Хронический недосып

      Конечно, в конце декабря сидеть с температурой это то ещё испытание, совершенно выбившее всю огромную стопку книг из рук под названием «План на ближайшие 50 лет», что даже из дома нормально не выйдешь.       Снегу конечно стало меньше падать, но сугробы до первого этажа всё ещё стояли под окнами домов. Хотя они стали заметно меньше, наверняка из-за дворовых детей, что сделали недавно армию из огромных красочных снеговиков, усеянных разноцветными пуговицами или камешками. — Да нормально всё со мной, Мить, не боись — отмахивался Родька, теребя чужие рыжие пряди. — Я смогу дойти нормально, честное слово. — Родя, температура под 38 третий день подряд это по твоему «да всё нормально со мной»? — скептически поднял бровь Днепровский. — Да и ты ещё вчера чуть не грохнулся в обморок, когда шел в поликлинику, так что лучше не стоит. — Ну, Митька! — жалобно, растягивая гласные выл Припятский. — Какой новый год без ёлки-то! Да и недалеко всё это. — Если тебе так необходима ель, то я сам могу тебе за ней сходить. Даже три принести. — тут Дмитрий понимает всю абсурдность ситуации и усмехается. Хотя он на полном серьёзе согласился принести сюда три ёлки, даже с пониманием, что дотащит нормально только одну. — Ну можно хотя бы с тобой!       В такие моменты рыжему казалось, что он общается с капризным ребенком, что не понимал почему же ему не могут купить ту самую вкусную конфету. Днепровский вздохнул и всё же согласился, но с огромным списком условий. Если бы Чернобыль их записал, то страниц на это ушло больше 10 точно, и то исписанных мелкими буквами. ***       На улице было заметно прохладнее, чем пару дней назад. Холодный воздух едва царапал лица, оставляя красноватый румянец на щеках и носу. Людей было мало, да и те спешили на работу, изредка по дорогам проезжали машины.        Небо было ясным. Яркое голубое небо и жёлтое солнце смотрелись вместе, как нарисованная каким-то ребёнком небрежная картина.       Конечно, отвоевать нормальную и пушистую ёлку было трудно. Даже пришлось наблюдать то, как Припятский что-то с жаром доказывает какому-то пожилому мужчине, утверждая что это ель именно его, родькина. В конце спора, брюнет громко стукнув по столу, положил рубль к продавщице и сказал, чтоб Дмитрий забирал именно эту ёлку.       Принципиально всю дорогу до дома Днепровский сам тащил на руках дерево, отказываясь от всевозможных попыток помочь. — Точно не нужна моя помощь? — с опаской каждый раз спрашивал брюнет. — Да, все хорошо, Родь. — в раз сотый повторялась эта фраза от уст рыжего, хотя у него уже на полпути подрагивали уставшие руки.        Но в целом, они дошли без особых происшествий. Ну за исключением того, что ближе к дому Припятский всё же помог Дмитрию, не смотря на то, что последний до конца упирался.       В квартире найти место для ели было достаточно трудно, особенно когда обоим что-то не нравилось, то закрывает окно и становится темно, то хрен доберешься до дерева потом. Даже чуть не рассорились оба по этому поводу. Но спустя чуть меньше получаса согласились с решением поставить рядом с телевизором. И пока Днепровский пытался поставить нормально ёлку, чтоб не падала, брюнет сбегал за коробкой с украшениями.       После того, как рыжему удалось поставить более-менее нормально дерево, он обернулся. За ним уже стоял Родион с потрепанной коробкой ёлочных игрушек. На его шее и голове красовалась разноцветная мишура, словно это какой-то особый шуршащий платок. На его лице играла по-детски широкая и открытая улыбка, с которой казалось, будто и глаза тоже улыбались и сияли, словно искры салюта. — Подавай игрушки тогда. — тепло сказал Дмитрий и протянул руку, ожидая увидеть в ней стеклянную игрушку в форме разноцветной рыбки или зелёной матрёшки какой-нибудь.        