Механокультиватор

      — Хозяин, ты псих! — немедленно заявила Гладиолус, едва меня догнала, и тут же сжалась в ожидании наказания, которого, разумеется, не последовало. Через полминуты напряжённого ожидания она всё же спросила: — Хозяин… почему ты меня не наказал?       — Я бы действительно предпочёл, чтобы ты использовала слова, более соответствующие твоему статусу, но… За более крепкие слова тебя безусловно пришлось бы наказать. И за почти любые менее крепкие тоже, — удивил я её, — ибо тебе пришлось бы их подбирать и это стало бы обдуманным оскорблением. А так ты не хотела меня оскорбить, лишь чрезмерно эмоционально выразила своё мнение о выбранной мною тактике, при том, что сам я с этой оценкой вполне согласен.       — Это было в высшей степени безрассудно! — после ещё одной долгой паузы произнесла она под моим пристальным взглядом. Я легонько похлопал:       — Браво! Отличный выбор слов!       Я слегка сменил позу, чтобы ей было удобнее вытаскивать щепки из-под моей брони. Крылья Грифона во время «Броска» оказались всё же не настолько материальными — ну или большими — как мне бы хотелось, и мой пафосный полёт перестал быть таким уж пафосным практически сразу, как я скрылся с глаз наблюдателей. Изрядная порция энергии, влитая в приём примерно на середине падения, скорость снижения заметно снизила, но не погасила полностью, всё же до Гроховского* мне далеко. Энергии оставалось уже некомфортно мало, и я, положившись на прочность Доспеха, не только улучшенного на немалую сумму, но ещё и в энергетический плащ завёрнутого, выдал минимальный импульс довольно круто к горизонту.              * — Изобретатель системы мягкой посадки для десантирования тяжёлой техники: то самое «пых!» из-под узла парашютов — это придуманная им реактивная система, гасящая вертикальную скорость практически до нуля ровно перед самым касанием земли.              Притормозить снижение — и снова гораздо меньше, чем хотелось бы — мне удалось, но, неожиданно, ценой существенного разгона по горизонтали и полной потери устойчивости. Короче, влетел в лес, как выпущенный из катапульты шар для боулинга — в кегли. Повредить ничего не повредил, но вот в земле и раздавленных листьях изгваздался весь, а ветки и тонкие обломки стволов набились во все щели брони.       Что смог — вытащил сам, а вот с остальным пришлось полагаться на помощь Гладиолус, благо, догнала она меня всего лишь через несколько минут после «посадки» — не иначе, бежала всю дорогу, как вышла из зоны обнаружения…       — Я надеюсь, ты сначала отошла от лагеря этих идиотов на безопасное расстояние, и только потом помчалась во весь опор? — спросил я суровым тоном и, увидев, как она замялась, уточнил: — Ну, хотя бы просто отошла подальше, чтобы не заметили?       — Я-а-а… не снимала скрыт… — неуверенно протянула она. — И не слышала ничего подозрительного… Если бы они меня заметили…       — То могли воспользоваться амулетом связи, хоть это и бессмысленный идиотизм в пределах лагеря, но они уже очень убедительно доказали, что идиоты, и ожидать от них можно примерно всего… Ладно, будем считать, что в этот раз ушла чисто, но вообще запомни, если тебе ещё не говорили: самый опасный момент в любой тихой операции — это именно отход. Так что начинать всегда стоит с поисков хорошего выхода, лучше даже трёх… ещё бы оно, конечно, хоть раз по плану прошло, но это уже из другой сказки.       Я поднялся и с хрустом покрутился, а потом попрыгал. Из самых неожиданных мест посыпались опилки и щепки. Покрутился ещё раз — уже без сопротивления и практически бесшумно.       — Ну ладно, остальное или само выпадет, или потом дочистим. Сейчас у нас вопрос более сложный. Так, что мне командир приказал? Двигаться на юг до самой крепости, но если раньше встречу силы подкрепления — то нет, доложить и по ситуации. Встретил. Доложил. По ситуации получается, что надо их всех брать за шиворот и вразумлять до посинения, а потом или на заставу тащить, или с ремонтниками разбираться… и вот тут я ну совсем без понятия. Значит что? Значит, докладываем и требуем ценных указаний сверху!       За ценными указаниями пришлось бежать на север до самого сломанного «Клыка» (полагаю, скоро его именно так и переименуют, я бы точно переименовал) и потом ещё с четверть часа: не хотелось перекладывать связь на Гладиолус, хоть она и моя, но… вот как-то нет у меня к ней доверия в плане именно армейских вопросов. Пусть уж лучше будет моим трофеем, а я — эдакой прослойкой между ней и командованием… что-то такое было… ну было же! Во, точно! Благородным лицам что-то там полагалось… не, это не про меня, воин — это, конечно, титул уважаемый, но благородство — оно, по определению, строго по родству с высшими родами Империи… Во! А вот титулованным персонам дозволяется иметь в арсенале личное снаряжение наравне с казённым! Вот и будет у меня Гладиолус… А что она относительно живая и разумная — ну, так получилось, вот такие нонеча трофеи падают со всяких демонов…       — Я только сейчас сообразил, что нам необходимо легализовать твой статус, — сообщил я Гладиолус. — Нам с тобой и так всё ясно, а вот у посторонних могут возникнуть вопросы. Ненужные вопросы.       — Но я же твоя *****? Что тут непонятного? — искренне удивилась она.       — В штатном расписании заставы никакие ***** не предусмотрены. К слову, я тебя больше воспринимаю как вассала, чем как *****, но это сейчас некритично. Когда доберёмся до заставы — сделаем тебе личный жетон нашего образца… северяне используют же личные жетоны?       — Да. Мой… сгорел… когда Антон… ударил меня мечом… своей энергией… П-пр-р-редатель! — сначала она говорила с явным усилием, воспоминания явно до сих пор были свежи… ну, собственно, и времени-то прошло всего два дня! А вот последнее слово она реально прорычала вслух, не скрывая ярости и ненависти.       — Ну вот, значит, жетон сделаем новый, и очень хорошо, что я Антона победил, — я сообщил это тоже вслух, максимально ровным и тёплым тоном, мол, гречка с котлетами — мой любимый ужин. — А тебя запишем как мой трофей. Мне, как титулованному воину, Уставом дозволяется иметь в арсенале личное снаряжение помимо казённого. Вот ты и будешь. Исключительно моим личным… снаряжением…       Напоминание о победе над прежним хозяином резко переменило её настроение: из яростно-колючего оно практически мгновенно стало расслабленно-тёплым. Мне кажется, что такие резкие перемены — это неправильно, и крыша у неё всё же подтекает, причём капитально… Эх, ещё бы знать, как с этим правильно разбираться! Но чего нет — того нет…       Получив моё довольно длинное сообщение, с заставы потребовали подойти ближе и доложить развёрнуто голосом, мол, что-то я ну очень странное передаю, как это код опасности красный-красный, если он просто цветовой, без повторов? Пришлось пробежаться ещё с полчаса.       