Январский дождь

Холодная вода сразу привела в чувства. Влад, неприятно поморщившись, понимает — он всё ещё жив, он в трезвом и чистом сознании, он не находится в коматозном состоянии, путешествуя привидением по чертогам своего разума. Стоя в ванной комнате и не спеша умываясь, он старается не смотреть на Женину футболку, что всё ещё лежит на стиральной машинке. Находясь в маленькой комнатке, стены которой полностью состоят из белой керамической плитки, он чувствует себя психбольным. Шизофреником или апатичным придурком, пытавшимся покончить с жизнью. Посмотрев в зеркало, Вишневский очередной раз лишь в этом убедился. Парень рассматривает себя в отражении и отмечает: нос сильно покраснел и зашелушился, после долгого вытирания крови салфетками и пледом, под глазами появились полупрозрачные фиолетовые впадины, которые, как ему казалось, появляются только у одержимых трудоголиков после лет сорока, персиковый оттенок кожи лица поразительно быстро выцвел. Даже ярко-розовые губы его, словно растеряв весь пигмент, теперь выглядят неестественно мертвенно-бледно. Собираясь выходить из ванной, он случайно бросил взгляд на футболку. — Сука, — недовольно прошептал Влад. От понимания того, что всё это подозрительно напоминает инцидент с зажигалкой, у Влада лихорадочно задрожали руки. Он, прикоснувшись к чёрной плотной ткани, вспомнил о вчерашнем вечере и неосознанно поднёс пальцы к губам. «Женя целовал меня». Эта мысль, подобно керосину, разожгла в его теле костёр необъяснимых чувств. Мурашки пробегают по позвоночнику, и Вишневский изо всех сил держится, чтоб не поддаться порочным фантазиям, чтоб не прикрыть глаза от лёгкого наслаждения, чтоб не вспоминать в красках прикосновения Жени, его руки, его губы. — Видел бы ты сейчас себя... — Блять! — Влад вздрогнул и, ухватившись за левую сторону груди, быстро повернул голову в сторону двери. Ника стояла довольная, с хитрой улыбкой, в домашней майке и растянутых розовых шортах. Лицо её выглядело свежим, радостным, сияющим, уж точно не как у человека, который выпил бутылку вина и догнался водкой каких-то жалких восемь часов назад. — Ёб твою мать, Ника! У меня чуть... — он медленно выдохнул, — Чуть сердце не остановилось. Ты в своём уме? — В своём, а в чьём надо? — Ты же спала, как младенец, как ты... Девушка зашла в ванную комнату, и приобняв брата за плечо, весело произнесла: — Времени, что ты провёл за самолюбованием перед зеркалом, мне как раз хватило, чтоб проснуться, переодеться и даже испугать тебя. И да, хочу извиниться, что застала тебя в такой неудачный момент. — В какой момент? — Ты как будто в нирване находился, — Ника усмехнулась, — Стоял в прикрытыми глазами, томно вздыхающий... — Бля, перестань, — Вишневский мотнул головой. Она бросила взгляд на стиральную машинку, и по её глазам можно было догадаться, что она вообще не помнит, что было вчера. Она не помнит того, что рассказывал ей Влад, она даже не понимает, почему Женина футболка находится в их ванной. — Откуда это у тебя? Это же... Влад уже машинально обдумал весь свой рассказ об том, что случилось вчера, и поспешил поведать об этом сестре, как вдруг задумался. А стоит ли ей об этом рассказывать вообще? Ночью ему просто повезло, что Ника была пьяна и на утро ничего не вспомнила. Но сейчас... Его вдруг охватил жгучий страх. Что последует после его откровения? Как она к этому отнесётся? С Киром была совершенно другая история, уже позабытая с годами. В той истории не было даже намёка на любовь, в отличие от нынешней, в той было лишь насилие и мерзкая болезнь. И как бы ему не хотелось этого признавать, но