С каждой игрушкой сильнее цвела пушистая новогодняя ель. Какая-то игрушка всё же соскочила с косматой лапы и разбилась на мелкие блестящие частички. Но мужчины решили, что уберут чуть позже. И вот после поставленной на самый верх ярко-красной звёзды и убранного стекла, они оба отошли чуть подальше. — Какая красота — радостно прошептал брюнет, подперев кулаками бока. — Ну не я выбирал ёлку. — закатив глаза сдерживал смех Днепровский. Он готов был поспорить, что не только один он пытается не рассмеяться. Он повернулся к Чернобылю. — Только давай снимем этот «платок» с твоей головы, дорогуша.       Дмитрий аккуратно снимает с чужой головы белую и сверкающую от света люстры мишуру, чтобы одеть ею и без того одетую ель. — Родь, точно всё хорошо, голова там не болит? — обернувшись и с опаской начал рыжий. Но он не желал ждать ответа и быстро подошёл к брюнету. Тот всё ещё был жутко бледен, его било в лёгкой дрожи, знобило. Ноги подкашивает и Припятский утыкается в чужую грудь, несвязно что-то мычит.        Днепровский аккуратно подхватывает его и ведёт к дивану, надеется, что скоро брюнету станет лучше.        Он остаётся сидеть недалеко от Родьки, изредка принося воду. Но лучше не становилось, казалось, что наоборот температура стала просто невыносимо высокой, гораздо выше, чем несколькими часами ранее. Дмитрий тихонько гладил чужую ладонь, как бы успокаивая и говоря «я рядом, солнце, всё будет хорошо». Хорошо провели праздник, заебись.        В голове всплыла фраза, что часто слышал рыжий «Как новый год встретишь, так его и проведёшь», но проводить весь год возле постели болеющего Припятского не хотелось от слова совсем.       Вскоре стало совершенно тихо. Настолько, что в ушах тихо зазвенело, будто все окружающие звуки совсем умерли, завяли. Мужчина оглядел комнату. Типичная новогодняя комната, ничем не примечательная особо, хотя где-то в душе, именно эта комната была совсем родной. Будто всю сознательную жизнь здесь провел.       За окном уже начало темнеть. Небо уже приобретало яркие ультрамариновые и серовато-синие цвета, но где-то вдали можно было увидеть дневную светлую лазурь. На небе появилась небольшая и скромная россыпь ярких звёзд, словно какой-то художник случайно брызнул на синее вечернее полотно немного белой краски. — Мить — тихо позвал в темноте брюнет. Конечно, это стоило ему немалых усилий. Но так не хотелось лежать в тишине. В ответ ему утвердительно помычали, а-ля «да, я слушаю». — Обними меня, пожалуйста. — немного хрипло прошептал Родька. Конечно, его глаз и лица не было видно в темноте особо, лишь какие-то тёмные силуэты, размытые изображения.       Он еле заметно чувствует, как его обнимают, а после крепко прижимают к себе. От этого становится немногим спокойнее, начинает чуть заметно подкрадываться сонливость. Хочется, чтобы его обнимали, долго обнимали, желательно вечность, чтобы потом не отпускали. Брюнет тихо зевает и проваливается в очередной сон.       Отпускать его Дмитрию не хотелось. Он тихо теребил черные кучерявые локоны. Всё же ничто не потерянно, как и этот праздник, да и сейчас примерно 5 вечера. Время есть.       Рыжего немного клонит в сон, его глаза немного начинают слипаться, в конце-концов и он уснул.       