Спустить всех собак!

Для Константина эти четыре часа длились необычно долго. Он успел просмотреть все отчёты, отдать все нужные распоряжения, отправить все телеграммы и даже накатать письмо Москве, что обычно занимало у него кучу времени. «Заметка на будущее: если тебе не хватает времени, пытай кого-нибудь из старых знакомых», — мрачно подумал он, вспомнив непривычно пустой письменный стол. — Сказал что-нибудь интересное? — Константин убрал докуренную сигарету в портсигар. Недавно он начал считать, сколько курит, и числа его совсем не радовали. — Ничего. — Понял. Выйдите все. И все инструменты с собой заберите. Он ждал, прислонившись к стене, пока не исполнят приказ, и лишь потом зашёл. Теперь кровь была у Макса не только на голове. Константин ещё мрачнее подумал, что люди такие травмы могут и не пережить. Омск сидел, опершись о стену, и смотрел на него с ненавистью. Довольно жалкая эмоция для того, кто даже встать с пола вряд ли сможет. Слишком много крови потерял. — А я предупреждал, что ты пожалеешь, что не можешь умереть, — Екатеринбург со вздохом отодвинул себе стул в центр комнаты, где крови почти не было, и сел, закинув ногу на ногу. — Вот ты можешь мне объяснить, ради чего? В чем логика твоих действий? — А смысл? Тебе всё равно не понять! — кажется, Макс сорвал горло криками. Константин вышел, приказал принести воду, вернулся. В голове странная пустота: он никогда не видел Максима в крови. Видеть тёмно-красный на бледной, почти белой коже Омска было непривычно. — У меня, в отличие от тебя, есть принципы! — Принципы? У тебя? — Екатеринбург сам удивился спокойствию своего голоса. — Знаешь, Казань, когда узнала, что ты тут делаешь, покачала головой и сказала, что это даже для неё перебор. — И? Не нам меряться чистотой рук, — от кровопотери у Максима заплетался язык. — Для меня остаётся загадкой, почему в Сибири, где почти нет малоземельных крестьян, которые обычно поддерживают коммунизм, где земли хоть отбавляй, где крестьяне и так неплохо жили, люди нас чуть ли не хлебом-солью приветствуют! Это же насколько надо было людей довести?! — Константин почти сорвался, но вовремя понял, что Максим может этим воспользоваться. — Бабы ещё нарожают. Десятая часть населения мира, людей на всё хватит, — Омск закашлялся. Константин не знал, что ответить на это, ведь думал точно так же. — Мы ушли от темы. Почему ты продолжаешь молчать? У вас отвратительное управление армией, нет централизованной системы, нет четкой идеи. Что вы можете предложить крестьянам? — Екатеринбург начал загибать пальцы. — Земля возвращается помещиками, землю нужно выкупать и последнее, самое интересное — земельный вопрос откладывается до конца войны. Что можем предложить мы? Земля — крестьянам. Что выберут восемьдесят процентов населения страны? — Мне плевать, что они выберут. Мы возьмём власть сами и сделаем так, как хотим мы. Большинство не спрашивали, не спрашивают и спрашивать не будут. — Ты никогда не думал, что взять власть проще, чем удержать? — Константин понимал, что Макс сейчас ни черта не соображает из-за кровопотери и боли. — Об этом думать будем после. И у меня, и у тебя горизонт планирования едва на полгода. — У тебя — да. У меня — нет. Я знаю, что буду делать, когда война закончится, — Екатеринбург чуть наклонился вперёд, сложив ладони в замок. — Я выбрал сторону красных не потому, что верю в учение Маркса, мне глубоко на него плевать, не потому, что меня туда позвали приятели, у меня на всех сторонах есть друзья и близкие! — голос чуть не сорвался. — Я выбрал красных потому, что они хоть что-то делают. Помнишь, что было два года назад? Все в парламенте говорили, обсуждали, дебатировали, — на лице Константина было отвращение, — и только коммунисты делали хоть что-то. Мне плевать, что делать, для меня главное — делать. — У меня, в отличие от тебя, есть принципы, — Макс говорил тихо, но ненависти в его голосе, на его бледном, почти белом лице было так много, как Константин не чувствовал на себе никогда. — На этой войне принципов нет, тебе давно пора это понять, — Константин встал, подошёл к старому знакомому, сел на корточки, но даже так он смотрел свысока. — Ты идиот, Макс. Ты идиот, который цепляется за привычный мир. Всё, его больше нет. Единой Европы больше нет. Долгий мир больше не наступит, он умер, Максим, и нам придётся к этому привыкнуть. — Для тебя это причина сжечь всё, что было до? Отказаться от фундамента, что закладывался веками? — Да. Прежние методы не работают. Мы жили так почти двести лет. До чего мы дожили? Одна из самых отсталых стран Европы. Теперь мы пойдём другим путём. — Ты говорил, что не веришь в учение Маркса. — Мне на него плевать. Мне нужна возможность хоть что-то изменить, а эти люди могут мне её дать. Я устал от недореформ, от постоянного шатания во все стороны, от императоров и их консервативности. Революция — это сто тысяч новых вакансий, которые мне нужны. Константин внезапно заметил, что у двери стоит стакан воды, встал, взял его и чуть ли не насильно влил в Максима. — Теперь можно будет тебя слушать с меньшими хрипами, — спокойно сказал он, наблюдая, как Омск кашляет. — Катись к черту! — Мы уже в аду, и мы в нём — черти.