Спустить всех собак!

Коля беззвучно кричал. Он стоял на коленях в снегу, руки уже побелели от холода, но он продолжал кричать в белый снег. Омск мёртв. Его создатель, его учитель, его самый близкий человек мёртв. Екатеринбург не хотел, чтобы он видел казнь Омска, но Коля сбежал из-под охраны: он чувствовал, что должен быть рядом в последние мгновения жизни Максима. Он не сумел подойти к нему, не сумел даже подать знак, что он рядом, что он с ним до самого конца. Он только стоял и смотрел, как бегут по белому снегу собаки, как они вцепились в Максима, как он пошатнулся и упал на колени с чуть слышным вскриком, как псины рвали его тело и как краснел белый снег. Он мог только смотреть, как самый важный человек в его жизни умирает. Казнь закончилась, то, что осталось от тела, унесли, толпа разошлась, а Коля стоял и смотрел на красный снег. Медленно, на шатающихся ногах он подошёл, набрал в варежки окровавленный снег и прижал к груди, чувствуя, как холод постепенно проникает внутрь. Воздуха не хватало, мальчик тихо хрипел от боли. Максима больше нет. Нет. Он больше не улыбнётся, не погладит по голове, не похвалит, не прочтёт ему книгу на ночь, не возьмёт его руку в свою, ободряя, не… не… Максим умер. Его больше нет. Больше ничего нет. Коля снял варежки и смотрел, как тает на его руках снег, в котором осталась кровь Максима. Больше от Максима не осталось ничего. Ново-Николаевск стоял, и холодный сибирский ветер сушил его слёзы. Когда он понял, что замёрз, уже стоял вечер, а вся одежда пропиталась кровью Омска. Как он вернулся обратно, Коля не помнил. — Где ты был?! — Екатеринбург ударил его по лицу с такой силой, что он отлетел в стену. — Ещё раз уйдёшь без предупреждения и охраны — застрелю к черту! Коля встал, пошатываясь, снял шубу, повесил на крючок. Голова гудела от слёз и удара, глаза высохли, внутри холодная пустота. — Ну что, доволен, что посмотрел? — сухо спросил Константин. — Да, — малец повесил шапку. — Тогда раздевайся и иди к печке, ты уже белый от холода. — Зачем? — мальчик поднял голову, и Константин удивился, насколько же у него холодные и синие глаза. — Что зачем? Зачем тебе идти к печке? — Зачем вы казнили Максима так? Зачем вы разорвали его собаками? — Коля не кричал, не плакал, он уже всё выкричал и выплакал на том холодном ветру. Голос был холоден, спокоен и мёртв. — Вы могли расстрелять его, повесить, но зачем собаки? — Мальчик, ты вообще знаешь, что творил Омск? — очень серьёзно спросил Константин. — Он сражался за то, во что верил, как и вы. Он убивал, как и вы. Он пытал, как и вы. Чем Омск отличается от вас, Екатеринбург? — Тем, что я победил, а он проиграл. — Значит, если вы проиграете, вас тоже можно будет порвать собаками? — Константину совсем не нравились эти ледяные безжизненные глаза. — Об этом будем думать, если я проиграю. Повторяю вопрос: ты знаешь, что творил Омск? — То же, что и вы: войну, боль, кровь и слёзы. — Он пытал Пермь, убил моего воспитанника и чуть не убил Челябинска. — То есть, это была месть? — Да. — Я… понял вас, — мальчик снял шарф, и Константин увидел, что его рубашка испачкана красным. — Чья это кровь? — Не моя. Не моя, — Коля улыбнулся, истерически, безумно, он смотрел на свои руки и видел запёкшуюся кровь под ногтями, в суставах, в узорах на пальцах. — Не моя! — Ново-Николаевск хохотал, обнимая себя, а синие глаза сверкали как лёд.

***

— Уралов, что вы натворили?! — Москва встал из-за стола. — Казнил Омска, — Константин зажёг сигарету. Господи, как же он ненавидит отчитываться перед Москвой. — Я вам что приказал?! «Убрать Иртышского по-тихому»! А вы что сделали?! Разорвали собаками на главной площади! — Почему вы кричите? — спокойно спросил Константин. Москва поперхнулся, но замолчал. — Всё, что дальше Урала включительно — моё. Это не ваша территория, столица. Вы сами понимаете, что ваша власть ещё слаба. Вам нужны помощники. Как я уже говорил раньше, я готов вам помогать, но с одним условием: Урал и дальше — моё. — Интересно. А вы не думали, что я могу договориться с Томском, и вы будете мне не нужны? — Тумов вам не подходит, он всегда играет только на своей стороне. Вы сами знаете, что такие как он никогда не бывают надежны. Кроме меня дальше Урала вам никто не поможет. В Сибири свои правила. Москва молча его слушал. Что Константин всегда высоко ценил в своём начальнике, так это то, что он всегда дослушивал до конца и только потом принимал решение. — Хорошо. Почему вы так поступили? — Москва сел обратно. — Месть. Он пытал Пермь, убил очень важное для меня воплощение маленького города, которое я воспитывал, и чуть не убил Татищева. Мне продолжать? — это не было главной причиной, но чтобы обмануть Москву её хватит. — Нет, — Москва махнул рукой. — Всё с вами понятно. Ради личных интересов вы пошли на вред делу. Екатеринбург почувствовал, как внутри него разгорается бешенство. «Вред делу», черт побери?! И это всё, что Москва может сказать?! Константин только что убил воплощение, такого же, как они, а Московский только отмахнулся?! — Меня раздражает, что вы, старые города, относитесь к жизням молодых городов как к расходникам. Мы — такие же как вы, мы — не люди, — Константин от ярости чеканил каждое слово. — Знаете, Москва, вы научили меня двум очень важным вещам: казнью Санкт-Петербурга вы показали, что можно убить и столицу, убийством Ярославля вы показали, что можно убить и старый город. — И что с того? — Если вы проиграете, Москва, на вас повесят всех собак. После недавнего, — Константин усмехнулся, — это может быть отнюдь не фигурой речи.