Хронический недосып

      Дни пролетели быстро и даже слишком. Всё стремительней приходила дата 12 мая, воскресенье. Временами Дмитрий наблюдал себя, ждущего какого-либо письма или за желанием написать что-то. Хотя и писать особо не было про что — опять про бумаги и о том, как его до ручки достали вечные отчёты, ну уж нет.       Хотя, в субботу письмо всё же пришло. Конечно, на конверте были неаккуратные кляксы и отпечатки пальцев от чернил. От этой небрежности в написании и оформлении писем где-то в глубине души умилился один Дмитрий Днепровский. Хотя к удивлению, письмо было относительно опрятным.        " Знаешь, мне кажется все это как-то не правильно и странно. Ну не должны же мы быть вместе. Эх, надеюсь, что это письмо не вскроют до тебя. А то мало ли, страшно же. Даже с пониманием, что мы города и жить будем примерно вечность, может и побольше. И это, приходи пожалуйста в воскресенье. Я, черт возьми, люблю тебя, хочу тебя, но не могу, нельзя же. Сложно объяснить, но наверняка ты тоже это чувствуешь. <right>Твой Р. 10.5.»       Конечно, содержимое этого сообщения удивило рыжего, что несколько раз перечитал его. И Дмитрий бы не удивился, заметя небольшие следы от слёз, но их не было. И, конечно да, он понимал эти чувства, что испытывал Припятский, да, они были слишком конфликтными между собой. Хотелось скорее забыть обо всем, махнуть куда-то вдаль, да жить припеваючи, в счастии, без чувства, что делаешь что-то не так. «Дожить бы до завтра»       И день предательски тянулся максимально медленно. Время будто стало перетекать медленно, словно густой засахаренный мед стекает по банке. А время ещё даже меньше полудня. Часто Днепровский наблюдал за собой, что смотрит уже пятый раз на часы. Небо за окном было ярким, даже слишком. Такие яркие цвета виделись лишь в нарисованных мультфильмах. Белоснежные облака медленно парили где-то в вышине, они не летели. Где-то рядом с ними слышны крик чаек, они-то точно были свободны.       Мужчина разочарованно выдохнул и вернулся к бумагам. Буквы предательски плыли перед глазами не складываясь в одно целое и понятное слово. На каком языке это вообще написано? Это безумно раздражало, иногда хотелось просто порвать бумагу на мелкие частицы и выкинуть в ведро, но мужчина понимал, что по шапке получить не хочет.        Он положил на стол документ, посмотрел в потолок, а потом начал печатать что-то на старой машинке. Сильнее обычного запахло едким запахом чернил. Хотя, уже казалось, что он въелся в стены этого помещения ещё несколько месяцев, а то и лет назад.        Ощущение, что прошло больше сотни лет, но на самом деле сейчас вечер. Вечер 11 мая, чертовой субботы. Прошло буквально меньше дня, всего несколько часов. И вот, солнце провожает очередной день, будто ухмыляясь, майская жара медленно спадает.       Придя домой, рыжий понимает, что сил уже ни на что нет. Переодевшись, он сразу плюхается в постель, зарываясь в чуть прохладную подушку. Завтра ему рано вставать и ехать надо, важно поспать и не отрубиться где-то на обочине дороги или, не дай боже, на выходе из автобуса у остановки.       Дмитрий не знает, когда точно заснул. Наверное это произошло слишком быстро для его уставшего сознания. В следующий миг он открывает глаза в светлой, от восходящего солнца, комнате.       Утро было совсем обычно, хотя в глубине души, что-то от него веяло чем-то особенным, приятным. И вот спустя где-то полчаса, мужчина уже едет в давно известный ему город, по давно знакомому маршруту, он даже готов поспорить, что пешком по этой дороге дойдет и не сможет заблудиться.       