больше всего он боится насмешек сестры. Он уже успел представить, как Ника весь день подшучивает над ним, чуть ли не ведя его с Женей под венец. Она, хоть и является для Влада самым близким человеком, знающим его как никто другой, иногда ведёт себя неподобающим образом. — Ты чего застыл? Будешь объясняться? — перебила ход его мыслей Ника. — Женя дал мне футболку вчера просто потому, что у него в комнате жарко было. Я бы расплавился в свитере, честно... — А-а, да, но ты же мне ещё что-то говорил, — девушка поморщилась и приложила руку ко лбу в попытках вспомнить. — Нет, — быстро перебил парень. Она непонимающе уставилась на него. — Я точно что-то помню... — А помнишь ли ты, как ты пела Аллу Пугачёву в пьяном угаре, вися у меня на шее? Ника непонимающе уставилась на брата, но через долю секунды до неё, видимо, дошло осознание, и она, отойдя от Влада и оперевшись одной рукой о раковину, горячо вздохнула: — Боже, неужели мне вчера было настолько хорошо, что я вела себя настолько плохо? — Есть такое. — Я не наговорила вчера глупостей? Владик, прости меня, пожалуйста, если я... — Всё было нормально... — А по твоему лицу и не скажешь, — девушка уставилась на брата, и Влад заметил, что в её взгляде отсутствует та самая язвительная шутливость. — Ладно, я умоюсь сейчас, а ты иди на кухню, позавтракаем. Вишневский, пожираемый липким чувством страха, последовал указанию сестры и отправился на кухню. Сев за стол, он взялся за голову и судорожно выдохнул. «Она догадается, она вспомнит», — тревожно звенело в висках. Хотелось оставить эту тайну в себе, не раскрывая её никому, не выпуская эту грязь наружу. Хотелось растоптать эту ошибку и похоронить глубоко внутри. Хотелось вернуть время назад, чтоб в тот злополучный вечер остаться с Никой на кухне, спокойно покурить с ней, глядя в окно и болтая обо всём и ни о чём одновременно. А сможет ли он держаться и молчать, заточив себя в стальную клетку? Ему нужно молчать. Но, что сделано, того не вернуть, и Владу самому предстоит разбираться во всём случившемся. Но сказать, что увидеться ещё раз с Женей ему не хочется нельзя. Он хотел встречи. Словно наркоман, нуждающийся в маленьком пакетике белого порошка или человек с тревожным расстройством, которому необходима доза транквилизаторов. Он опять пришёл к умозаключению, что выбросить парня из головы — его образ, голос, прикосновения — будет тяжело и даже невозможно. Но он будет стараться изо всех сил. Он обещает себе. Влада в реальность вернул зевок Ники, который грохотом раздался среди затяжной тишины. — Я нам блины на завтрак приготовлю, — зайдя на кухню, девушка сладко потянулась и перевела взгляд на брата, — Специально ради тебя сыпану пять килограммов сахара в тесто, чтоб глюкоза все сосуды забила. Может, тогда у тебя настроение хоть какое-то появится? Вишневский не хотел говорить. Боялся. Даже смотреть на сестру было страшно, ведь он чувствовал свою уязвимость. Казалось, Ника, только взглянув в его глаза, сразу догадается в чём дело. Она прочитает по узору его радужки всё: его мысли, буквально заглянет в прошлое, и, словно переместившись прямиком в Женину комнату и побывав там именно в ту минуту, будет весь день нависать над его мнимым спокойствием, как грозовые облака над морем. — Я серьёзно, мне не нравится твоё состояние. Лезвие дотронулось до кожи. — Влад, опять начинаешь? Скажи честно, тебя накрывает что ли? Мне снова придётся тебя успокаивать, как вчера? Холодное металлическое остриё ковыряет рану, пробует на вкус взмокшую от пота кожу. «Блять, да не нужны мне твои подачки. Перестань. Замолчи». — Даже разговаривать