Ему снилась какая-то большая поляна, усеянная различными полевыми и лесными цветами всех оттенков мира. Небо было по-летнему ясным, изредка пролетали какие-то небольшие белоснежные и похожие на вату облака. Казалось этой местности нет ни конца, ни края, бесконечная долина. Слышался тихий голос, что напевал какую-то старинную песню на всеми забытый лад, да играл на древних музыкальных инструментах. Рыжий не могу понять, откуда же исходит эта песня, но голос казался таким знакомым тёплым и родным. ***       Просыпаются они лишь ближе к глубокой ночи, ну точнее Родион, будит Дмитрия, тормоша на плечо. Тот что-то мычит, хотя это было похоже на дверной скрип. Он открывает глаза, устало и вопросительно глядя на Припятского.       Днепровский глазами ищет часы. Хотя бы на своих запастьях, вроде они ещё были на месте. В потёмках было трудно увидеть цифры и стрелки. Они показывали половину одиннадцатого вечера. Скоро новый год, совсем скоро.        Он поцеловал брюнета в лоб. Конечно, он ещё был очень горячим и отмечать праздник в том состоянии лучше не стоит. Но один раз же можно сделать исключение! — Надо вставать? — спросонья задал вопрос Дмитрий, взяв чужую руку. — Если хочешь, то можешь со мной полежать — Родька был весел, очень даже и счастлив. Его прижимают к себе, обнимают, словно боятся показать этому миру.        Он прижимается к рыжему, словно боясь, что тот окажется лишь сном или галлюцинацией из-за лихорадки. Но нет, Митька был самый настоящий, обыкновенный и сейчас гладил его по голове. ***       За окном изредка пролетали редкие красочные фейерверки. Ну как изредка, почти не было их. Киеву было смешно наблюдать за брюнетом, что отчаянно пытался извернуться, чтобы что-то да и увидеть. Дмитрий аккуратно придерживал, чтоб тот не упал таким образом и не вышиб себе последние мозги.       Конечно, до полуночи ещё есть время. Всё ещё успеет появиться и не стоит расстраиваться раньше времени. О чем и говорил Днепровский всякий раз, когда ничего не происходило. А выйти из квартиры и пройтись по ночным улицам было попросту нельзя из-за слов «злобной няньки» — как его назвал Родион.        Время близится к полуночи. А в комнате все ещё очень темно и ничего не работает. Дмитрий поворачивает голову к брюнету. «Блять, какой же он всё-таки красивый» — думает он. В голове целый рой мыслей, бессмысленных идей и желаний.       Родион поворачивается к нему, хочет спросить, случилось ли что-то. Но Припятского прижимают к себе и целуют, нежно так, настойчиво. Конечно, он не сопротивляется, отвечает на чужие поцелуи, обвивает чужую шею. Ноги немного подкашивает, но это уже не сильно имеет значения. Он чувствует, что его тянут за рубашку. Хочется что-то сказать, но не находится уже и слов. А нужны ли они сейчас? Ничто сейчас не имеет смысла. ***       За окном разыгрался редкий, но такой красочный салют. Начался новый день, новый год, новая эпоха. Дмитрий обнимает из-за спины брюнета, что наблюдает за фейерверками, что стремительно летят вверх, распадаются в разноцветный дождь из искр. Его глаза сияют, а свет от них отражаясь добавлял живости и радости во взгляде. — Спать пойдешь? — шепчет ему рыжий. Ему не хотелось отпускать брюнета, будто он окажется каким-то сном, и после Днепровский проснется в одиночестве, в своей киевской квартире. — Конечно. — зевнул Родион, в его голосе чувствовалась явная усталость. Не удивительно, когда просыпаешься рано утром, а сейчас засыпаешь под час ночи, да и когда болеешь сильнее спать хочется.       И очередная ночь на диване. Дмитрий обнимает брюнета, получает ответные объятия и сонное горячее дыхание куда-то в шею. Глаза медленно слипаются, сознание теряет четкость восприятия предметов. Лишь горячее дыхание рядом и объятия. ***       Позднее утро. Начался праздник, люди счастливы небольшому выходному, вот и слышно множество различных шумов по ту сторону стен.       Вставать с кровати совершенно не хотелось, да и смысла особого в этом видно не было. Рыжий медленно поглаживал чужую голову, держа при этом за руку спящего Родиона. Будить его совершенно не хотелось, пусть ещё поспит и нормально отдохнёт.       