И за это время, похоже, к связистам присоединился сам капитан, да ещё и с тем зловредным дедом, судя по тому, как они пытались съесть мне мозг чайной ложечкой по телефону… в смысле по рации… то есть, через амулет связи.       Всё-то им было интересно — и как именно был обломан Клык, и где конкретно была баррикада, и сколько разбитых Доспехов возле неё, и какого размера лагерь ремонтников, и насколько густое облако тьмы над ним, и как именно эта тьма отличалась от «обычной» демонической энергии и где я вообще таких идей нахватался.       Словом, после получаса переспрашиваний и уточнений я в крайне резкой форме предложил или вернуться на заставу и всё им рассказать и показать лично, во всех мыслимых по… подробностях, или, если им нужно больше этих самых подробностей — пойти разведывать заражённый лагерь с неизвестными результатами.       Это неожиданно заставило их замолчать минут на пять. Связист пару раз пытался было начать что-то говорить, но его каждый раз тормозили на взлёте. В конце концов, родили предельно идиотскую, но идеально бюрократическую формулировку: выяснить максимум возможного, соблюдая максимум осторожности. В результате я вспылил, выдал им оригинальную нецензурную версию про рыбку и Большой Театр, благо, удалось найти подходящую рифму, практически услышав неизменное дедово про «мозги и яйца», и переформулировал задание как «мы хотим знать всё, но если утонешь — домой можешь не возвращаться».       И крепко задумался. Разобраться с заражением необходимо, причём срочно и радикально, у меня в этом нет ни малейших сомнений, не знаю уж, что там думают остальные, но я это видел своими глазами. Чтобы разобраться — нужна информация. Чтобы добыть информацию — надо идти на разведку. Чтобы идти на разведку — надо привести себя в порядок, а на это нужно время, которого нет, а разбираться нужно очень срочно, вот прямо немедленно…       Или нет? Сейчас на дворе ночь, без малого полночь. Переться по темноте на битву с силами этой самой тьмы, даже если всего лишь на разведку, идея очень так себе… «но ведь время же уходит!» — пискнул какой-то внутренний голос с нотками истерики, мол, шеф, всё пропало, гипс снимают, клиент уезжает, но был задушен на корню.       — Гладиолус, а тебе тоже хочется как можно скорее разобраться с той тьмой, что в заражённом лагере? — спросил я подчинённую. Одна голова хорошо, а две — лучше!       — Да, — кивнула она. — Это… мерзость… её надо уничтожить немедленно! Прямо сейчас! — с каждым словом она распалялась всё больше.       — Прямо сейчас… посреди ночи идти против сил тьмы… — вкрадчиво перефразировал я её же слова.       — Да! — решительно кивнула она головой и, внезапно осознав, что предложила, испуганно вскинулась, сама себе возразив: — Нет! Ни в коем случае! Надо дождаться хотя бы рассвета!       — Замри! — велел я, уже привычно запуская в её энергетическое пространство своё щупальце.       Тщательнейшие пятиминутные поиски не дали никакого результата… ну, то есть, почти совсем никакого. Просто те самые крохи демонической сути, что в нас впитались, прямо-таки требовали или залезть на самую-самую вершину, или примкнуть к самому-самому сильному… и вот та вот жуткая тьма однозначно воспринималась как безусловный фаворит…       Побочные эффекты вроде неизбежной полной потери личности и души на фоне этой СИЛЫ теми самыми демоническими инстинктами воспринимались как абсолютно ничтожные мелочи.       Испугалась даже Гладиолус, к собственной свободе относящаяся крайне наплевательски, что уж говорить обо мне!              Я быстро прикинул свои отложенные в долгий ящик планы. Укрепить все элементы брони, какие только получится, по образцу щита, хотя бы наплечники для начала — довольно долго и нужно слишком дохрена энергии, сейчас столько банально нет. Отложить. Навести порядок в энергетическом плане — весьма долго, если полностью, но как минимум разгрести очередной кусок — отличная идея, взять на карандаш. На остальное сейчас совершенно точно нет ни времени, ни ресурсов.       А ещё было бы очень неплохо пополнить запасы энергии перед крайне опасной вылазкой, и это чудесным образом вполне сочетается с наведением порядка в энергетике, вот только…       — Слушай, Гладиолус, мы вот всё бегаем, бегаем, торопимся, опаздываем, а я всё спросить забываю… — я немного виновато почесал затылок, реально ведь мой прокол, и довольно серьёзный. — Как у тебя состояние в плане энергетики? Нам с утра предстоит, пожалуй, самая опасная авантюра этого века, а то и тысячелетия, но до утра ещё масса времени, как раз можно помедитировать и навести порядок. И я вот подумал, что сам-то уже не раз этим занимался, а тебе, поди, некогда было? А нам бы надо по максимуму подготовиться…       — Сп-пасибо, хозяин! — голос её звучал удивлённо и был преисполнен благодарности… и даже немного дрожал, словно от слёз. — Да, мне очень нужна медитация… уже давно… но я не смела просить…       — Ну я же говорил уже… — я тяжело вздохнул. — Это важно. Давай сформулирую иначе: чем хуже твоё состояние, тем выше вероятность, что ты накосячишь и меня подведёшь… а мы же ведь этого не хотим же, правда же? — последние слова я произнёс с ласковой угрозой, как классический театральный злодей, но, похоже, это было именно то, что нужно для её мотивации:       — Да, хозяин! — рявкнула она, только что не взяв под козырёк, изрядно испуганно, но с твёрдой решимостью.       — Вот и молодец! — искренне похвалил я её. — Тогда тебе сейчас часа три на медитацию, а я покараулю и заодно просто энергии подкоплю. Потом или махнёмся, или по ситуации. Если будет какая опасность — не отвлекайся, продолжай медитацию. Я тебя просто с собой унесу, как тогда возле лагеря.       Я осторожно прислонился спиной к самому толстому дереву поблизости, сразу приготовившись на малейший шорох со всей дури рвать когти на запад… и заранее ухватил Гладиолус поудобнее, прижав к себе левой рукой, а она обхватила меня руками и ногами.       Хороший был план. Надёжный, мативо, как швейцарские часы.       Стоило Гладиолус закрыть глаза — и меня тут же буквально засосало в медитацию… или не совсем?       