со мной не будешь? — Ника села за стол и впилась взглядом в брата. Её голос дрогнул, но никак не разобрать: из-за злости или волнения, из-за ненависти или искреннего беспокойства? Первый порез. В ране, представляющей собой небольшую царапину, забурлила кровь. Терпи. Обжигающая ярко-красная жидкость коснулась кожи. Артериальная. Течёт наискосок, криво. Ну и уродство. — Ты вспоминаешь Кира? Хватит. Он уехал, даже ничего не сказав тебе. Бросил, а перед этим влюбив в себя, разыграв ванильную сказку. Вот только она растаяла, как будто и не было её. Очнись, Влад. Ковыряется в гнилом мясе. Оно уже не кровоточит. Гниёт, да и только. Наружу полилась кровь вперемешку с чёрной слизью. Надо остановить это. Как можно скорее. — Нет. Не из-за Кира, — сухо сказал Влад. — А тогда из-за... — она в недоумении уставилась на парня, — Из-за кого? Только не говори, что... Лезвие полностью вошло в тело. Адская боль разнеслась по организму. Ещё слово, и... — Из-за Жени? — её голос прозвучал очень тихо, а в горле застряли нотки удивления и страха вместе с жутким осознанием. Металлический осколок резко вырвали из измученного тела. Сквозь рваную жуткую рану прекрасно видна плоть, повреждённые сухожилия, белеющая в венозной тёмно-бордовой крови кость. Молчать больше нет сил. Здесь и сейчас. Но он обещал себе. Он обещал. — Да! Из-за него, блять! Механизм, покрывшийся электрохимической коррозией, сейчас на пределе. Один лишний вздох — он разлетится вдребезги на такие же жалкие ржавые куски. — Я не хотел говорить тебе. Я боялся. Ника встала из-за стола. В это мгновение она походит на мудрую богиню, снизошедшую с небес, которая выслушивает мольбы своего подданного. В её глазах отражаются костры. Но нет в этом огне опасности, грубости, чего-то язвительного. Бирюза в благородных глазах горит мягким огнём. Страх пропал. Теперь лишь серебряные тучи за окном и облегчение, отбивающее благодарственную песню в такт сердцу. — Кажется, теперь я понимаю, что ты мне вчера говорил, — девушка облегчённо вздохнула. Она протянула руку и ласково дотронулась до волнистых русых волос Влада. Играя пальцами меж прядей, она продолжила: — Солнце, ты можешь мне довериться. Ты доверился мне пьяной, неужто я не заслуживаю твоей правды, находясь в трезвом состоянии? Кровотечение остановлено. — Конечно заслуживаешь, но ты же знаешь... Знаешь, что мне тяжело. — Знаю, — она провела рукой ниже и дотронулась до его щеки, — На то я и твоя сестра. Её медовый голос отразился звучным аккордом в сбивчивом негармоничном этюде его мыслей. Всё сразу же встало на свои места. Он глубоко вдохнул и сказал, поддавшись мимолётному умиротворению: — Женя поцеловал меня. В груди что-то неприятно пульсирует. Нет, это не сердце. Это мерзкий ком отвращения. Отвращения к самому себе. «Я совсем не хотел этого». Начинает тошнить. Влад пытается не смотреть на Нику. Он пытается не смотреть ни на что. Хочется вырвать глаза. «Не хотел». Девушка отошла от стола и, отвернувшись, тихо, почти незаметно проговорила, словно подметив это явление, как чудаковатое слово в книге: — Влюбляешься, братик. По тебе видно, — она горестно вздохнула, — А Женя, видимо, в тебя уже. Нежеланная и, как казалось, такая страшная правда вот так вот, без всяческих витиеватых, запутанных подводок вскрылась перед ним. Прямо сейчас ему грубо и донельзя трезво констатировали факт, с которым ему надо будет жить, вернее, учиться жить по-новому. Теперь железобетонный настрой его куда-то исчез, а внутри осталась лишь мертвенная пустота, столь глубокая и неизвестная, что, кажется просунь туда руку — моментально втянет в