Январский дождь

Ничем не примечательная ночь для Влада: босые ноги, обжигающиеся о ледяной кафель, предпоследняя сигарета в пачке и нескладный монолог в голове. Ничем не примечательные капли крови на уголках клетчатого пледа, в который он укутался, словно гусеница тутового шелкопряда, заворачивающая в кокон из шёлковых нитей. Ничем не примечательное одиночество и звенящая тревога в ушах. Но всё же, эта ночь была немного особеннее. Этой ночью он точно прожжёт лёгкие ядовитым табачным дымом и замёрзнет, до последнего стоя на балконе с распахнутыми окнами. Хотя, можно сказать, что ощущение ледяного кафеля под ногами и окоченевших от мороза рук, вяло держащих зажигалку и сигарету, отрезвляло и немного проясняло голову. Влад протёр уголком пледа под носом, сам того не замечая. Кажется, за полчаса это движение уже машинально, с отточеной периодичностью повторяется вновь и вновь каждые три с лишним минуты. Мытьё пёстрого шерстяного пледа и сердитый взгляд старшей сестры не заставят себя долго ждать после появления такой неприятной привычки. Стоя на балконе и вслушиваясь в глубокую зимнюю тишину, он не мог не думать о Нике. Его переполняло волнение и необъяснимая злость, накатывающая хаотичными волнами на продрогшее тело. Он глубоко затянулся и выбросил тлеющий бычок вниз, в стеклянные сугробы. На часах 01:32. Где она? Как она? Когда вернётся? Он чувствовал себя маленьким ребёнком, который боится темноты и категорически отказывается засыпать в квартире один без своей любимой мамочки. Как всеми известный покорно ждущий пёс Хатико, мать твою. Он злился на Нику из-за того, что она не находится рядом, хотя прямо сейчас она как никогда нужна ему. Но одновременно он гневался и на себя, так как заставляет свой изнемождённый мозг думать о сестре, ведь если не она, то в голове моментально появляется его образ. Мысли о Жене, подобно ненасытным мерзким термитам, пролезают в мысли, изъедают тонкую прослойку умиротворения, оставляя в сердце кривую иглу. Место этой игле было уготовано раньше, но она, невзирая на подготовленный чувствами план, засела слишком глубоко в миокард, оставила в мягкой сердечной ткани кривой ржавый след. Ноющая боль расплывается по венам и артериям, она — предвестник недозволенного, запрещённого, грязного. Эта боль — предупреждение о предстоящем армагедонне, о начале немой и самой тяжёлой войны. Щелчок. Огонь. Новая сигарета. Уже восьмая. Из самых отдалённых уголков района доносится гул автомобильной трассы, весёлые голоса, пьяный смех, скрип пушистого снега под толстой подошвой сапог. Погода на улице прекрасная: держится ощутимый колкий морозец, ветра нет, а с неба за час с лишним не упало ни единой снежинки. Штиль. Под белыми лучами фонарных столбов искрятся кристаллы снега, Влад наблюдает за тем, как они переливаются небесно-лиловым перламутром. Парень медленно затягивается, выдыхая маленькое никотиновое облачко. Облачко растворяется, а в раздумьях туманно вырисовываются белые руки, то, как они гладят ладони Влада, касаются его повсюду, не стесняясь, чертят витиеватые узоры на шее. Вишневскому стало ясно — избавиться от этого будет тяжело. Сигарета упала в снежные кристаллы. Война началась. В это мгновение ему стало ужасно холодно, он прочувствовал каждой клеточкой своего тела обволакивающий кожу крепкий ночной мороз, который, наверняка, пробрался до самых костей. Он глубоко вдохнул свежего декабрьского воздуха и поспешно вышел с балкона. В комнате оказалось чересчур тепло, несмотря на открытую балконную дверь, которая всё это время — эти лишние с чем-то полчаса — выстуживала помещение. В унисон со скрипом закрывающейся двери Влад томно вздохнул — по телу пробежались мурашки, и сжавшиеся от холода мышцы приятно заныли. Парень сбросил с себя плед и поплёлся на кухню. Есть совершенно не хотелось, но тупое чувство, которое истерично кричало: «запихни в себя хоть кусок съестного, иначе и вовсе сдохнешь!», накрепко засело в простывшей голове. На столе стояла пустая бутылка красного сухого вина и два бокала. — М-м, всё вылакали. Ничего не осталось, — недовольно пробормотал Влад, вглядываясь в тёмное стекло. Ему, почему-то, очень хотелось напиться. Прямо