До сих пор в медитации я видел сравнительно статичную картинку, некоторым образом соотносящуюся с моим текущим состоянием, с более-менее понятными дефектами, которые я и исправлял — сообразно очередной аллегории.       В этот же раз всё было иначе. Поросший высоченной, по пояс Доспеху, травой холм посреди широкой степи… и в этой степи, поднимая волны в траве, ко мне приближаются какие-то твари… явно не того толка, которых хочется гладить и чесать за ухом… К нам. За моей спиной — Гладиолус, не меньше меня удивлённая происходящим. Надо действовать немедленно! И даже ещё быстрее!       — По Доспехам! — командую я. — К бою!       Сработало! Твари, правда, тоже изменились, став крупнее и покрывшись металлом, но зато теперь они лишились укрытия травы — их тускло отблёскивающие спины заметно над той поднялись… а металлический лязг и скрип сочленений не оставлял ни малейшего шанса подкрасться по-тихому.       Лучше, правда, не стало: твари оказались ближайшими родственниками той, что мы уже видели… упырь — кажется, так это назвала Гладиолус? Омерзительное соединение живого и металла, духа и демонической скверны.       — Чем этих упырей лучше бить? — спросил я быстро.       — Огнём! — ответ прозвучал крайне удивлённо. — Я думала, ты сам знаешь, потому в прошлый раз и жёг…       — Видимо, музыкой навеяло, в смысле, интуиция подсказала, — мрачно пояснил я. — Так-то у меня никакого огня нету, только полёт этот, который «Бросок».       — Тогда просто разломать на куски… — вздохнула она. — Несколько раз. В сказках говорится, что они обратно слипаются, только каждый раз слабее.       — Ломать — это я умею, это я могу, — мрачно пообещал я. — Ломать — не строить!       Ближайшая тварь уже была практически в досягаемости длинного двуручника, но атаковала другая, зашедшая сбоку. Уже знакомая многосуставчатая рука молниеносно разложилась — и бессильно ткнулась в щит, не коснувшись металла, лишь оставив медленно стекающие по защитной плёнке разводы тьмы, похожие на бледную кляксу.       Я не дал сбить себя с панталыку и рубанул сделавшую ещё один шажочек вперёд тварь, не пожалев энергии на напитку меча. В момент удара меч словно вспыхнул огнём, болезненно отдавшись в руке до самого плеча, зато тварь буквально распалась на две половинки, обугленные и дымящиеся в месте разреза. Пару раз дрыгнув конечностями, тварь затихла и стала стремительно таять, превращаясь в мутный туман, быстро расходящийся в высокой траве.       — Ну не-е-е-ет, не бывать тому! — знаю я эти фокусы, точнее, подозреваю и догадываюсь.       Удерживая меч одной левой, максимально вытягиваю пальцы-щупальца и, пустив по ним такую же волну энергии, вновь отдавшуюся болезненным жжением, делаю максимально широкий мах, выкашивая солидный сектор. Гладиолус проходит за моей спиной вперёд и я довершаю оборот, вычищая вокруг нас тридцатипятиметровый круг чистой земли почти без травы… заодно захлёстываю очередную тварь и нещадно бью ею о другую. Безумный винегрет из разнородных частей не выдерживает, и обе твари разваливаются на куски, истекающие мерзкой жижей и спазматическими рывками сползающиеся вместе. Передёрнувшись от омерзения бью щупальцами сверху, подбавив огня. Рука вся горит, почти как тогда, в драке с самым первым упырём, но в этот раз ощущения всё же слабее: я не горю сам, а всего лишь обжигаюсь — очень неприятно, но практически без ущерба.       Гладиолус сражается своим трофейным тесаком — мне кажется, или у неё на него какой-то пунктик? — и, неожиданно, тем самым кинжалом для вырезания трофеев в левой руке. В её длиннющих руках пара клинков демонстрирует поразительную эффективность. От кинжала твари шарахаются как бы не сильнее, чем от тесака… интересно, но некогда разбираться.       Длинный двуручник — достаточно длинный и быстрый, чтобы дать тварям прикурить, а щит позволяет уверенно парировать изредка пропускаемые удары — нет смысла отвлекаться от истребления накатывающихся волн мерзости.       Не знаю, сколько времени продолжалось побоище, но в какой-то момент мы вдруг обнаружили себя на крохотном сравнительно чистом пятачке посреди перепаханной и загаженной земли.       — Отставить блевать! — резко скомандовал я, увидев, как Гладиолус характерно скручивает. — Выйти из медитации!       — Это была всего лишь медитация… — с нескрываемым облегчением обессиленно выдыхает она, буквально стекая с меня на землю, и продолжает уже вслух: — Какая же мерзость…       — Да! — с чувством соглашаюсь я. — Что там с твоим состоянием? Не зря хоть время потратили?       Она немедленно, практически рывком собирается из «лужицы», в которую было растеклась, и на несколько секунд сосредоточенно замирает.       — Хозяин… — голос её звучит донельзя странно, и я тоже вскидываюсь, готовясь хоть драпать во весь опор, хоть драться с самим Ктулху, да будут сны его сладкими. — Теперь всё гораздо лучше, но резерв…       Проверяю собственный резерв — чем бы ни было на самом деле то побоище, энергии оно мне принесло довольно много… грязной, противной и вызывающей изжогу тёмной демонической энергии, примерно на три резерва заполнившей мою «авоську». И примерно три её резерва — в аналогичной авоське у Гладиолус.       — Похоже, это была не просто медитация… — озвучил я очевидное, и перешёл на связь: — Я называю это энергетической авоськой… своего рода сумкой, — пояснил я незнакомое слово. — Когда я ехал из школы на заставу, она у меня как-то сама собой образовалась, и теперь в ней может поместиться в несколько раз больше энергии, чем резерв Доспеха. А ещё она сама сделана из энергии и добавляя слои можно ещё увеличить её ёмкость. Не рассказывай об этом без веских причин, пусть считают, что у нас просто резерв большой… ещё больше, чем на самом деле.       — Она мерзкая… — передёрнула плечами рабыня, явно имея в виду не авоську, а её содержимое.       — Просто осторожно сожжём при первой же оказии, — пожал я плечами, всецело разделяя озвученную точку зрения.       Я посмотрел на небо, вышел из-за дерева и глянул на восток, пытаясь оценить время.       — Слушай, а который час? Ну хотя бы приблизительно? Сколько времени прошло вообще?       — Не знаю, хозяин, — повинилась она. — Но до рассвета ещё точно далеко! — голос её прозвучал неожиданно игриво…       Я прислушался к своим ощущениям. С прошлого раза времени прошло маловато… зато событий — с избытком! Так что можно попробовать, только очень-очень осторожно.       — Смотри! — я показал ей в своём энергетическом зрении, как осторожно беру часть мерзкой грязной энергии и оборачиваю ею остальную дрянь, формируя в авоське отдельный карман. — Чтобы не перемешивалось бесконтрольно. Мерзость же!       А как только она медленно и старательно воспроизвела мой фокус — толкнул капельку своей чистой энергии через нашу связь.              Рассвет мы встретили в гораздо более хорошем настроении, весьма даже приподнятом, вопреки сложности и опасности предстоящей задачи, и с ещё заметно пополненным резервом — уже чистой энергией друг друга, а не той мерзкой дрянью.       Идти к заражённому лагерю не хотелось совершенно, но выбора не было, и дело было даже не в приказе. Мы оба отлично понимали две простые, даже очевидные истины: что бы мы ни делали, как бы ни пытались, от этой проблемы убежать не выйдет… и чем дольше будем бегать — тем хуже влипнем: паровозы надо давить, пока они ещё чайники.       Направление на лагерь мы определили без малейших усилий: клубящаяся там тьма манила нас на любом расстоянии, словно маяк ночных бабочек… Сравнение сколь нелестное, столь и точное.       Первые ростки черного папоротника мы встретили метров за триста до края вырубки и понимающе переглянулись: тьма не теряла времени. Тонкие, едва заметные полупрозрачные пёрышки при нашем приближении начинали ощутимо трепетать, не обманутые даже маскировкой разведчицы.       — Не нравится мне это! — я остановился метрах в пяти от очередного молодого ростка.       Осторожно обернув свой энергетический «плащ» вывернутым наизнанку «авоськовым» слоем, я сформировал поверх ещё один слой — уже из грязной чужой энергии. Через несколько секунд дрожь папоротника заметно стихла, словно он потерял ко мне интерес, а манящий зов тьмы стал как будто глуше. Мне даже не пришлось ничего объяснять и показывать: Гладиолус точно так же обернула свою маскировку в два слоя, чистый и грязный, и даже мне стало очень трудно её замечать.       — Это слишком похоже на халяву, — мрачно произнёс я. — Не люблю халяву.       — Почему? — очень удивлённо, но не собираясь спорить спросила напарница.       — Бесплатный сыр — только в мышеловке… хотя, конечно, второй мышке, может быть, и повезёт…       Я практически слышал жужжание, с которым вертелись шестерёнки в её голове, соотнося услышанное с собственным опытом и не находя противоречий.       — Так что мы будем очень, очень осторожны, — закончил я мысль.              Облако тьмы над лагерем за время с нашего прошлого визита несколько изменилось. Оно стало меньше и плотнее, приобретя форму довольно вытянутого яйца, метров шестьдесят диаметром и с сотню высотой, стоящего на остром конце. Заросли чёрного папоротника — уже взрослого, вымахавшего по пояс человеку и утратившего прозрачность — покрывали всю вырубку, скрадывая детали. Лежавшие возле самых деревьев автопоезда будто расплылись и осели, некоторые стоявшие в прошлый визит стены домиков изогнулись и покоробились. Немногие домики, не разваленные ранее на детали, сейчас зияли проломами в стенах и были смяты и перекручены, словно модельки в демке возможностей какого-нибудь 3D-редактора.       Никакого движения не наблюдалось… вообще ничего похожего на живое: ни людей, ни демонов, ни даже упырей — только чёрный папоротник и жуткая тьма над ним.       — Ты видишь хоть кого-нибудь живого? — даже через связь я говорил шёпотом. — Помимо этого папоротника, чтоб его…       В ответ она показала картинку: сильно в стороне от нас едва заметно даже для её суперски чувствительных сенсоров слабо мерцал невидимый под чёрными листьями упырь. Мерцание его с каждой секундой становилось всё чаще и слабее, а папоротники вокруг него — выше и гуще.       «Я хочу улететь отсюда» — вспомнилась мне бессмертная цитата из одного богатого ляпами фильма. К сожалению, такого варианта не предусматривалось вовсе. «Я ещё пожалею об этом» — пришла следующая мысль, и я занялся её воплощением: медленно-медленно двинулся вперёд.       Девятьсот килограммов лучшей стали, десять лет работы выдающихся мастеров, разнообразные модификации, на стоимость которых можно прожить несколько десятилетий с немалым комфортом, и напрочь отбитый разум направляющий это всё. Остро хотелось маскировку, впрочем, у Гладиолус маскировка была, но помогало ей это мало.       Как бы ни старался я двигаться медленно и тихо, совсем бесшумно у меня не получалось, и лёгкие пёрышки, уже совсем-совсем чёрные, трепеща поворачивались ко мне. Я подлил в наружный грязный слой ещё этой грязной энергии, так, что она буквально сочилась и капала. А потом, очень-очень осторожно и экономно — дарёной чистой энергии Гладиолус в созданный ею же слой. И ещё, уже совсем немного, собственной энергии в теперь уже своего рода «подкладку».       Трепетание листьев чёрного папоротника не ослабло, но утратило свою пугающую нацеленность на меня… на нас: Гладиолус вновь без подсказки повторила мой трюк.       — Умница! Смотри внимательнее и будь предельно осторожна! Я совершенно не намерен тебя потерять! — прошептал я по нашей связи.       Крайне осторожно ступая, пристально высматривая место для каждого шага, я вновь двинулся вперёд, к клубящейся тьме.       Под ковром листьев скрывалось всякое. Доспехи, целые и разбитые… и странно потёкшие, будто воск на солнцепёке. Труп человека, иссушённый, практически обтянутый кожей скелет в разодранной на груди форме, будто он сам изорвал её, задыхаясь… споры — вдруг дошло до меня. Он вдохнул споры… Я с трудом удержался, чтобы не передёрнуть плечами: резкое движение однозначно привлекло бы внимание… чего-то, что я не видел, не слышал и вообще никак не ощущал, но точно знал, что оно тут и старательно меня высматривает. Нас.       Гладиолус кралась вслед за мной даже ещё осторожнее, и уже заметно отстала, но торопить я её не стал, а двинулся дальше к центру вырубки. Почему-то я даже не удивился, обнаружив довольно большую, метров сорок в поперечнике, тщательно выровненную площадку, покрытую узором из уже виденных в лагере капитана Ши линий… только здесь узор был другой, гораздо сложнее, и смотреть на него было очень тяжело, сразу начинала болеть и кружиться голова, как от Старшего письма, только на порядок хуже. Полагаю, человек от одного взгляда на это сразу бы умер… или сошёл с ума.       Кто бы это ни создал — он даже хуже демонов!       Сойти с ума…       «Оставались споры»…       Не оглядываясь, даже не сбившись с шага, я всей своей волей буквально вламываюсь через нашу связь в личное пространство Гладиолус. «Эта ***** — моя и ничья больше!» — заявляю я, сам не знаю кому и чему.       