бесконечные коридоры, по которому с неимоверной скоростью проносятся глупые, абсурдны мысли наряду с такими же странными и необъяснимыми чувствами. По правде говоря, Влад и сам понятия не имеет, что блуждает в его внутренних коридорах. Он думал, что после пережитого, эти коридоры будут заперты на веки вечные, что крепкие дубовые двери запылятся, а в петли забьётся липкая паутина. Как бы не так. Ника готовит блины и, вроде бы, не собирается добавлять туда пять килограммов сахара. Она уже успела приготовить тесто, открыть настежь окно, выпуская в душную комнату, больше походившую на печь для сжигания людей или кровавую баню, тягучий морозный воздух, который ни разу за сегодняшнее утро не успели прогреть солнечные лучи восходящего солнца. Пасмурно. Прямо как в голове у Влада. Хотя, по сравнению с его головой, забитой невразумительными фантазиями и туманными размышлениями, погода на улице кажется ясной; тёмно-серые ватные облака походят на чистый лист бумаги, в то время как сознание парня можно представить в виде исписанной страницы старинного блокнота, по которой растекаются чернильные густые кляксы вперемешку со словами, нелепыми рисунками и закрученными узорами. Когда Ника поставила перед ним на стол тарелку с пятью румяными блинами, он опомнился, по ощущениям его как будто вырвали из продолжительного тревожного сна методом выливания ведра ледяной воды на голову. Словно находясь под действием психоактивных веществ, он машинально, как робот, принялся уплетать еду, даже не поблагодарив сестру за старания: — Не узнаю тебя, — грустно проронила девушка, — И даже без сгущёнки? — Ну давай сгущёнку, что ли... Вместе со сладкой пищей в организм вернулось желание жить. Влад даже уловил потоки пополняющейся энергии и хорошего настроения, отчего захотелось говорить-говорить-говорить искренне, любя. Ника, словно прочитав его мысли, начала разговор, заметно подбодрившись, когда увидела, что настроения брата хоть немного улучшилось: — Так-с, мой печальный заяц, кто-то вчера что-то говорил про Новый год? А точнее про приглашение родителей на праздник? — Да-да, точно... Сама, понимаешь, что будет некрасиво, если ничего им не сказать. Тем более, — он подождал, пока горячий кусок блина пройдёт через горло прямиком в желудок, — Мы несколько месяцев не виделись. Последний раз встречались в ещё в августе, когда с Троицкими на речку ездили. — Ага... — она задумчиво ковырялась вилкой в остатках блинов, — Всё-таки родные люди... Какими бы они не были. В общем, ты доедай давай, а я им звонить побегу. — Прямо сейчас? Девушка, решительности и храбрости у которой в крови было куда больше, чем эритроцитов и лейкоцитов вместе взятых, уже вышла из кухни, даже не услышав вопроса. Теперь парень остался один на один со своими размышлениями. Опять. Чтоб не поддаваться печальному потоку мыслей, он заставлял себя есть блины, залевая их приторной варёной сгущёнкой, и выбрасывать из головы, полностью уничтожать любые воспоминания, связанные с Женей. Сейчас он думает только о родителях, о предстоящей встрече, о празднике. В воображении повсюду летают фантики, конфети, снежинки в ошеломительно быстром танце, и где-то, в совершенно отдалённых и самых потаённых уголках головы, проявляется образ худощавого длинноволосого парня. Образ пахнет сигаретами и печалью, лекарствами и железным ароматом крови. И даже через ванильную пелену, создаваемую дуэтом сгущённого молока и новоиспечённых блинчиков, в носу слышен тот самый запах. Запретный, но полюбившийся и осевший на стенках черепной коробки. *** Вечер, оседающий багряным закатом на отклеивающихся обоях