сейчас. Почувствовать в горле горячий алкоголь, медленно стекающий по его стенкам вниз. Хотелось забыться в пьяных иллюзиях, поддаться нетрезвому течению мыслей. Теперь он злился на Нику ещё сильнее. В животе неприятно заурчало. Некоторое время назад он вообще не мог подумать, что его сможет потревожить и вырвать из удушающе крепких тисков панической атаки какое-то тупое, примитивно чувство голода. Но, всё же, физиологические потребности оказались сильнее. Пришлось придумывать что-то самостоятельно. Хорошо ещё, что в шкафчике с различными крупами и открытыми незаконченными пачками макарон — коих было немного — завалялась упаковка с лапшой быстрого приготовления. Помешивая разваривающиеся и склеившееся между собой макаронины, Влад отчаянно вёл внутреннюю борьбу со своим мозгом, который каждую секунду напоминал ему о Жене. Зачем, зачем это всё? Почему в тот злосчастный вечер он не мог остаться дома и покурить с Никой на кухне, почему его так поманило выйти на улицу? Почему он забыл отдать зажигалку, почему он вообще сбежал, одурманенный этим необъяснимым, мучительным, раскалённым чувством смущения? Зачем он остался у Жени и согласился прийти на следующий день? И зачем он тогда пришёл? Вся эта донельзя странная череда событий казалась парню некой комедией, которую приготовила надсмехающаяся над ним судьба. По хорошему, сегодняшняя их последняя встреча автоматически становится завершающим актом этого шуточного представления, и Владу предстоит вспоминать этот случай лишь мельком, проходя по подъезду и украдкой смотря на дверь тридцатой квартиры. Но внутренние ощущения, пылающие в глубине тела, говорят об обратном: это только начало. Это никакой ни конец. Это лишь затишье перед бурей. Влад нехотя подносит вилку с намотанной на ней горячей лапшой ко рту. Не лезет. Перед глазами расплывается мираж: то мгновение, когда он заключил Женю в свои объятия, когда почувствовал его горячие слёзы на своём плече, когда он ощущал на себе дрожь чужого тела. Это было чертовски... приятно. Он бы и дальше сидел за столом, оперевшись левой рукой о щёку, как статуя, прокручивал бы в голове по тысячи раз произошедшее между ним и Женей этим вечером и мешал в тарелке лапшу, никак не собираясь её съесть, но ручка входной двери резко дёрнулась вниз. — Да ну, — недовольно, но с толикой облегчения, буркнул себе под нос Влад и поспешил открыть дверь. За порогом стояла Ника: весёлая, с растрёпанными волосами, пахнущая приторными вишнёвыми духами и водкой, то и дело подворачивающая ноги из-за своих ботфорт на высоком каблуке. — Вла-а-дик, — девушка расплылась в глуповатой улыбке. — Извини, что так поздно... Мы с Сёмой за город ездили к Филину, Валету, Лесному... — К кому, блять?! Ника в ответ лишь картинно закатила глаза и, в очередной раз подвернув ногу, кое-как зашла в квартиру, споткнувшись о порог и повиснув у брата на шее. — Ты же говорила, что... — Чш-ш-ш... Ника приложила к его губам указательный палец и, громко рассмеявшись, принялась напевать песню Аллы Пугачёвой, забавно виляя бёдрами: — Позови меня с собо-о-ой! Я приду сквозь злые но-о-очи! Я отправлюсь за тобо-о-ой... — Ты перепила, — строго заявил Влад. Но сестра, пропустив замечание мимо ушей, продолжила свой «сольный концерт»: — ...что бы путь мне ни пророчил! Я приду туда-а-а где ты, нарисуешь в небе со-о-олнц... — Хватит, Вероника! — парень взял девушку за худые плечи, с которых сползла шуба из бардового искусственного меха и встряхнул её, что было силы. — Где ты была? — Фи, какой ты грубый, Владушка... А мы, между прочим-м, — Ника небрежно сбросила с себя шубу и, переступая через лежащую на полу вещь, попыталась снять высокие сапоги, — Порешали одни очень важные вопросики... — Знаю я, что за вопросики, — Влад тяжело вздохнул и помог сестре разуться. — Ну-у, конечно, ты в этом ничегошеньки не понимаешь! Да и я тоже, — она подошла к зеркалу и принялась расстёгивать колье с ярко-красными камнями. — Ника, то, чем занимается Семён, незаконно. Ты сама прекрасно знаешь, если... — Если что?! — Если вас накроют... Ебать, он оружием торгует! Ты серьёзно не понимаешь? Это шутки для тебя?! — Нормально пока всё идёт, — девушка