Огромное давление, как будто нырнул до самого дна далеко за буйками, пытается расплющить меня и вытолкнуть обратно, но я упираюсь изо всех сил, на одном голом упрямстве. Наматываю на кулак связывающую нас цепь и сильно дёргаю.       — К ноге! Сидеть! — командую грубо, не сдерживая ни злости, ни воли, рывками цепи добиваясь выполнения команд. — Ты — моя и ничья больше, никто и ничто не может забрать тебя у меня! Это приказ! Выполняй!       Давление исчезает, будто его никогда и не было, а я вываливаюсь обратно в реальный мир. Папоротник вокруг нас сильно вымахал, закрыв меня по грудь, а Гладиолус — по плечи, и даже выше. Она удивленно хлопает глазами, стоя буквально в шаге у меня за спиной, обеими руками стиснув любимый тесак, ярко светящийся от вложенной демонической энергии. Солнечные лучи с трудом пробиваются сквозь клубящуюся тьму.       Быстрый взгляд на небо — «короткая» схватка воли заняла часа четыре, не меньше. Короткий взгляд на Гладиолус — её резерв практически полностью пуст, даже от авоськи остался единственный слой, самый первый, созданный мной. Вся грязная энергия вкачана в тесак…       — Бей! — командую осенённый внезапной догадкой, указывая на узор, и сам сливаю всю доступную энергию — сначала грязную, потом дарёную, а потом и собственную, сдёргивая слои авоськи один за одним — через мою несчастную, обожжённую правую руку, превращая этот водопад энергии в море огня.       — Экстерминатус, суки! — безумно ору в полный голос. — Что, суки, не ждали?!       Под сдвоенным ударом узор будто взрывается, а тьма наконец-то обнаруживает нарушителей её плана — нас. Уже знакомое давление наваливается, но я лишь с безумным хохотом усиливаю напор, далеко за все мыслимые и немыслимые пределы. Рука будто горит, плавится и взрывается одновременно, но я точно знаю, что это обман, ибо я решил, что так не будет, а будет огненное очищение от неведомой жути…       Не такой уж и неведомой: в голове неожиданно всплывают страницы совсем недавно — всего лишь жалкую вечность назад! — прочитанной «Краткой истории», и упомянутая там сущность, сначала дорогой ценой давшая силу сыну покойного императора, а потом ценой и вовсе чудовищной изгнанная — отпущенная — обратно в свой мерзкий — родной — мир…       Огромное яйцо тьмы сжимается в бешено вращающийся — неподвижный — жгут и вонзается — втягивается — в центр разрушенного — осквернённого — узора.       Вслед за узором вспыхивают заросли чёрного папоротника, будто облитые бензином, укутывая лагерь невыносимой вонью, к счастью, недоступной моему восприятию, и клубами тяжёлого, стелющегося по земле дыма, наглухо блокирующего обзор и заставившего бы любого живого с воем выцарапывать собственные глаза… с не слишком долгим воем.       Мой резерв абсолютно пуст, развеялись даже авоська и плащ. Правая рука на месте, но болит настолько сильно и вся, что боюсь даже мельком глянуть…       — Простите, хозяин Лю, эта ничтожная ***** осмелилась предать вас… — впервые Гладиолус обратилась ко мне на «вы» и вообще по всем правилам местного вывернутого этикета.       — Стоять, сука! Замри! — командую не выбирая выражений. Тот самый тесак, всё ещё тускло светящийся последними крохами демонической энергии, скорее даже и вовсе просто по инерции, замер, упёртый в нагрудник… не упёртый — воткнутый, сантиметра на три. Успел.       — Не делай так! Я тебя никому не отдам, даже смерти! И уж тем более — твоей собственной глупости!       Она явно в полном офигении. Ну и отлично, потому что я — в ауте!       — Охраняй! Я — спать! — и с чистой совестью падаю лицом вперёд прямо на обугленную землю, припорошенную медленно оседающим пеплом чёрного папоротника.              * * *              Очнулся я лёжа на спине. Небо было тёмным-тёмным и удивительно чистым. Высоко поднявшаяся полная луна, окружённая серебряным ореолом, затмила практически все звёзды. Кажется, для этого даже есть какое-то специальное название, только я его не помню. Голова моя лежит на коленях Гладиолус. На миг мне показалось, что она таки убила себя, но нет, стоило мне встревоженно дёрнуться, и она тоже вскинулась, пристально осматривая окрестности.       — Сила и власть… — задумчиво произнёс я, усаживаясь по-турецки напротив, явно опять сильно удивив Гладиолус. — Манят, как ничто другое, особенно таких как мы, не настоящих демонов, а всего лишь демонической сутью отравленных. И тут такой искус… и такая подсказка… и ты, никогда не знавшая свободы, выросшая среди демонов, где сильный ест слабого, а слабый мечтает стать сильным, чтобы тоже кого-нибудь съесть… Нарекаю тебя Сирень Предательница. Отныне ты в абсолютной моей власти, Сирень Предательница. Ты будешь хотеть того, чего хочу я, Сирень Предательница. Ты будешь делать то, что велю я, Сирень Предательница. Ты принадлежишь мне, вся и без остатка, и больше никому и никогда, Сирень Предательница. Это приказ, Сирень Предательница! ВЫ-ПОЛ-НЯЙ!!!       Её скрючило, затем выгнуло дугой и подбросило. В энергетическом спектре было отчётливо видно, как с неё невесомым прахом осыпаются прошлые приказы, прошлые страхи, прошлое безумие… сменяясь единственным приказом, единственной волей… и новым безумием. Вот теперь она меня точно не предаст, скорее небо на землю рухнет. Жаль, не догадался сделать так с самого начала… с другой стороны, тогда у меня и не получилось бы.       Я осторожно поднялся на ноги, бегло глянул на скорчившуюся у моих ног и тихо подвывающую на одной ноте мою вещь. Это будет долгий, очень долгий путь, но первый шаг мы сделали. Труд сделал человека из обезьяны, неужто я не смогу сделать человека из демонетки?       Но сначала надо заняться более срочными делами.       Проверяю амулет связи и нисколько не удивляюсь, обнаружив лишь выжженную оболочку, рассыпающуюся пылью даже не от прикосновения — от одного пристального взгляда.       Правая рука раздулась вдвое толще нормы, вся почернела, будто обуглившись, и покрылась неприятными бугристыми наростами, напоминающими узловатые корни, заходящими даже на наплечник. Я осторожно подвигал рукой. Вроде слушается и не болит. Чуть повернул кисть, слегка согнул локоть — работает. Повторил уже смелее. С лёгким треском по черноте зазмеились ветвящиеся трещины, но прежде, чем я успел хотя бы выругаться, чёрная гарь осыпалась тонкой пылью, открыв совершенно чистый и целый металл. Когда схлынула волна облегчения, я заметил и изменения. Во-первых, цвет. Я видел сталь светлую, практически белую. Я видел сталь тёмно-серую. Я видел сталь «синюю», точнее, голубоватую, как белёсое выгоревшее летнее небо. Я никогда не видел стали зелёной, как первая весенняя трава. Во-вторых… наруч и налокотник стали крупнее и массивнее, но самое главное — по внутренней стороне змеились четыре очень тонких шланга в ребристой металлической оплётке цвета начищенной меди, выходя из ладони и ныряя в налокотник, а потом вновь выныривая и уходя куда-то подмышку.       