небольшой комнатки. Пряный аромат солнца и молчание. Ника застёгивает последнюю пуговицу клетчатой тёплой рубашки, рассматривая своё отражение в зеркало, и время от времени недовольно поглядывает на Влада, который молча лежит в позе эмбриона на диване и рассматривает закрученные узоры на ковре. «Прям как в детстве», — усмехается про себя девушка, вспоминая бессонные тёплые августовские ночи у бабушки в деревне, когда они с братом, как загипнотизированные, так же пялились в висящие на стенах ковры и пытались понять, что же на них изображено. Среди бордовых, чёрных, зелёных, жёлтых закорючек и цветов иногда проглядывались нелепые рожицы, а не полноценная картина со своим необычайным сюжетом. Последний раз бросив взгляд на парня и кротко вздохнув, она вышла из комнаты и направилась в ванную, чтоб забрать оттуда Женину футболку. Девушка решила самостоятельно отдать парню его вещь. Но не совесть заставила её отправиться в такое увлекательное путешествие на первый этаж, а интерес. Она желала сама разузнать всё, что произошло между Женей и Владом. Её серьёзный настрой ощущался смесью запаха алкоголя и ядрёными духами, полфлакона которых Ника точно вылила на себя, чтоб от неё не несло перегаром за три километра. Конечно, всё и так, без лишних рассказов, выстраивалось в её голове. Она сердцем чувствовала, что между ними обоими что-то происходит. Она относилась к этому спокойно, приемлемо, в отличие от родителей и общества, которые и представляли опасность, а первые — наибольшую. Если от незнакомцев что-то ещё и можно скрыть, сохраняя в холодной голове силу самообладания, то перед семьёй — практически невозможно. Нервно закусив губу, Ника продолжила спускаться по лестнице вниз, опираясь о стену. По правде говоря, ей было тоже тяжело, как и брату. Она знала, что является для него опорой, каменной стеной, за которую, в случае чего, можно спрятаться и перевести дух. Она — антидепрессант, без которого жизнь Влада превратилась бы в нескончаемую апатию, в абсолютный и всепоглощающий мрак, в колючую проволоку, перетягивающую горло и впивающуюся в мягкую кожу. Она принимала это, осознавала всю ответственность. Еле поспевая за безумной каруселью мыслей, она и не заметила, как дошла до нужного этажа. Перед тем, как постучать в дверь, она ещё раз убедилась в верности и исполнительности своих расчётов; сегодня двадцать второе декабря, 19:47, пятница, мать Жени уходит на ночную смену ровно в восемь часов, а, значит, ей нужно продержаться один на один с Ангелиной Ивановной всего лишь тринадцать минут, а потом, когда в квартире останутся только она и Морозов, и никто не сможет послушать их разговор, приступит к реализации своей идеи, к самому настоящему допросу. Она постучала, перед этим по-деловому поправив волосы. На пороге стояла Ангелина Ивановна — низкая светловолосая женщина в фиолетовом свитере и джинсах — и недовольно собирала короткие волосы в пучок. Но, увидев Нику, она тут же смягчилась в лице и даже отложила на полку расчёску с резинкой. — Добрый вечер, Ангелина Ивановна, — фальшиво улыбнулась Ника. — Здравствуй, моя дорогая, — залепетала в ответ она, — Зачем пришла? — Да вот сыну Вашему футболку отдать, я к нему вчера заходила, он дал переодеться, а я вернуть забыла. Ну, дурочка. Женщина звонко хихикнула, а Ника продолжила: — Да и встретиться с Вами захотелось, выпить чаю, поговорить... — Ой, Никуша, мне ж на смену совсем скоро... Минуток десять только посидеть сможем, что ж ты раньше не пришла? — она горько вздохнула, — Ладно, заходи давай. Как только девушка переступила порог и оказалась в небольшой прихожей, Ангелина