опёрлась спиной о стену и сложила руки на груди. — А кто знает, может и до наркоты дело дойдёт, и тогда вообще... — Заткнись ты! Семёна пока ещё никто не подставил! Мы не ездим к кому попало! У нас есть свои люди, и... — «У нас», — подчеркнул Влад. — Ты тоже в это ввязалась? Ника смерила его холодным взглядом и пошла в ванную, очень медленно, придерживаясь рукой о стену. Было прекрасно видно, что её ноги подрагивают, что им тяжело после такого насыщенного вечера и ночи нести пьяное тело по коридору, но девушка, сохраняя самообладание, шла по-модельному, фелигранно, как кошка, аккуратно ступая по дощатому лакированному полу. Влад сел за стол и принялся есть лапшу. От злости он делал это быстро, чуть не давясь разваренными макаронами. И да, теперь он не думал о Жене. Не мог. Теперь в его сознании тёмными красками сгущались переживания о криминальных «поездочках» Ники и Семёна. За второго он не переживал, а даже был бы рад, если б этот накачанный двухметровый шкаф с ядовито-зелёными глазами и наиужаснейшим характером попал за решётку. Но Ника... Она любит его слишком сильно, и что бы не случилось с её возлюбленным, она всегда встанет на его сторону, разделит наказание на двоих. Но он знает — это точно добром не закончится. Как Ника собирается связывать с этим человеком всю свою дальнейшую жизнь? Как она расскажет об этом родителям? Их отец — строгий пятидесятилетний мужчина советской закалки — уж точно будет против её союза с Семёном, если узнает, чем он занимается на самом деле. К тому времени, как Влад наполовину опустошил тарелку, девушка пришла на кухню. Все элементы её внешнего вида в совокупности собирали забавный образ: отсутствие платья, чёрные капроновые колготки со стрелками, лифчик персикового цвета с кружевами, одна шлейка которого сползала с плеча, волосы, похожие на потемневшие тропические лианы, полусмывшийся вечерний макияж тёмным карандашом, остатки красной помады на губах, растёртой от долгих поцелуев. Девушка налила себе воды и уселась за стол, прямо напротив Влада. Её взгляд пристально следил за каждым движением парня, и даже за пеленой алкогольного опьянения её глаза казались трезвыми, цепкими, невероятно внимательными. Влад не вытерпел и, недовольно посмотрев на сестру исподлобья, прошипел: — Чего тебе? — М-м-м, — пропела она. — Что-то с моим братишкой сегодня не то... — Да что ты прицепилась? Иди проспись, пьяница. — А обзываться, всё-таки некрасиво... Влад вопросительно выгнул бровь. Девушка отхлебнула воды из кружки и продолжила, наклонившись вперёд, поближе к брату: — Я ж вижу, даже пьяная — что-то произошло. Между вами с Женькой. — Да что ты говоришь... В мгновение Вишневскому стало ужасно некомфортно и страшно. В самом деле? Это настолько заметно? Он будто стоит на льдине самоуверенности и покоя, которая с каждой секундой начинает таять всё больше и больше. Пристальный взор сестры точно плавит этот огромный кусок льда, заставляя рассказать правду скорей, иначе придётся утонуть в чёрном и густом океане лжи. — Я знаю тебя уже девятнадцать лет, я по взгляду тебя читаю, как букварь для пиздюков, — тихо сказала она и протёрла пальцем глаз, отчего на щеке осталось грязное пятно. — В ванной комнате на стиралке лежит его майка. Оба-на, а что она тут делает? От это ты мне щ-щ-щас и расскажешь. — Да ты заебала. Ник, пошли спать, — умоляюще сказал Влад. Сам он сильно взволновался; от одного упоминания про Женю в груди что-то начинало горячо болеть, а ладони мигом вспотевали. Парень встал из-за стола и направился к выходу из комнаты, как вдруг сзади его обняли со спины. Ника мимолётно поцеловала брата в плечо и, взяв его за руку, неспеша пошла с ним по коридору в направлении к спальне. Посреди темноты, меж стен, обклеенных нежно-кремовыми обоями с блёклым узором, Владу внезапно захотелось открыться, рассказать всё родному человеку. Он приобнял Нику и только сейчас понял, насколько она хрупка и стройна, насколько он сильно её любит, даже пьяную, вредную, поющую песни Аллы Пугачёвы, пахнущую этими противными духами, со смывшимся неряшливым макияжем. «Всё равно на утро не вспомнит ничего», — облегчённо подумал парень. Мерное тиканье настенных