Условия неопределенности

      В учебной части пахло бумагой, кофе и кондиционером, который едва справлялся с июльской жарой. У секретарши было такое выражение лица, словно она уже пережила три чужих нервных срыва за утро и не собиралась становиться свидетелем четвертого. Сакура подошла к стойке и, стараясь говорить ровно, спросила, на месте ли профессор Акасуна.       — На кафедре, — ответили ей, даже не поднимая глаз. — Но у него через двадцать минут консультация.       Сакура кивнула и развернулась, крепче прижимая к груди папку с распечатками. Она взяла ее скорее для маскировки, чем по необходимости, — чтобы у нее был предмет, за который можно держаться, когда руки начнут дрожать. В голове гулко стучало одно и то же: четверг, мама, поджог. И поверх всего — раздражающая необходимость снова идти к человеку, которого она то ли ненавидела, то ли хотела разгадать. Наверное, и то и другое.       Кафедра практически пустовала, занятий по субботам накануне сессии было немного, большинство преподавателей либо наслаждались выходным либо принимали студентов перед экзаменами. За столом у двери сидел доцент с факультета финансов, углубившийся в какие-то отчеты. Еще одна преподавательница спорила по телефону насчет расписания пересдач. На своем месте, в полутени между шкафом и окном с опущенными жалюзи, Акасуна походил на покрытую библиотечной пылью стопку папок, которой слишком давно никто не интересовался. Безупречно ровная спина, взгляд в одну точку. Лаконичный жест, которым он перелистывал бумаги, раз в несколько секунд, точно метроном. Сакура вдруг остро почувствовала, насколько абсурдно выглядит весь этот кабинет в свете того, о чем она собиралась с ним поговорить. Она остановилась у его стола.       — Нам нужно поговорить.       Акасуна поднял голову. На его лице не дрогнул ни один мускул, но взгляд стал чуть внимательнее.       — По предмету?       — Нет.       — Тогда подождите до конца консультации.       — Не могу.       Акасуна помолчал секунду, затем поднялся.       — Идемте.       Он провел ее по коридору, отпер дверь пустующей аудитории, пропустил внутрь и щелкнул замком. Только после этого повернулся.       — Надеюсь, повод действительно серьезный.       Сакура села на ближайший стул и коротко, без вступлений, изложила все: про встречу с Дейдарой на крыше, случайно увиденное сообщение, название фирмы, дату. Про то, что в этой фирме работала ее мать. Про то, как мать сама сказала, что почти каждый день сидит в архиве и задерживается допоздна. Когда она закончила, в аудитории повисла тяжелая тишина. Акасуна смотрел на нее так, будто прокручивал в голове несколько десятков вариантов развития событий и отбрасывал их один за другим как недостаточно эффективные.       Сакуре захотелось кинуть в него папкой.       — Поговорите с ним, — сказала она. — Меня он даже слушать не стал.       — Думаете, послушает меня?       — Хотя бы попытайтесь.       Он медленно прошел из одного конца аудитории в другой. Постоял у окна, сцепив руки за спиной в замок.       — Строго говоря, если Дейдара сработает как обычно, вашей матери ничего не угрожает.       Сакура медленно подняла на него взгляд.       — Если? — холодно повторила она, не веря тому, что только что услышала. — Если?! По-вашему безопасность моей матери — это задачка на вероятности?! Кажется, она вдруг стала слишком громкой. Акасуна оказался возле нее в два счета, вскинул руку — то ли чтобы коснуться ее плеча, то ли чтобы заставить говорить тише, — но замер на расстоянии шага.       Сакура снова почувствовала это. Сквозившую от него неправильность. Что-то странное в его жестах, взгляде, словно единственное, что удерживало его от того, чтобы ломать людей, как кукол, — набор правил, которые он сам же когда-то решил соблюдать.       — Не трогайте меня, — тихо сказала она.       Он опустил руку.       — Я не собирался…       — В шкаф меня тоже не собирались затаскивать?       В его взгляде мелькнуло что-то непривычно живое, но тут же исчезло.       — Я говорила с Итачи, — вдруг сказала Сакура.       Сасори непонимающе склонил голову набок.       — С Итачи Учихой.       — Боюсь, я не понимаю о ком вы.       — А вот он, похоже, отлично понимает, кто вы такой.       — И кто же?       — Вы мне скажите, — прошипела Сакура. — Он как-то связан с «Рассветом», он вербовал Дейдару. И это он велел мне держаться от вас подальше. Почему?       Из кармана его пиджака раздалась приглушенная трель. Акасуна вытащил телефон, коснулся пальцем экрана и поднял на нее напряженный взгляд.       — У меня консультация. Сможете дождаться ее окончания, не натворив глупостей?       Сакура фыркнула и скрестила руки на груди.       — Поговорим в другом месте. Возле моей машины через полтора часа, подойдет?       — И мы поедем к Дейдаре, — отрезала Сакура.       — Как скажете.

