Спустить всех собак!

Дальше начались бесконечные часы и дни боли, боли и боли. Иногда Максиму хотелось всё рассказать, показать, написать, только чтобы это закончилось, но он вспоминал, что сделают с ним другие белые воплощения, когда война закончится, и предпочитал молчать. Руки не слушались, постоянно дрожали пальцы, голос сорвался до того, что он не мог говорить, всё тело ослабло и он едва ходил сам, и ему кто-то – сознание настолько спуталось, что он даже не мог запомнить лица солдат, мучавших его – всучил палку, чтобы не упал на пути до пыточной. Спасибо Косте, что обращались с ним более, чем хорошо: кровать с одеялом и подушкой, нормальная еда, бочка с водой дважды в неделю. Великолепные условия для злейшего врага. Константин даже на войне сохранял некое благородство и уважение к противнику. Максим так не смог. Мало кто на этой войне вообще помнил о том, что когда-то они все были приятелями и друзьями, ездили друг к другу, поздравляли с праздниками, обменивались письмами и подарками. Война уничтожила всё: совместные воспоминания, улыбки, смех. Война уничтожила их самих. Сейчас Максим подолгу не мог уснуть из-за боли во всём теле, ожогов, ран от кнута и плети, переломов. Порой он жалел, что не может умереть: боль в разодранном до крови криками горле резала при каждом глотке, израненная спина не давала спать, переломы рёбер мешали дышать. Константин больше не приходил, и Максим даже не мог ни с кем поговорить: солдат проинструктировали ни при каких обстоятельствах не разговаривать с ним. Разумно. Максиму только недавно исполнилось двести лет, но этого с лихвой хватало, чтобы подчинить сознание почти любого человека. Он слишком много прожил, чтобы не узнать людей до самых глубин их скучных, жалких, мелких и одинаковых душ. Любого человека он разбирал на части и определял в одну из категорий, после чего человек считался обработанным. С ему подобными сложнее, но и их можно разделить на составляющие. Конечно, до Томска или Красноярска ему как до Москвы пешком, но на Уралова его умений хватит. Уралов. Он забрал Колю. Он сказал, что Ново-Николаевск теперь его. Как там Коля? Жив ли он? В этой войне жизни маленьких городов были просто разменной монетой. Хорошо ли с ним обращаются? Мальчику ещё даже тридцати нет, для воплощений вроде Екатеринбурга и Томска он даже не мышь, а червь. Максим вырастил этот городок под себя: он дал ему железную дорогу, возможность вырасти, стать крепче, а Коля не подвёл: великолепный ум сочетался в нём с ненормальным упорством, стратегическое положение – с детской наивностью и надеждой. Это его человек, его! Он создал его для себя, он не отдаст его никому! Больно. Очень больно. Когда это закончится? Когда Костя сдастся и убьёт, как убил десятки других? Страшно. Он умрёт? Даже не дожив до трехсот? Мог ли он подумать об этом, когда слушал в молодости рассказы старых городов об их тысячелетней жизни? Он не хотел умирать, он хотел жить, хотел дышать и видеть небо, хотел радоваться и узнавать открывающийся мир, хотел танцевать на балах и властвовать. Умирать страшно. Что будет после смерти? Не может ведь быть, что после двухсот лет жизни ничего не будет? Или может? Что будет после? Ад? Рай? Пустота? Если он покается, он сможет попасть в Рай? А может, он попадёт в Ад, ведь верил в ложного бога? Вдруг настоящий Бог – Будда или Аллах? Или вообще истинный Бог не принадлежит ни одной из религий, которые он знает? Вдруг истинный Бог – бог какого-нибудь африканского племени, забытого всем цивилизованным миром? А что, если Бог непостижим человеческим сознанием, а потому неизвестен никому из людей? А если Бог не добр и всепрощающ, а зол и ненавидит свои порождения? А если Бога нет? Его не трогают уже несколько дней. Это пугает. Что происходит? Ведь не могла война так быстро закончиться? Может, Константин приказал дать ему немного прийти в себя, чтобы начать весь ад снова? Может, белые побеждают и Екатеринбург пытается обелить себя? Может, он просто погиб, и за него скоро возьмётся кто-нибудь другой? Неизвестность пугала больше, чем боль. Пришли. Ему связали руки. Зачем? Он и так слишком ослаб, чтобы сопротивляться. Повели на выход. Снаружи холодно, слишком холодно для поздней осени. Уже зима. Сколько его пытали? Неделю? Месяц? Три месяца? Всё замело снегом. Белые деревья, белые дома, белая площадь, только люди красные. Красные люди. Площадь. Площадь. Его казнят. Казнят. Он умрёт. Что с ним сделают? Расстреляют? Повесят? Помоста нет, виселицы тоже, солдаты стоят без оружия наизготовку, как его убьют? Люди: мужчины, женщины, дети, солдаты, гражданские – они стоят огромным кругом, они молча смотрят, как его будут убивать, а собаки лают, и люди вцепились им в ошейники. Сколько людей собралось на его казнь? Сто? Двести? Пятьсот? Тысяча? Екатеринбург тоже здесь, в своём сером пальто, ушанке и ярком красном шарфе. Зрение размывается, непонятно, что на него лице. Начинают зачитывать приговор. Стоять прямо тяжело. Очень холодно. Белый снег падает на белую рубашку. Холодный воздух режет грудь, колет ладони и лицо. Его начинает шатать от слабости. Приговор он не слышит, он смотрит на Константина. Что Уралов сейчас чувствует? Читать закончили. Люди стоят и ждут. – Спустить всех собак! – Екатеринбург махнул рукой. Люди отпускают ошейники, и собаки с разинутыми пастями, с вываливающимися красными языками бегут к нему. Последним, что видел Максим, была его красная кровь на белом снегу.