Он выглянул за окном, а за ним лес, лес, лес. Возле дороги смотрели ввысь грациозные сосны, изредка скромные берёзы, ещё реже бархатные ели. За ними лазурное небо такое яркое — точно не от мира сего, да перистые облака, словно огромная птица пролетала, да обронила свои перья.       И вот, Дмитрий уже в городе. Почему-то города выглядят как-то по-особенному во время восхода солнца. Лёгкие солнечные лучи касаются домов, медленно стекают сверху вниз, отражаясь от окон и балконов. Всё кажется более жёлтым, чем в день, более заспанным. В выходные, в такую рань, мало кого можно и встретить, даже собак не видно.       Мужчина проходит мимо давно знакомых улиц, останавливаясь возле знакомо дома и подъезда. Позади него еле слышно поскрипывает недавно поставленная железная качель.       На удивление дверь в квартиру была не заперта. Конечно, до этого Припятский забывал закрыть её, но это случалось крайне редко. Рыжий тихо постучался в дверь и открыл ее.        За дверью было на удивление светло и чуть прохладно. Где-то на кухне слышались тихие напевания какой-то старой песни и приглушённые шаги по комнате. Но спустя несколько секунд голос стих, слышны быстрые шаги к выходу. Из прохода высунулась знакомая кучерявая макушка. — А, это ты — воскликнул он и обратно потопал на кухню. Резко очень сильно запахло гарью и стали слышны какие-то тихие маты. — Родь, что-то случилось? — Дмитрий уже успел снять верхнюю одежду и прошел на кухню. — Бля, они сгорели! Я же соблюдал все по инструкции, какого хрена! — уже от отчаяния закричал Припятский. — Да кто сгорел-то, чудо? — выпалил облокотившись на стол Днепровский, глядя на то, как брюнет возится где-то возле духовки. — Ну сейчас это угольки какие-то, а были пирогами с картошкой. — что-то пробубнил мужчина, доставая противень. — Пробовать будешь? — неожиданно прыснул рыжий. На это ему подсунули поднос прямо к лицу и сказали «Старшим надо уступать, так что ешь сам». Пришлось взять хотя бы один из этих «картофельных чудовищ», с трудом удалось выбрать более менее адекватно выглядевший из них. На вкус он оказался немного лучше, чем на вид, почти как обычный пирог с картохой, не слабо отдающий гарью правда. — Чтож, пойдем сейчас? — предложил Родион, с усмешкой поглядывая на Дмитрия, который пытался запихнуть в рот чёртов кусок пирога. На что последний предложил идти сейчас.       Лес по утрам был каким-то особенно атмосферным. Были слышно песни утренних птиц в тишине подальше городской суеты. Идти пришлось не сильно и долго, за соснами простиралась небольшая полоса из светлых берез. Они казались более бледными на фоне мрачных и укутанных в губы из хвои елей.       Под светлыми деревьями росли небольшие кусты, да полевые цветы. Среди них Дмитрий заметил скромно цветущую полынь. Он сорвал ее. — Ты чего застыл? — вдруг спросил Припятский. Рыжий подошёл к нему. — Те цветы так тебе идут. — Сказал Днепровский, прицепив к его черным волосам небольшие белёсые цветки полыни. — Мить, ты серьезно? — Родион вопросительно на него смотрел. Через пару мгновений он еле заметно улыбнулся. И этого было пожалуй достаточно для внутреннего счастья рыжего. — Если это твои очередные подколы, то это очень смешно. — А что ещё мне сказать тебе ещё? О том, что люблю тебя, но ты и так это знаешь.       Брюнет аккуратно оглянулся по сторонам. Рядом никого кроме них не было. Он тихо выдохнул с облегчением и, потянувшись на носочках поцеловал в лоб Дмитрия, так легко и поверхностно, словно проверяя температуру.       В ответ же, Днепровский приобнял мужчину за талию. Последний положил свои руки куда-то за шею рыжего, положил голову на чужое, но такое родное плечо. — Соскучился что-ли? — в мыслях усмехнулся от своих же слов Киев. Этот момент он хотел растянуть, как минимум, на вечность. — Конечно, я так скучаю по тебе, когда ты не здесь. — пробубнил куда-то в шею Родион, прикрыв глаза. Где-то дул по-весеннему чуть прохладный ветер, но отдаляться от объятий совсем не хотелось, а скорее наоборот, будто они потеряются, если сделают это.       