***

      Полтора часа Сакура слонялась по кампусу, не зная, куда себя деть. Сначала зашла в библиотеку, открыла конспект и через десять минут поняла, что ни одно слово не задерживается в голове дольше, чем на секунду. Потом спустилась в кафетерий, заказала кофе, забыла его на стойке и вспомнила только на выходе. Ино она написала коротко: «Мы поговорили. Все нормально. Поедем к Д.». Подруга ответила тремя сердечками и эмодзи ножа, что на языке их дружбы означало: «Я тебя люблю, но прикончу, если что-нибудь учудишь». Этого Сакуре оказалось достаточно, чтобы немного выпрямить спину.       За пятнадцать минут до условленного времени она уже стояла на парковке, прислонившись плечом к фонарному столбу в нескольких шагах от черной «Акуры». Асфальт под ногами дышал жаром, в воздухе пахло раскаленным металлом и хвоей. Где-то за корпусом распевалась гитара. Сакура слушала рассеянно, постоянно проверяя время на телефоне.       Акасуна появился ровно в назначенный срок. В безупречно белой рубашке, с переброшенным через локоть пиджаком и таким скучающим лицом, будто шел на заседание ученого совета. Он молча разблокировал двери и сел за руль. Сакура забралась на пассажирское сиденье, и сухой щелчок замков отрезал их от внешнего мира.       В салоне по-прежнему было неестественно чисто — ни единой крошки, ни забытого в подстаканнике кофе, ни запаха еды. Только слабый фужерный аромат — то ли от ароматизатора, то ли от него самого.       Двигатель он не завел.       — Расскажите про Учиху, — произнес Акасуна, глядя прямо перед собой на клумбу с одинокой туей. — Дословно. Все, что он сказал.       — Сначала Дейдара…       — Харуно-сан. — В его голосе не было раздражения, только усталость, и почему-то именно это заставило ее замолчать. — Пожалуйста.       Сакура глубоко вздохнула и пересказала. Сначала о подслушанном разговоре на вечеринке у Саске, затем о случайной встрече в баре. И наконец — вкрадчивый голос, совет держаться подальше от Дейдары. «И от Сасори Акасуны тоже». Когда она дошла до последней фразы — «он всегда защищает только то, что считает своей собственностью», — его пальцы на руле едва заметно сжались. Это было единственное движение за весь ее монолог, но Сакура успела изучить его достаточно, чтобы понимать: по меркам Акасуны это был всплеск эмоций.       — Понятно, — сказал он, наконец.       — Что вам понятно? Мне вот ничего! — Сакура развернулась к нему всем корпусом. — Он откуда-то знает вас. Он на их фотографиях с корпоративов, он стоит в обнимку с человеком, который меня похитил, он вербовал Дейдару у меня на глазах, и при этом он приходит ко мне средь бела дня и раздает советы, от кого держаться подальше! И первый в этом списке — вы. Почему?       — Вы и это успели накопать. Фотографии. — Это не было вопросом. Он прикрыл глаза, словно у него внезапно разболелась голова. — Сколько еще?       — Достаточно. Сгоревшие фирмы и их связи с «Рассвет Групп». Я не идиотка, Акасуна-сан. Я три ночи во всем этом копалась вместо учебы. Каждый поджог уничтожает чьи-то документы, среди которых улики, так или иначе связанные с «Рассветом». А в четверг очередь архива, в котором с утра до ночи сидит моя мать.       Он молчал так долго, что ей захотелось ударить ладонью по приборной панели — просто чтобы убедиться, что он живой. Потом завелся двигатель.       «Акура» вырулила с парковки и плавно влилась в поток. Они долго ехали молча. Сакура смотрела в окно, отмечая, что едут они не в сторону Сэтагаи и вообще не в сторону жилых районов — куда-то в обход, через эстакады, мимо деловых кварталов, к воде. Она напряженно выпрямилась.       — Нам в другую сторону.       — Сначала вам стоит кое-что узнать, — ровно ответил Акасуна. — Потом решите, поедете ли дальше.       