Ивановна незаметно изъяла из её рук футболку сына и прошла к нему в комнату. — Женя, забери свою футболку, — наклонилась вперёд, видимо, бросая вещь на кровать. — Кто... Кто пришёл? — взволнованный голос Морозова еле-еле донёсся до ушей. — Ника, а кто должен быть? — грубо спросила женщина. Тишина. «Подумал, наверное, что Влад», — пронеслось в голове у Вишневской. После этой мысли уныние и отвращение к Ангелине Ивановне наполнили всё её тело, каждую клеточку, каждый маленький лиловый капилляр. Десять минут. На кухне Ангелина Ивановна расспрашивала Нику про их отношения с Семёном, около двадцати раз успела расхвалить её кавалера и порадоваться за них, узнавала про Влада, про его самочувствие, про учёбу в институте, узнала, что они приглашают родителей на Новый год и тому подобное. Было ужасно скучно, время тянулось невыносимо медленно, почти стояло на месте, и Ника буквально сходила с ума в этой маленькой душной кухоньке. Но, когда Женина мать взглянула на настенные часы и тревожно ахнула, то облегчение, словно одеяло, накрыло Нику с головой. — Вероничка, девочка моя, мы с тобой совсем заболтались, мне на работу пора, — бормотала себе под нос Ангелина Ивановна. Проводив женщину до дверей и получив ключ от входной двери с просьбой «закрыть, когда будешь уходить, и положить под коврик», Ника облегчённо выдохнула и подошла к Жениной комнате, аккуратно постучавшись. — Жень, я зайду? — Ага. Девушка села на кровать рядом с Морозовым. Атмосфера идеально подходила для душевных разговоров: полумрак, царивший в комнате, придавал ощущение уюта, приятный запах дорогих лекарств щекотал в носу. — В общем, я сюда не только из-за футболки пришла. Послушай... Парень что-то рисовал в блокноте, обрывистыми движениями штрихуя получившийся набросок. Ника засмотрелась на выведенные карандашом черепа и слегка испугалась от неожиданности, когда услышала над ухом прокуренный низкий голос. — Почему Влад не пришёл? Её и без того истерзанное сердце пронзил первый осколок. — Плохо себя чувствует. — Сука-а... — он отложил блокнот и протёр дрожащей рукой глаза, — Из-за меня. Всё из-за меня. Морозов посмотрел на Нику. В его глазах погас последний луч радости, синеющие вены на руках, вероятно, опустошены, крови там нет, тело — истощённый алебастрово-белый сосуд — наполнен лишь солёными мутными слезами. А покрасневшие глаза, напротив, кажется, сейчас заплачут густой бордовой кровью. За окном дико завыл ветер. Женя спросил, нервно доставая из кармана штанов пачку сигарет и ту самую зажигалку: — Ты знаешь про поцелуй? — Знаю, — сухо отозвалась Ника, — Поэтому к тебе и пришла. Скажи мне: ты его любишь? У самой невероятно быстро бьётся сердце, от волнения ужасно захотелось курить. «Ты сама захотела разобраться», — мысленно прокручивает в голове девушка, — «Тебе это надо. Ты должна им помочь. Ты справишься». — Мне кажется, — парень, будто прочитав мысли Вишневской, протянул ей сигарету и зажигалку, — люблю. На самом деле. Люблю. Он глубоко затянулся. Пепел падает прямиком на ноги, на плед, некоторые тёмно-серые частички слетают на пол. — Я очень хочу его увидеть. — Жень, возможно, всё было бы куда проще, — она выпустила из лёгких никотиновый дым и села поудобнее, скрестив ноги, — Если бы Владу не повстречался на пути один человек. Долго рассказывать, но это сильно травмировало его. Поэтому... — Поэтому я могу забыть его... — Перестань ты, — она, вспылив, хлопнула себя по ляжке, отчего парень испуганно вздрогнул, — Я всё улажу. Тем более, Влад также нуждается в тебе. Обещаю, я поговорю с ним. — Нуждается во мне? — Морозов непонимающе