Дурацкое решение, но очень в здешнем стиле.       Вытягиваю указательный палец… ещё вытягиваю… вытягиваю на все пятнадцать метров — и он по-прежнему слушается, не идеально, даже не близко, но слушается! Полкапельки энергии — и воздух вокруг пальца начинает дрожать, с каждой секундой всё заметнее, а пепел давно, казалось бы, прогоревшего папоротника начинает неприятно потрескивать и тускло светиться… А какого, собственно, хрена мы всё ещё в лагере? Здравый смысл, ты где шлялся всё это время? А, ну да, мне тоже страшно было…       — Сирень, вставай! Пошли отсюда. Это, наверное, самое безопасное для нас сейчас место на десяток километров вокруг, но я не останусь тут и одной лишней минуты!       Она поднялась, медленно, постанывая и вздрагивая на каждом движении, как двигаются люди после сильных побоев или крайне неудачных падений. Впрочем, с каждым шагом она двигалась всё увереннее и легче. Вскоре прежний край вырубки остался позади, а затем окончательно исчезли и всё более редкие обожжённые выгоревшим папоротником деревья — видимо, случилась какая-то магическая цепная реакция. Оно и к лучшему, чёрный папоротник адски полезен в некоторых ситуациях, но «адски» здесь — не для красного словца, к сожалению…       — Не хочешь мне ничего рассказать?       — Я… Должна хотеть? — голос её прозвучал неуверенно и слегка удивлённо.       — Хороший вопрос. Полагаю, что да. Я… вывернул тебя наизнанку, если можно так сказать… Ментально. После такого вполне нормально хотеть что-то рассказать… или даже просто сказать.       — Я… предала тебя, хозяин Лю? — это было сказано ещё более неуверенно.       — О! А вот тут есть просто чудесный концептуальный, даже экзистенциальный вопрос: являешься ли ты теперь той самой Гладиолус, что меня предала?       — Нет! Я — Сирень! — немедленно возмутилась она. — Сирень Предательница… То есть… Получается… Да? — голос её звучал удивлённо и, в гораздо большей степени — обиженно.       — С точки зрения большинства законов — да, — согласился я, заметно её расстроив. — Но мы сейчас говорим не про законы, а про нас с тобой. Ты знаешь и я знаю, что это именно ты была той Гладиолус, что предала, и именно поэтому ты не просто Сирень, а Сирень Предательница. Но ни ты, ни тем более я, не обязаны это никому ни говорить, ни, тем более, объяснять.       — Я никогда не видела сирень… — неожиданно призналась она.       Можно было бы подумать, что она или проигнорировала всё только что сказанное, или столь топорно пытается сменить тему, но правда проще и… сложнее: она откровенно безумна и это мой сознательный выбор. Похоже, даже не имея лёгких, я таки надышался на той вырубке чего-то очень забористого.       Ныряю в память, как в омут… одуряющий запах, бледно-фиолетовые цветы, облачками на ветвях вблизи и как будто весь куст превращая в сказочное облако издали. Безжалостно обломанные, чтобы принести домой и заполнить запахом всю квартиру — и снова вырасти через год.       Собираю это всё в один запутанный клубок и просто кидаю в неё через нашу связь, заставив споткнуться на ровном месте, чуть не упав.       — Ха-азя-а-а-и-и-ин Лю-у-у-у! — мечтательно тянет она, практически не глядя на окружающую действительность, погружённая в новые впечатления, но реальность немедленно напоминает ей о своей, хм, реальности: толстая сухая ветка, оказавшаяся на её пути, с треском ломается и падает, путаясь в ногах и ломаясь ещё больше, заставив всё-таки очнуться.       — Мне не нужна предательница, но в Гладиолус я вложил много сил… — я задумался, вспоминая наши совместные приключения: короткая и запутанная история, будто недосказанная, оборванная на середине.       — Да, хозяин Лю, — печально согласилась она.       — А ещё я к ней привязался…       — Правда, хозяин Лю? — кажется, я её очень сильно удивил… приятно удивил.       — За предательство надо было её убить…       — Да, хозяин Лю, — вновь согласилась она, столь же печально.       — Но рука не поднялась убить её прям совсем насмерть, — твёрдо закончил я, и добавил уже вслух: — Посмотрим, что из этого выйдет.       Я с этих приключений и раньше-то в собственном здравомыслии крепко сомневался, а теперь, похоже, места для сомнений и вовсе не осталось… Как говорила фрекен Бок — «А я сошла с ума! Какая доса-ада…»       Впрочем, до Сирени мне ещё всё равно далеко… и само построение сравнения напрягает отдельно.       «Скажи мне, милый ребёнок» — хотел было начать я, несколько излишне погрузившись в детские воспоминания о любимом мультике, но в последний момент поймал себя за язык.       — Как состояние твоей энергетики? — максимально нейтральным тоном поинтересовался я. — Помнится, мы остановились на «гораздо лучше», но это не то же самое, что «в порядке». И, если уж на то пошло, как состояние физическое? После всех этих драк, беготни и тыканья не тем и не туда.       Она с искренним удивлением посмотрела на небольшой и очень аккуратный след на нагруднике, как будто впервые о нём узнала.       — Энергетика в порядке, и физическое состояние тоже. А можно мне опять… то красивое… из энергии?       Оцениваю свой резерв… и её. Как в прошлый раз — не получится точно, жаба не подпишет отдавать треть резерва, когда накоплено едва с половину, да и авоськи нет, чтобы широким жестом с неё слои снимать. Зато есть опыт, понимание, и гораздо более близкая в энергетическом плане… рабыня?.. подопытная?.. да просто Сирень…       Не задумываясь, как к себе домой, тянусь энергетическим щупальцем в её пространство… совершенно родное и уютное, будто бы даже понятнее моего собственного… зачёрпываю толику её энергии, добавляю своей и переплетаю, но не даю смешаться, а тончайшим муаровым узором вновь накидываю на её образ, как в тот раз, но не давлю грубой мощью, за острой нехваткой оной вынужденно полагаясь на откуда-то взявшееся мастерство.       Тончайшими облачками окутываю, не скрывая, фигуру, чуть более плотным лоскутом прикрываю горящие прожекторами глаза, ещё чуть плотнее — капюшон и накидка… ещё даже осталось немного!       