Сакура промолчала. Когда впереди мелькнула серая полоса канала, Акасуна свернул на боковую улицу и остановил машину у пустынной набережной. С одной стороны тянулись низкие складские здания, с другой — бетонный парапет, за которым тихо плескалась мутная вода. Ни души. Только пара чаек на причале да чей-то забытый велосипед у фонаря. Он заглушил двигатель, но из машины выходить не стал. Сакура тоже не двинулась. Видимо, это и было подходящее место для разговора.       — Хорошо, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Я слушаю.       Акасуна молчал. Он смотрел перед собой, на серую полосу канала, и пальцы его лежали на руле так неподвижно, что казались частью салона. Сакура успела сосчитать до десяти, прежде чем он заговорил.       — Когда мне было около двадцати, — начал он, — я работал младшим аналитиком в небольшой консалтинговой фирме. Их специализацией была оценка рисков для страховых компаний. Это звучало солидно. Платили хорошо, особенно для аспиранта. От меня требовалось строить математические модели. Считать вероятности. Определять, какие объекты приносят страховщику наибольший убыток, какие клиенты подают слишком много жалоб, какие фирмы статистически склонны идти в суд. Честные цифры. Все выглядело абсолютно легально. Но позже выяснилось, что мои расчеты использовали не только для принятия решения о страховке.       Он замолчал. Сакура легонько кивнула, то ли чтобы подбодрить его, то ли чтобы информация уложилась в голове.       — Структура, из которой позже вырос «Рассвет», занималась не столько защитой от рисков, сколько управлением ими, — продолжил Сасори. — Они искали слабые места. Кому можно отказать в выплате без серьезных последствий. На кого можно надавить через долги. Какой бизнес не выдержит короткой серии убытков. Где документы хранятся плохо, кто зависит от субподрядчиков, у кого плохая охрана, какие люди согласятся сотрудничать, если предложить им нужную сумму или пригрозить потерями.       Сакура медленно выпрямилась.       — То есть вы…       — Да. Я работал на «Рассвет». И мои модели помогали им выбирать уязвимые цели.       Он не стал смягчать формулировку. Не сказал «могли быть использованы» или «впоследствии применялись». Только это прямое «помогали».       — Я долго убеждал себя, что не несу ответственности за то, как используют сухую математику, — сказал Сасори. — Это было удобно. До тех пор, пока я не увидел последствия вживую.       Сакура сглотнула.       — Родители Дейдары?       Впервые за разговор Сасори отвел взгляд. Ненадолго.       — Да. Около года я искренне считал, что делаю полезную работу. Помогаю компании избегать невыгодных контрактов. Моих коллег я знал по именам, мы вместе обедали. Среди них была одна пара. Муж занимался юридическим сопровождением, жена — внутренним аудитом. Они были старше меня лет на десять, у них был маленький сын. Они часто звали меня в гости. Я приходил.       Сакура замерла. До этой секунды она ни разу всерьез не задумывалась о том, насколько близко Акасуна был связан с семьей Дейдары.       — Продолжайте.       — Однажды Макита — мать Дейдары — подошла ко мне поздним вечером, когда остальные разошлись по домам. — Акасуна говорил, глядя прямо перед собой, на серую воду за лобовым стеклом. — Она положила на стол распечатку и спросила, понимаю ли я, для чего на самом деле используются мои модели. Я не понимал. Тогда она показала.       Он надолго замолчал.       — Те фирмы, по которым я выносил вердикт. Кого-то додавили до невыгодной сделки. Чьи-то активы просто уничтожили. Буквально — на них едва ли не обрушивались все казни египетские — поджоги, ограбления, похищения руководства. Формально, конечно же, «Рассвет» не имел к этому никакого отношения. Но все становилось очевидным, если знать, куда смотреть.       Сакура почувствовала, как во рту становится сухо.       — И что вы сделали?       — Я уволился.       — Сразу после этого разговора?       Акасуна помедлил.       — Нет. И виню себя до сих пор. Я был слишком доволен собой, слишком горд. Вы кое-чего про меня недопонимаете. Я не просто хорошо разбирался в математике, я был гением. И мне льстило, что кто-то меня заметил, кто-то пользовался моими трудами не для сухой отчетности, о которой все сразу забудут, а для решения реальных вопросов, для управления чужими судьбами. Я полагал, что родители Дейдары просто преувеличивают. Демонизируют то, чем занимался «Рассвет», как любая другая страховая компания. Я знал, что они затеяли какое-то личное расследование, хотели обратиться к журналистам. Не поддерживал это, но и не мешал. Через полгода Тсукури погибли в автомобильной аварии. Машину вынесло с моста. Никаких свидетелей, никаких следов на дороге. Официальная версия — отказ тормозов.       — Но вы в это не верите.       — Нет. На похоронах я смотрел на людей, которые приехали попрощаться, и не узнавал почти никого, кроме нескольких бывших коллег. Зато узнал тех, кого там быть не должно было. Хидан — тогдашний начальник отдела безопасности, и пара его людей. Очень уважительно склоняли головы.       Сакура зажмурилась. На мгновение перед глазами всплыла бежевая обивка кожаного сиденья и ладонь, по-отечески похлопывающая ее по колену.       — Они тогда еще не были тем, чем стали сейчас, — продолжил Акасуна. — Это была другая структура, под другим названием, гораздо мельче. Но костяк уже был. И, по всей видимости, родители Дейдары решили действовать, и они об этом узнали. Им нужно было закрыть утечку. Они закрыли. И вот тогда я ушел.       — Что было дальше?       — Я остался в стороне. Меня они не тронули. Думаю, по двум причинам. Во-первых, я ушел чисто, без скандала, не пытался никого обличать. Во-вторых, они отлично понимали, что человек, который так хорошо умеет считать вероятности, скорее всего, просчитает их и для себя.       Он наконец повернул голову и посмотрел на нее. Глаза у него были потухшими, словно затуманенными завесой прошлого.       — Дейдару отдали в приют. Я пытался оформить опеку. Мне отказали — аспирант без жилья и стабильного дохода не годился в опекуны. Я не настоял. Не пошел дальше первой инстанции. Сказал себе, что ему так будет лучше, что я только испорчу мальчику жизнь.       Сакура смотрела на его профиль и впервые видела перед собой не Манекена, не профессора Акасуну, а живого человека, у которого где-то очень глубоко всю жизнь сидела заноза.       — Я снова нашел его, когда ему было шестнадцать, — глухо сказал он. — После третьего поджога. Когда стало понятно, что его либо кто-то заберет, либо посадят. Я тогда уже преподавал, у меня была квартира, репутация, деньги. В «Рассвете» платили щедро, потом я кое-куда удачно вложился…       — И вы захотели искупить вину…       Акасуна помолчал.       — Я просто стал… присутствовать. Пара конвертов в руки нужным людям, и мне разрешили его забрать и увезти. Я снял ему жилье, платил за врачей. Иногда вытаскивал из полиции. Он меня ненавидел. Имел полное право.       — Не думаю, что он ненавидит вас, — тихо сказала Сакура. — Скорее ненавидит того себя, которым становится рядом с вами.       Акасуна не стал спорить. Только медленно выдохнул.       Сакура молчала долго. Чайки за окном лениво переругивались. Где-то вдалеке прошла баржа, и под капотом еле слышно загудело, отзываясь на низкую волну.       — Знаете, в чем ирония? — медленно сказала она. — Вы ведь до сих пор занимаетесь тем же самым, что делали, когда работали на них.       — Поясните.       — С Дейдарой. Со мной. С его жизнью, с моей оценкой — со всем. Вы строите модели, втискиваете в них людей, как переменные. Вы долго просчитывали, что мне можно сказать, а что нельзя. Сколько правды я выдержу. Где остановиться.       — Это не…       — Это именно так! — выпалила Сакура. — Вы знали о его родителях с самого начала. Вы знали, кто такой Хидан. Вы знали, на кого работает Дейдара. И вы знали, что он, скорее всего, рано или поздно подожжет что-то, где будут люди. Но это были абстрактные люди, верно? Просто цифры. А когда оказалось, что это моя мать — это уже неудобно, тут вы захотели действовать.       