часов, что висят в прихожей, и скрип половиц словно подталкивали его, поддерживали, тихо просили: «Расскажи ей, ну же! Тебе же легче станет». Вдох. Выдох. — Он поцеловал меня. Они зашли в комнату и почти одновременно упали на старый диван, который под весом обоих молодых людей звонко заскрипел, будто ворчливый старик недовольно простонал от боли и принялся бранить сестру и брата за неподобающее грубое обращение. Влад устроился поудобнее, а Ника, повернувшись к нему лицом, сонно прошептала: — Влад, знаешь... Я думаю, что Женя просто влюблён. Не бери в голову. Вишневский почувствовал, как запылали его щёки, а что-то ударило по вискам. Под рёбрами заныло, живот потянуло вниз. За долю секунды в нём успел взорваться вулкан, разыграться гроза, шторм, пойти проливной дождь, а затем снегопад в придачу. Просто влюблён? Что она имеет в виду? Не может же он... Казалось, после такой полученной информации, он и вовсе не будет спать, но, глядя на розоватое лицо сестры, освещённое серебряно-молочным лунным светом, его самого потянуло с царство сновидений, все проблемы и переживания остались позади, они впитались в узоры на кремовых советских обоях и решили не тревожить лишний раз измученного парня. Тяжёлые веки сами собой опустились вниз на уставшие глаза, и обволакивающая темнота забрала Влада прямиком в долгий крепкий сон. *** Он осознаёт во второй раз, что теряет что-то значимое. Что-то новое, ещё не успевшее появиться на свет растворяется в неоновых маслянистых токсинах. Он опять всё испортил. Этим вечером ему показалось, что его тело оживает вновь, что способность любить возродилась, а желание существовать жить отразилось на несколько секунд в осколках забытой надежды. Он опять всё уничтожил. Морозову не хочется ничего. Кроваво-красная органическая субстанция поглощает боль, верно готовясь к самоповреждению. Женя смотрит на свои руки: белее белого широкие полосы протягиваются по коже, идут параллельно тёмно-синих вен, проступающих через призрачно-светлую кожу. Перед ним всё расплывается — слёзы поступают к глазам. Это уже не удивляет, это обыденное. Морозов, как бы он не хотел, не даёт отчёта своим эмоциям. Тело само за себя, сил физически не хватает контролировать все процессы, происходящие в разлагающемся заживо организме. Он, словно находясь в состоянии аффекта, тянется к столу, находит под завалами бумаг и упаковок от таблеток несколько лезвий. Металл обжигает пальцы. По коже идут мурашки. Из затуманенных ненавистью и болью бесчувственных глаз текут слёзы. Как же не хочется этого делать. Ребро лезвия касается руки. Остриё впивается в кожу. — Я не сделаю этого, — Женя зажмуривается и громко всхлипывает. Началось. Он сильно стиснул зубы и, сдерживая в грудной клетке крик, прошептал тихо, словно обращаясь к самому себе так, чтоб ни одна живая или не живая душа не услышала его: — Боже, неужели я никогда не смогу быть счастливым? Он сжимает лезвие в ладони и дышит слишком часто. Голова раскалывается, горит. Навязчивые мысли пожирают изнутри. Морозов опять сожалеет о том, что сделал. Он вспоминает Влада, даже если не хочет. Позавчера он был безмерно счастлив, что встретил его на улице. Один взгляд — сердце пропустило удар. После того, что случилось несколько часов назад, можно позабыть о его лице с мягкими притягательными чертами, о его русых вьющихся волосах, о его пепельно-серых глазах и губах. Женя опять хочет исчезнуть. Ему кажется, что так будет лучше всем. Вечно уставшая и недовольная мать будет точно рада, если её больной сын в один прекрасный день просто испарится в воздухе, и тяжёлая ноша спадёт с её плеч. Но убить себя сил у него нет, хотя страх перед смертью полностью отсутствует. Он закрывает глаза, представляя перед собой Влада. А если бы он не поцеловал его? Может, тогда всё было б по-другому? Может, тогда у него появился бы человек, который мог бы его выслушать, поддержать? Который мог стать смыслом его жалкого существования? А может и... Нет. Он не мог позволить себе о таком думать. Морозов смотрит в темноту и чувствует, что силы и трезвое сознание покидают его с каждой секундой. Он слишком устал. Его опять ждёт беспокойный, прерывистый, тревожный сон.