Послышались тихие шорохи, от чего они резко отпрянули, стараясь найти источник шума. Но кругом никого не было — лес, как лес, он стоял одиноко и хмуро. — Глянь, белка. — тихо сказал Родион, стараясь указать на бегущую по сгнившей листве и всеобщему лесному мусору серовато-рыжую белку. — Ну ты видишь? — Да, я вижу. — тихо пробубнил рыжий в ответ. Конечно, он соврал, но не хотел тогда расстраивать чем-то Припятского. — Ну и какого она цвета? — лукаво поглядывая проговорил брюнет. — Эээ серого — сомневаясь ответил ему Днепровский. Ему повезло и в глубоко в сердцах, он выдохнул с облегчением. И медленно обернувшись добавил — Куда ещё пойдём?       Ему не ответили. И он заметил, что Родион пытался что-то сфотографировать, смотря примерно вперёд. — Что фотографируешь? — он хотел было подойти к мужчине и посмотреть. — Тебя. Поэтому не двигайся. — нахмурился брюнет и, сочурившись нажал на кнопку. И вот очередное пополнение в пленке уже готово. — А зачем? Я же и так рядом достаточно часто бываю. — А на память. И то, что ты приезжаешь каждое воскресенье ко мне, не значит, что «часто бываю» — передразнил речи Дмитрия, Родька. Это выглядело достаточно смешно, чтобы начаться смеяться. И он рассмеялся, так радостно и звонко, подобно колокольчику в сплошной тишине. — Давай я тебя тоже сфотографирую тогда? — спустя пару секунд вставил рыжий. — Мить, это мой фотоаппарат. Купи себе свой и фотографируй что захочешь. — Чернобыль прижал к груди свой фотоаппарат, давая понять, что просто так ничего не отдаст.        Днепровский подошёл к нему поближе и аккуратно взял его за руку. Ладонь в руках была непривычно холодной, словно водой облили. И только сейчас он заметил, что Родион был непривычно бледен, под глазами были яркие черные синяки. — Может пойдём лучше домой сейчас, фотограф недоделанный? — горько усмевшись проговорил Дмитрий, надеясь всё же согреть чужую ладонь. Пришлось согласиться. — Заодно отоспишься нормально, а то на мертвеца похож.       Пришлось согласиться. Дорога до дома прошла в тишине. Да и разговаривать смысла особого не было. Но как только закрылась за ними дверь квартиры сразу огласился вопрос — Ты вообще сегодня ложился спать?        Естественно, этот вопрос застал врасплох. Врать не хотелось, но так же не хотелось разочаровывать никого. Вообще никого. Паралельно нудно ещё вспомнить, ложился ли сам вообще. Блять, блять, блять. — Ну так что? — добавил спустя минуту рыжий. Но потом заметив, что тот как-то завис, начала махать ладооью перед его лицом. — А? — проморгавшись опомнился брюнет. Он нервно смотрел по сторонам. — А, да не знаю, наверное часа три. Но я работаю над проектом, мне его нужно закончить вовремя, так что я в порядке. И вообще… — Думаю тебе стоит сегодня хотя бы отоспаться — перебил его Днепровский. — Так тебе хотя б немного станет лучше. А то не удивлюсь, если сейчас ты грохнешься и уснёшь. — Но мы же хотели… — Если хочешь, я могу посидеть рядом. Тебе сейчас важно поспать. *** — Мить — чуть хрипло позвал Родион, не высовывая лица с подушки. — Что? — отозвался в ответ Дмитрий, продолжающий убирать с чёрных волос полынь, что немного развалилась и теперь была раскидана по всей макушке. — Почему ты меня любишь? — пожалуй этот вопрос был слишком неожиданным, над ним бы пришлось очень думать и правильно изложить мысль. Тут из-под подушки высунулись два полузакрытых сонных глаза, внимательно смотрящие на мужчину. — Ну как почему, Родь, что за глупый вопрос. Ты один из самых замечательных городов, что я видел. Небольшой конечно, меньше Ленинграда или Москвы какой-нибудь, но такой родной и приятный своей атмосферой. Да и характер у тебя приятный, манишь меня ты. — нежно проговаривал слова Днепровский, стараясь говорить максимально честно. После законченной фразы он заметил, что Припятский уже уснул, тихо сопя и уткнувшись в подушку.       