уставился на подругу. Ника заметила невидимый, еле уловимые отклик надежды в его образе. Немного радости на миг отразилось от его силуэта, чётко прорисовывающегося на фоне окна и ультрамаринового неба. — Да, Жень, точно нуждается... Последующий час напоминал побочный эффект пятидневной бессонницы: бессвязные разговоры, прикрывающие отягощающее разум осмысление, которое не давало покоя обоим. Ника скрывала за широкой улыбкой, на которой всё ещё остались следы алой помады, ежесекундное пылающее волнение за Влада. Ударная доза паники была введена ей под кожу ещё около пяти лет назад. Четыре с половиной года назад она поняла, что не в каждом человеке есть солнце, звёзды, планеты. В некоторых личностях мастерски скрываются метеоритные дожди, способные уничтожать вдребезги жизнь на других космических объектах. С тех пор она не любила космос. С тех пор она стала самым настоящим защитником, межгалактическим воином, который каждое мгновение своего существования обязан хранить родную комету. Астрономия — безумно красивая проекция на человечество, если не углубляться в изучение, а плавать на поверхности, как глупая, обделённая разумом бактерия. Но стоит лишь опуститься на мелководье — откроются новые ужасающие подробности, о которых хотелось бы и не знать никогда в жизни. Но Ника, всё же, никак не могла опередить, на какой астрономический объект схож Морозов. Какое же оно небесное тело? Наверное, он — тёмная туманность, которая лишь поглощает видимый свет, без способности отражать его. Когда уже сонливость пробилась сквозь звёздные скопления и планеты, Вишневская попрощалась, обняла Женю и, подходя к двери, неожиданно и как бы случайно бросает, стоя к другу вполоборота: — Женя... Твои чувства могут быть взаимны. Мимолётное мгновение пронзил разряд электрического тока. Необъяснимое облегчение наполнило её душу. Эта фраза должна была прозвучать в сегодняшний вечер. Где-то с неба упала звезда, которая обязательно исполнит одно заветное желание. Ника выходит из квартиры, не забывая закрыть дверь и положить ключ под чёрный небольшой коврик, как просила Ангелина Ивановна, и не спеша поднимается по ступенькам вверх. Она недовольно смотрит на сломанный лифт и подмечает, что на утро она всенепременно позвонит специалисту по ремонту лифтов, потому как её суставы точно не выдержат постоянных подъёмов на седьмой этаж и не менее утомительных спусков на первый. Девушка приходит домой и, вдыхая привычный мятный запах, смешанный с почти выветревшимися вишнёвыми духами и ароматом сгущёнки, всеми силами разъедает тревожный осадок, полностью заполнивший её нутро. Она проходит в комнату и видит спящего Влада, который, как уличный беззащитный котёнок, сжался и уткнулся носом в висящий на стене пёстрый ковёр. — Ещё и десяти даже нет, а уже уснул, — ласково шепчет Ника, наклонившись над диваном и поглаживая брата по голове. Ей тоже нужно спать, но голова, будто налитая свинцом, в первую очередь нуждается в перезагрузке, свежем воздухе и одиночестве. Она идёт на кухню, берёт собачку-пепельницу, замечает, что на розовой фарфоровой поверхности появился небольшой скол. Находит завалявшуюся пачку сигарет. Капсула с ароматизатором лесных ягод и ментола. Открывает окно, садится на подоконник, не боясь упасть и разбиться о кристаллические снежные горы. Сегодня Ника много думает. Много переживает. И точно ни о чём не жалеет. Ледяной ветер уносит сигаретный дым в небытие, оставляя в окружении девушки только её мысли и умиротворяющую морозную свежесть. «Я всё улажу». Бросает догорающий бычок вниз, провожая его насмешливым взглядом. «Я помогу».