивчиво пробормотала Саша, обняла его, положила голову ему на плечо, коснувшись губами шеи. А Лёша гладил её по голове, чувствуя горячее дыхание, и никак не хотел её отпускать. Вскоре началась учёба, в новой четверти учителя принялись запугивать их экзаменами с новой силой, Андрей вообще каждый день слышал: «не возьмёшься за ум, останешься без аттестата об основном образовании». Впрочем, как шутила Ксю, едва ли кто-то из учителей рассчитывал, что его это вообще проймёт. Скоро и незаметно подступило время пробников. Первым они писали русский. Ребят рассадили по одному, правда, друг за другом, так что шептаться и переговариваться им ничего не мешало. Светлана Дмитриевна даже замечаний им не делала, только потом ей всё равно пришлось отвлечься от раздачи бланков: Ксю пыталась стукнуть Андрея учебником. — Я в детский сад попала? — строго спросила учительница. — Он меня ручкой тыкает, — возмущённо откликнулась Ксю. — Разрешаю тебе в следующий раз ткнуть его в лоб. Ксю тут же это и сделала, не дожидаясь следующего раза. — Вам ОГЭ сдавать через несколько месяцев, неужели вы не понимаете? — возмущалась Светлана Дмитриевна, кивнула на Сашу, сосредоточенно и тихо заполняющую бланк. — Вот, берите пример с подруги. — Как же не понимать. Мне мать уже весь мозг выела, — проворчала Ксю Саше на ухо. — Светлана Дмитриевна, скажите, а что будет, если я, чисто теоретически, забуду на ОГЭ паспорт? — поднял руку Андрей. — А ты что, собрался забыть? Чисто теоретически — побежишь домой. — Она стукнула указкой по столу. — Тишина. Я засекаю время. Наконец заскрипели ручки, все склонили головы над партами, и в классе стало тихо. Впрочем, ненадолго. — Светлана Дмитриевна, можно вопрос? — Да, Андрей, — устало вздохнула она. — Скажите, а можно написать, что человек не опустил руки, если речь идёт про художника без рук? Окончание фразы утонуло в дружном смехе. Саша подумала, что их учительнице надо поставить памятник при жизни. Результатов пробника ждали долго. Ксю откровенно нервничала, спрашивала у ребят с лихорадочным блеском в глазах: «Как вы думаете, как я написала?», а друзья успокаивали, как могли. Когда результаты наконец пришли, результаты им объявляли на классном часу. Русский сдали худо-бедно все, Ксю и Андрей в том числе, а вот математика… Ксю нервничала, но вижу не подавала и шёпотом угадывала оценки до того, как учительница их озвучит. — Саша… — У тебя четвёрка-то будет по-любому, — шептала Ксю подруге. — Четыре. — Андрей… Тут и Ксю, и Андрей прошептали в один голос: — Два. — Два, — кивнула Светлана Димтриевна, услышав их шёпот, насмешливо поинтересовалась: — А как ты догадался? — А я просто если чего решил, то обязательно добьюсь, — невозмутимо ответил Андрей. А когда Светлана Дмитриевна дошла до её фамилии, Ксю замолчала, сцепила руки в замок и напряжённо выпрямилась. Её результат учительница озвучила в баллах, но Ксю сразу поняла, конечно, что это меньше порога. Поняла и мгновенно поникла, опустила голову, чтобы никто не увидел её подрагивающие ресницы. Саша взяла подругу за руку, спросила: — Может, уйдёшь? — Да нормально всё, — дёрнула плечом Ксю. Она достала телефон, написала Дэну: «Ты уже дома?». Парень ответил коротко: «Родителей нет, приходи». «Что-то случилось?» — тут же прилетело сообщение. Ксю вздохнула — ох уж эта его проницательность, написала: «Ничего такого», чтоб не волновался зря. После уроков Ксю появилась дома, чтобы мать не ездила по мозгам, и надеясь, что письмо счастья в родительском чате она ещё не получила. Она зашла и крикнула чуть ли не с порога: — Мам, я к Саше заниматься математикой! Услышав что-то неразборчивое в ответ, она сочла это за согласие и выскочила из квартиры. Сердце волнительно билось в предвкушении встречи. Глянула на себя в зеркале в лифте — страшнее не придумаешь, но что теперь сделать? «Ресницы накрасить, что ли?» — размышляла Ксю, кусая губы и разглядывая себя в зеркале. Мать давно намекала, что пора. Едва выйдя со двора, где мать может выглянуть в окно, Ксю закурила — а ведь собиралась бросать. В автобусе девушка сидела у окна и рисовала ногтем узоры на заледеневшем стекле. После очередной двойки за пробник подумать ей стоило о том, «что же с ней теперь дальше будет», по выражению её матери, а получалось — только о Дэне. Ксю шла чуть не бегом. На улице уже чувствовалось дыхание весны — и всё равно, что февраль. Раскрасневшаяся и запыхавшаяся, она нажала на кнопку домофона, нетерпеливо, несколько раз, и весело крикнула: «Дэнька-а-а, я пришла!» Ксю влетела в подъезд, бегом одолела несколько лестничных пролётов, не дожидаясь лифта. Дэн уже ждал её с открытой дверью, и Ксю улыбнулась ему, сияющая, взволнованная. Парень сгрёб её в свои объятия, заботливо спросил: — Не замёрзла? Ксю помотала головой, Дэн взял её холодные и немного онемевшие от мороза руки в свои, мягко помассировал ладони и пальцы. — Говорил тебе, носи перчатки. Или варежки вязаные. Хочешь подарю, знаешь, такие, которые бабушки на рынке продают? Ксю одарила его смешливым взглядом, а Дэн коснулся нежно коснулся губами тыльной стороны ладони девушки и помог ей снять куртку. На кухне за чаем Дэн спросил её: — И что у тебя всё-таки случилось? — Да… Ничего. Я тебя увидела, и теперь уже без разницы, — пожала плечами она, потом всё же добавила: — Да пробник по математике завалила. Но, умоляю, давай сегодня ни слова о математике. — Как скажешь. А могли бы вместе позаниматься. Ксю нахмурилась: варианты ОГЭ навевали тоску и скуку, но если задачи можно прерывать поцелуями… — Хм, ну… Я матери как раз обещала, что заниматься иду, правда, не к тебе, а к Саше, а то бы у неё инфаркт случился. В принципе давай… порешаем. Дэн разложил на столе учебники и тетради и они сели писать. Ксю грызла ручку, демонстировала всё богатство непечатного словарного запаса, пыталась заглянуть в тетрадку к Дэну, наконец не выдержала и воскликнула: — Дэнька, у меня ничего не получается! Ни-че-го! Он накрыл руку Ксю своей, придвинулся к ней, касаясь её плеча своим, и принялся объяснять, потом спросил с надеждой: — Ты поняла? — Вроде бы, — кивнула Ксю, прослушавшая половину, потом томно прошептала ему на ухо. — Я не могу думать, когда ты так близко. Ксю положила руки Дэну на плечи и накрыла его губы своими. Целовались они долго, самозабвенно, Ксю отстранилась первая и сама же опомнилась: — Дэнька! Нам ведь нужно заниматься. — Да ладно, вспомнила, — усмехнулся Дэн, шутливо толкнул её в плечо. Ксю не осталась в долгу, и вскоре их занятия превратились в смех и возню, а потом снова в поцелуи… К их удивлению, к вечеру в тетрадях даже что-то было написано — две трети странички неровным почерком. — Ну, что скажешь? — с усмешкой спросил Дэн. — Что нам стоит как-нибудь повторить, — в тон ему ответила Ксю.