Поддавшись мгновенному капризу скручиваю лоскут в витой золотой шнур и добавляю на каждую конечность браслеты с крохотными бубенчиками, что будут звенеть лишь для меня, воруя реальные звуки. Добавляю несимметричную пару чисто декоративных цепочек к вуали, ещё один бубенчик, побольше — на ошейник… спохватываюсь и добавляю браслет на кончик хвоста, фиксируя им последний, едва не забытый «рукав» получившегося наряда.       Открываю глаза. Эффект сильно отличается от прошлого: нет твёрдой, стеклянисто бликующей прозрачности, а лишь пастельное размытие тонов и оттенков… и легчайший, на грани слышимости перезвон, сводящий с ума невозможностью точно определить его источник.       — Спасибо, добренький хозяин Лю! — её будто пробивает электрическим разрядом, заставив дёрнуться, скрючиться и замереть, но практически тут же она выпрямляется обратно, словно вовсе не заметив случившееся, и начинает вновь, уже слегка другим голосом:       — Спасибо, хозяин Лю! — она почти поёт, танцующими шажочками подходит ко мне и прижимается.       Теперь уже она тянется ко мне через связь, и после мгновенного колебания я её впускаю, и настаёт моя очередь удивляться: я не понимаю, что она делает, и даже вижу едва половину. Так же зачерпнув моей энергии, она с явным трудом плетёт свой узор из чего-то твёрдого и колючего, вплетая его в мою броню, в мою защиту. Вспомнив сказку про Элизу и семерых братьев-принцев, превращённых в лебедей, стою молча и жду. И жду. И жду. Процесс явно затягивается, её движения становятся медленнее и неувереннее, но я продолжаю терпеливо ждать — лишь очень бережно, тоненькой струйкой подливая энергию в её пустеющий резерв.       Я абсолютно уверен, что то же самое можно сделать быстрее и без лишней нервотрёпки, но всё имеет свою цену. В прошлой жизни важен был прежде всего результат, здесь же путь к нему часто бывает даже важнее… и вот совсем, мативо, не хочется даже предполагать, в какую же задницу привёл меня мой путь!              * * *              Закончив с восстановлением подарков друг другу, лёгкой трусцой бежим к заставе, Сирень уже привычно вырывается вперёд… и буквально через пару километров скидывает картинку сидящих в засаде Доспехов. Два лёгких и за ними три средних.       — Северяне. Сильные, — всего два слова и я взбешён, практически едва соображаю от ярости.       Это ОНИ сильные? Они, сидящие тут, чтобы поймать вчерашних школьников? Они, боящиеся честно выйти против настоящих воинов? Даже не подозревающие, что за тварь их соратники попытались призвать в этот мир, которую мы — Я — лишь чудом смогли изгнать — отпустить — едва не погибнув, если не гораздо хуже!       Выбегаю вперёд, обгоняя Сирень. Двое легкачей поднимаются навстречу — но медленно, слишком медленно! Распахиваю крылья и просто пробегаю сквозь них, сбивая их с ног, срывая напрочь их защитную плёнку и отбрасывая в стороны полуоглушёнными куклами.       — Добей! — коротко командую Сирени. Пусть развеется, моя хорошая!       Вслед за легкачами поднимаются трое середняков, ещё не сообразившие, что случилось с их товарищами. Не сбавляя ход выстреливаю тремя пальцами — какое удобное совпадение! — пробивая им щиты, защитную плёнку и нагрудники. Крайний правый пытается рубануть моё щупальце топором, но я пускаю по щупальцу волну жара и враг отшатывается, смазав удар. Растопыриваю все шипы и крючья и сокращаю пальцы, буквально стягивая врагов в одну кучу и вбивая себя в них — щитом вперёд.       Центральный, получивший львиную долю удара, выпадает из Доспеха и тот начинает заваливаться прямо на него… но сосед справа, который столь смело размахивал топором, получает удар кулаком в голову, наступает на выпавшего пилота и сам тоже начинает падать, толкая и центральный Доспех — под ноги третьему. Третий, кажется, начинает что-то понимать, но сделать ничего не успевает: прямой удар левой ноги в подбородок отрывает ему голову.       Всё ещё несомый волнами ярости оборачиваюсь, и с умилением смотрю, как Сирень, изящно отведя панический удар чужого меча своим кривым кинжалом, лёгким танцевальным па заходит за спину судорожно озирающемуся легкачу и небрежно срезает ему голову. Второй Доспех, уже обезглавленный, валяется с другой стороны дороги.       — Сильные? — переспрашиваю, ехидно подняв бровь, благо, связь позволяет пользоваться нормальной мимикой.       — Сильные, — уверенно кивает Сирень. — Нам не ровня, конечно, но по меркам северян — сильные.       — Ну разве что по их меркам, — пренебрежительно фыркаю… что-то не нравится мне это настроение!              Останавливаюсь в тридцати метрах перед воротами заставы.       — Код красный! Код красный! Демоническое заражение! Проверка! Очистка! Код красный! — кричу несколько раз, с каждым разом всё громче, прежде чем до дежурного на воротах доходит, что это я ему. — Я — Грифон Ляуи! Вернулся с разведки! Код красный! Демоническое заражение! Проверка! Очистка!       Подходить ближе даже не собираюсь: слишком высока вероятность, что могу заразить остаточными эманациями. Вроде как оно всё должно уже было выветриться, но с какого хрена меня тогда так плющит?       Минут через пятнадцать на ворота вышел капитан, выглядящий похуже иного утопленника.       — Ты где шлялся трое суток без доклада? — даже с такого расстояния видно, что он хотел длинно и энергично выругаться, но получилось лишь донельзя устало спросить.       — Трое? Суток? — внезапно обнаруживаю себя сидящим там, где стоял.       Точно… Когда мы не пошли к лагерю ремонтников — луна была уже здоровенной, но совсем не круглой, даже глазом видно, а очнулся я аккурат под полной луной.       — Ты не поверишь, кэп, что со мной было… — выдыхаю устало, и тут же спохватываюсь: — Разрешите доложить после проверки и очистки! Имел длительный контакт с адовым звездецом!       Капитан машет кому-то невидимому рукой, и через пару минут из боковой калитки выходит мастер Салим с уже знакомым мне мастером, оба в полной защите: тяжеленные плащи-халаты с капюшонами, высокие боты, знакомые варежки на руках и здоровая тачка со знакомой серой пылью и парой совковых лопат.       — Сирень, иди сюда и отключай маскировку. Отмываться будем.       — Сирень? — а у мастера Салима хороший слух!       — Пришлось переименовать. Долгая история. Не люблю гладиолусы, — мысленно подмигиваю рабыне, и та понятливо негромко и показательно жеманно хихикает, слегка отворачиваясь и старательно прикрывая ла… лапкой рот. Мастера Салима передёргивает, но он даже не сбивается с шага. Кремень мужик, уважаю!       — Да тут можно даже не проверять, — тяжело вздыхает руководитель местной Кузни, остановившись метрах в пяти от меня. — Я аж отсюда чую! Где ж вы такое дерьмище-то нашли?       — Очень долгая история, — развожу руками, выделяя слово, а в меня летит первая лопата «песочка». — Ай, сцуко, жжётся! Воистину адово дерьмище, уважаемый мастер Салим, но сначала — доклад капитану, а потом — только с его разрешения!       С каждой лопатой песка, прилипающего к броне, болезненно обжигающего и потом испаряющегося словно бы вместе с затмевающей разум невидимой дымкой, я чувствую себя всё спокойнее и адекватнее. Сирень дёргается от каждой порции песка, но не уворачивается, и я вижу, как она тоже успокаивается, фокусируется, а её безумие… не то чтобы слабеет, но становится более приемлемым.       Поднявшись на ноги и медленно поворачиваясь, чтобы кузнецам было проще работать, мысленно возвращаюсь к лагерю ремонтников. Трое, мативо, грёбаных суток! Трое! И я, мативо, вот в душе без понятия, в какой именно момент я их потерял! Хотя… Есть всего два варианта: та самая схватка воли, и потом, когда мы… двойным ударом жгли узор, нефиг мне тут подсказывать всякое… А! И ещё третий вариант: когда мы потом валялись в полном ауте… и учитывая, насколько нас…       — Ай, сцуко, пипец, как жжётся! — Сирень передаёт по связи что-то матерно-согласное, но тоже старательно терпит.       …пропитало той силой — похоже, что именно его и надо назначить основным. И тогда получается, что наши с ней новые силы — я не забыл, с какой лёгкостью мы разделались с теми Доспехами в засаде! — это прощальный дар той сущности?       У меня есть идеально подходящие слова для описания этой ситуации, но их здесь никто не поймёт, потому что они не переводятся.              Через полчаса, когда оба кузнеца уже порядком притомились махать лопатами по жаре, а в тачке уже показалось дно, песок наконец-то перестал сначала жечься, а потом и липнуть — и практически тотчас же и у Сирени тоже.              — Возможно, стоит позвать уважаемого Сияющего Пиона и уважаемого мастера Салима… — ещё через полчаса мы втроём кое-как разместились в личном кабинете капитана, никак не рассчитанном на присутствие сразу двух Доспехов, но более надёжного места на заставе не было… не, ну так-то формально есть ещё карцер, но там ещё теснее и даже сесть не на что. — Но, наверное, потом…       Много времени мой доклад не занял, ибо в подробности я не вдавался. Как раз к концу подошли и зловредный дед, и всё же вызванный капитаном библиотекарь — не считая деда, аккурат та же компания, в которой мы обсуждали «Краткую историю».       А вот дальше они принялись старательно выспрашивать даже самые маленькие детали, а мы с Сиренью по мере сил пытались вспомнить всё, как Арнольдушка в одноимённом фильме (хотя рассказ был куда как лучше).       И зря я сам не расспросил Сирень сразу после: её история оч-чень заметно отличалась от моей — начиная с того самого момента, как она попыталась погрузиться в медитацию. Не было у неё никакого холма в степи и никаких упырей, она переживала свою собственную жизнь, вот только на каждом повороте, каждый раз, когда она делала выбор, даже если не замечала того — всё шло не так.       В реальной жизни она, будучи едва созревшей девчонкой, приглянулась старому сильному демону и приложила все усилия, чтобы понравиться, а в награду за старание тот подарил её «молодому и перспективному» Антону. В кошмаре же она гордо и глупо демону отказала — и тот её просто изнасиловал, сломал и искалечил. В реальности она слушалась Антона беспрекословно, а в кошмаре осмелилась забеременеть от него — и тот её мучительно и с выдумкой казнил, очень медленно, очень мучительно и очень изобретательно: позеленели даже дед с библиотекарем, а мне и капитану пришлось на пару минут отвлечься от расспросов. В реальности Антон выдал ей разведывательный лёгкий Доспех весьма высокого второго класса, вполне ей подходящий, в отличие от моего Лё, и даже что-то объяснял и показывал. В кошмаре это был антикварный супертяж отвратительного одиннадцатого класса и хозяин просто выставлял её на арену против подготовленных пилотов на нормальных Доспехах, и жестоко наказывал за каждый провал. Любимое наказание — переломать ноги, своей энергией (добавив ещё и боли от энергетической несовместимости) вбить в Доспех и опять кинуть на арену… её оппоненты ей немножечко сочувствовали, но нимало не щадили, иначе наказали бы уже их…       Были там и другие эпизоды, столь же «оптимистичные», и всегда, каждый раз где-то за кадром эдакой бестелесной тенью виднелся я, у которого всё хорошо, просто замечательно, и который безучастно и равнодушно наблюдал за происходящим, не вмешиваясь.       Не было в её воспоминаниях и ужасающего облака омерзительной тьмы, неотвратимо сожрущей душу, личность и вообще всё, до чего дотянется, а было… нечто, вот совсем не доброе, а очень даже наоборот, но готовое на сравнительно честную сделку: сила в обмен на предательство… много силы, и предать нужно того, кто этого совершенно точно заслужил, да и предательство совсем крохотное: всего лишь показать, всё остальное это нечто сделает само…       Моё крайне своевременное вмешательство этот план сломало лишь частично: та самая призванная сущность меня всё же увидела, но вот сделать ничего уже не успела… Ну или просто передумала, разглядев получше — мне этот вариант почему-то оказался даже более вероятным.       А дальше опять расхождение. То, что в моих воспоминаниях было коротким безумством энергии, когда я сжигал узор, для тогда ещё Гладиолус длилось несколько крайне утомительных часов. И потом, когда я не дал ей убить себя, а просто вырубился, она снова потеряла счёт времени — будто прошли века, пока она неподвижной статуей сидела, охраняя мой сон.       Как же я ненавижу все эти сверхмогущественные силы, лезущие в дела простых смертных! Словно слон в посудную лавку… на грёбаном слоновьем бульдозере…       С другой стороны, гипотеза о прощальном даре бесспорно подтверждена: мы с Сиренью и вправду стали гораздо сильнее, правда, теперь, после очистки от демонической энергии (точнее, тёмной иномировой), часть сил потеряли, вернув взамен часть рассудка… меньшую часть сил в обмен на бо́льшую часть рассудка.       Услышав про капитана Ши, зловредный дед буквально зашипел:       — Мерзкий сучонок! Решился-таки! Ой, зря-а-а… — и мне даже стало жаль капитана Ши. Самую малость. Буквально на какую-то секундочку.