Яркое солнце вышло из-за облаков, его свет отражался где угодно, на любой поверхности. На чужом лице играли в догонялки солнечные зайчики. Припятский слегка жмурится, открывает глаза. — Доброе утро — полусонным голосом шепчет он, сжимая чужую ладонь немного крепче.       Всё кругом казалось какой-то иллюзией, сном. Будто сейчас повернешься в сторону и всё рассеется. Появится что-то, что не имеет связанного с происходящим, нечто серое и пустое. «Я не хочу этого»       Дмитрий чувствуешь, как к нему прижались. Чужой лоб обжигал сильнее батареи или костра. Казалось, что температура только выше стала, что вызывало беспокойство и пришлось разорвать объятия. В ярких зелёных глазах Родиона промелькнуло что-то похожее на возмущение и разочарование. — Лежи лучше спокойно, я скоро приду. — уверил его Днепровский, шагая на кухню за водой и очередным полотенцем, на всякий случай, скорее всего и оно будет нужно.       Вернувшись в комнату, он небрежно положил на лоб брюнета то полотенце, может быть и поможет, да и заодно укутал каким-то старым пледом, что нашел в шкафу Припятского. — Мить, я же не сжарюсь такими темпами? — Родька нервно смеялся не в силах уже пошевелиться. — Всё будет хорошо, а если плохо, то сам оплатишь себе похороны — конечно, Дмитрий был уверен на все сто двадцать процентов, что брюнет совсем скоро оправится. Они же города, бессмертные существа в конце концов. Да и смотреть в эти глаза было очень смешно, поинтереснее дешёвых комедий и фильмов, что приходилось временами смотреть в телевизоре. Рыжий потрепал Припятского по голове и улыбнулся. — Если так боишься, не знаю правда чего, то могу подержать тебя за руку.       В ответ лишь немое молчание и Дмитрию на полном серьёзе протягивают ладонь. Он был удивлен, ведь по факту чего бояться, ничего не происходит. — Пока ты меня держишь за руку, мне спокойно. — тихо пробормотал Родька, смущённо отведя взгляд куда-то в сторону. Пожалуй, это было один из тех моментов, когда ответ был совсем неожиданный. Но всё же, если брюнету так спокойнее, то Дмитрий согласен держать чужую руку всегда, никогда не отпуская.       В конце концов Припятский всё же уснул. Но отпускать руку до последнего не хотелось, словно если он ее отпустит что-то плохое случится. В свободной руке рыжий держал кружку с водой и время от времени пил из неё. Холодная, почти ледяная вода оказывается бодрящее действие сильнее чая или кофе, хотя Дмитрию и без воды спать совсем не хотелось.       От скуки он рассматривал чужое, но такое родное лицо. Его волосы были беспорядочно разбросаны по всей подушке, некоторые пряди были прижаты полотенцем, другие падали на бледные щеки. Под глазами лежали глубокие темные синяки, а чуть-розоватые губы были чуть приоткрытыми и потрескавшимися, обветренными. Он был совершенно спокоен, такими обычно бывают трупы умерших во сне. Но Дмитрий знал, что мужчина был жив, он дышал, его сердце всё ещё билось. Его температура немного упала и сейчас была где-то в пределах 37, может чуть повыше.       Ладонь рыжего резко, но несильно сжали. Днепровский аж вздрогнул от такого внезапного действия и чуть не уронил кружку, все же стоит поставить ее на стол. Он снова посмотрел на лежачего. Его лицо было беспокойным, брови свелись к переносице, явно чем-то напуган.       Дмитрий аккуратно, почти невесомо гладит чужую ладонь в надежде, что это немного поможет и брюнету станет немного лучше. Он шепчет о том, что всё будет хорошо, в надежде что он будет впоследствии прав.       Спустя время Родион просыпается, устало глядит на обеспокоенного рыжего и чуть заметно слабо улыбается.