Киев выбросил полосанные цветы полыни. И конечно, у него была идея засушить несколько и отдать Родьке потом, но это пожалуй будет потом. Потом он вспомнил про радио и побежал к выходу из комнаты и, найдя его, поставил туда, где оно обычно стояло — на столе рядом с окном, среди всяких стеклянных банок, пустых и не очень.       Было необычайно тихо. Даже соседи не шумели за стенами. И мужчина прошел в комнату. В ней он заметил множество книг, смотрящих из серванта, несмотря на то, что их там обычно и не хранят, но что ожидать ещё от чокнутого физика-трудоголика. Днепровский достал из него какую-то рандомную книгу и начал читать. Как выяснилось какая-то научная книжонка с небольшими заметками от брюнета, сделанными красным карандашом немного корявым почерком, видно написанных при тусклом свете.       Содержание конечно увлекло его. Книга рассказывала про какие физические процессы в мире и из-за чего это происходило, похоже на старый-добрый учебник по физике, коих он уже видал великое множество и которые ему регулярно пересказывал Припятский.       Рыжий немного задремал за чтением. Но через чуть больше пары часов, он проснулся с ощущением, что кто-то на него смотрит. Он открыл глаза, рядом с ним уже сидел брюнет. — Спать вали, давай по-новой. — пробормотал он, глядя на Родиона. — Да не, не хочется уже. — потянувшись ответил ему последний. — Достаточно думаю, да и день не ждёт. — Ты говоришь, будто именно день заставляет тебя вечно перерабатывать и засыпать на полчаса. — пробубнил Дмитрий, в очередной раз он берет его за руку. Может быть это какой-то особый жест привязанности и любви. Чужие руки уже были тёплыми, как батарея, и такими живыми, настоящими.       Брюнет поднял их руки и подовинувшись положил на их колени. Он положил свою голову на чужое плечо, глядя в книгу, что держал в другой руке Днепровский.       Они продолжал сидеть в тишине. Рыжий отложил книгу куда-то на стол. А потом почувствовал тихое сопение рядом — видимо этот день Родька проспит, по крайней мере это будет хорошей идеей, а то загубить себя так можно.       Дмитрий заметил ещё несколько цветов в кучерявой макушке. Он старался их убрать одной рукой. «Какой черт тянул меня их сюда запихнуть!» — недовольно пронеслось в мыслях его. На столе уже появилась небольшая кучка из этих, уже раздражающих, небольших «обломков» чёртовой полыни.       А за окном слышен лишь шум листьев, что медленно, в каком-то такте двигаются из-за ветра. Ну и пение каких-то птиц, курлыканье голубей, что подглядывают в чужие окна, изредка какое-то отдаленное чириканье крошечных воробьев.       Рядом почувствалась лёгкая возня, руку чуть сильнее сжали. Рыжий резко обернулся, большим пальцем руки он старался гладить чужую. Едва слышно было бормотание. — Они горят. Всё горит. — это было единственное что, что удалось разобрать из несвязной и полусонной речи. — Всё горит, Мить. — Что горит, солнце? — решил все же спросить Дмитрий, хотя очень сомневался, что его слышат. — Всё горит, Мить, здание горит, будто бомба влетела. — ответили ему тут же. Какие бомбы, войны же нет, закончилась больше двадцати лет назад. И тут ему ещё говорят: Мить, мне страшно, мне кажется я умру. — Тише, не умрёшь ты, Родь. Мы бессмертны. — тихо бормотал Днепровский, продолжая гладить чужую руку пальцем. — Все будет хорошо.