Акасуна молчал. Сакура почувствовала, как голос начинает дрожать.       — Итачи был прав, — сказала она тише. — Хотя бы в одном. Вы действительно умеете превращать людей в инструменты. И самое страшное — вы даже не делаете это нарочно. Вы просто иначе не умеете. У вас вся жизнь — оптимизация решений.       — Сакура.       Она вздрогнула.       — Я не буду оправдываться, — сказал он медленно. — Я знаю, о чем вы говорите. Я с этим живу уже много лет.       — И как, удобно?       — Нет.       Снова эта сухая констатация факта, от которой хотелось чем-нибудь в него запустить.       Сакура отвернулась к окну. По стеклу прокатилась тень — какая-то птица низко прошла над водой. Внутри у нее что-то ныло — не злость, не страх, что-то тяжелое и неповоротливое, чему она не могла дать названия.       — Хорошо, — сказала она наконец, не поворачиваясь. — Знаете, что вы должны сделать?       — Должен?       — Да, должны! — горячо подтвердила она. — Вы много кому задолжали, пока игрались чужими судьбами! Если вы хотите что-то исправить, искупить вину, то пора перестать быть просто наблюдателем. Я не знаю, в чем заключалась ваша стратегия все эти годы — наверное, в том, чтобы держать дистанцию и тихо отслеживать ситуацию издалека. Это больше не работает. Если вы хотите хоть что-то исправить — для Дейдары, для себя, не важно — вы должны действовать. Не считать вероятности, а делать.       Сасори моргнул. Медленно, выразительно. Но ничего не сказал. Сакура приободрилась.       — Я вам помогу. Но у меня есть условия.       — Я слушаю.       — Первое. Никаких недоговорок. Если вы что-то узнаете о «Рассвете» или Дейдаре — я узнаю это в тот же момент, что и вы. Не через сутки. Не когда у вас будет достаточно данных, чтобы принять решение. Сразу.       Акасуна слегка наклонил голову.       — Это серьезное обязательство.       Сакура воинственно сложила руки на груди. Он долго молчал, глядя на нее. Она не отводила взгляда. На лице Акасуны не было ни иронии, ни снисходительности — он смотрел так, будто впервые видел в ней человека, который выставляет ему условия и при этом не блефует.       — Хорошо, — наконец, сказал он. — Принимается.       — И второе, — добавила она, прежде чем успела передумать. — Я не ваш проект. Не объект опеки, не очередной Дейдара. Решения насчет себя принимаю я сама. Вписывается это в ваши модели или нет.       Что-то почти неуловимое мелькнуло у него в глазах. Сакура не успела разобрать — что.       — Я не считал вас проектом, — медленно сказал он.       — А кем?       Он не ответил. Просто отвел взгляд.       В этот самый момент в кармане его пиджака коротко вздрогнул телефон. Один раз. Сообщение.       Акасуна вытащил аппарат — спокойно, привычным движением, словно ожидая увидеть очередное напоминание о консультации. Сакура краем глаза заметила, как он скользнул взглядом по экрану. И на одно крошечное мгновение его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть — дрогнула какая-то мышца у виска, чуть сильнее сжались губы. Если бы Сакура не сидела от него в полуметре, она бы ничего не заметила.       — Что? — резко спросила она.       Он не ответил сразу. Молча развернул экран к ней.       Сообщение было без подписи. Незнакомый номер. Всего одна строчка:       «Завел себе новую куклу, Акасуна?»       Сакура почувствовала, как у нее холодеют пальцы.       — Кто это?       — Не знаю.       — Не врите мне. Мы только что договорились.       Акасуна медленно опустил телефон на колено экраном вниз. Костяшки на его пальцах снова побелели.       — Я действительно не знаю, кто именно это отправил, — сказал он ровно. — Но догадываюсь.       Он повернул ключ зажигания. Двигатель послушно заурчал.       — Куда теперь? — спросила Сакура, и собственный голос показался ей чужим.       — К Дейдаре, — сказал он. — И, кажется, очень быстро.       Машина мягко тронулась с места. Чайки за окном с криком сорвались с ограждения и низко пошли над серой водой канала.