Январский дождь

Несколько дней пролетели головокружительно быстро: они растворились в будничной рутине незаметно, как растворяются железные опилки в соляной кислоте. Влад успел отдохнуть от душевных переживаний, неожиданно для себя научился контролировать поток мыслей, ставить перед безумным цунами воспоминаний бетонную крепкую плотину, которая не позволяла диким волнам снести каркас выстроенной внутри безмятежности. Парень думал лишь о празднике и предстоящей встрече с родителями, о ночных разговорах с Никой за чашкой чая и тридцатиградусном морозе, про который без умолку трещали синоптики. Очень странно: он никогда не смотрел прогнозы погоды до этого. Он набивал голову совершенной дрянью, часами напролёт уткнувшись носом в разбитый экран своего телефона. Его разум можно было сравнить с плюшевой игрушкой, мягкие внутренности которой были сурово вырваны, а бесполезная оболочка осталась лежать где-то неподалёку, в грязной куче таких же выпотрошенных игрушечных зверей. Порой Влад ловил на себе жалостливые взгляды сестры, которая наверняка разделяла с братом тревожное состояние души. Оба пытались выдавливать из себя улыбку, разбавлять тишину разговорами, не имеющими никакой смысловой нагрузки. Однажды Ника спросила, какое бы одно блюдо он выбрал, если до конца жизни питаться можно будет только им. Какая глупость. — Не могу выбрать между маминой запеканкой и твоими сладкими-пресладкими блинами, — слишком серьёзно и вдумчиво отвечал Вишневский. Ника тепло улыбалась и в тот момент походила на самую настоящую кошку; лащилась и благодарила за очередную похвалу своих кулинарных способностей. Пару вечеров подряд они проводили за просмотром фильмов. Влад в те дни смотрел исключительно триллеры и ужастики с кучей расчленёнки и незамысловатым сюжетом. Нелепые комедии из начала нулевых, романтика, дешёвые драмы, — ничего из этого не привлекало его внимания, а даже наоборот, вызывало отвращение, рвотные позывы глубоко внутри, в самой сердцевине его нутра. Признавать это было очень не приятно, но абсолютная концентрация внимания на чужих страданиях, даже на самых глупых и не качественно снятых, стало лучшим утешением для его души. Ему и вправду было хорошо от осознания, что теперь в его мыслях витают кишки и чьи-то отрубленные конечности, а не Женя с его бледным лицом, очертания которого еле-еле прорисовывались меж закрученными лентами сигаретного дыма и вечерней полутьмы. — И нравится тебе эту жуть смотреть? — спрашивала девушка, прожёвывая кусок остывшей пиццы и не отрываясь смотря на экран, где крупным планом было показано окровавленное лицо кричащей в предсмертной агонии девушки. — В последняя время что-то тянет на такое... Ника изучающе глянула на брата и, нервно выдохнув, чуть слышно прошептала: — Мерзость. Они дошли до седьмой части серии фильмов «Пила». Но больше Ника не хотела смотреть фильмы. А Влад и не уговаривал сестру. Они всё продолжали лепетать о бессмыслице. Они продолжали пялиться друг на друга стеклянными глазами и переводить тему разговора на совершенный бред, если диалог заходил не туда, куда следовало. Оба боялись притронуться к пульсирующей ране, которая только-только начала затягиваться. В один особенно морозный день Нике пришлось выйти на работу. Её напарница — светловолосая пышная девушка Наташа, обладательница целой коллекции пластмассовых разноцветных бус и покладистого характера, — попросила Вишневскую подменить её. Ника работала медсестрой в ближайшей поликлинике; белые халаты, тошнотворный запах медицинского спирта, звон колб в процедурных кабинетах, — всё это в совокупности представляло собой до боли ненавистную гремучую смесь, за месяц выдержки в которой выплачивалось около тридцати тысяч рублей. Выцепить пару недель отпуска стоило ей добротного пучка испорченных нервов, так что опять возвращаться в это злополучное место ей никак не хотелось. Но отказать было нельзя, попросту некрасиво. Девушка занырнула в куртку, укуталась шарфом и, поставив одну из песен группы «Макулатура» на полную громкость в наушниках, выскользнула из квартиры. Впервые за несколько дней Влад остался в полном одиночестве. Он провёл взглядом уходящую из дома сестру, чья фигура быстро утонула во всепоглощающей тьме подъезда. Он подошёл к двери и, несколько раз прокрутив металлическую задвижку, ощутил тревогу, обрушившуюся на него неожиданно, как снег на голову. Он не двинулся с места. Перед глазами стоп-кадрами мелькали Жениными руки, губы, ледяные глаза, мраморная кожа, тонкие фиолетовые сосуды на веках. Он останавливал себя всё это время. Он остановит и сейчас. Он останется дома и будет курить на кухне, рассматривая картинку с гнилыми зубами на пачке сигарет. Любимый пародонтоз, любимый и родной «кэмел» с малиновой капсулой. У Влада дрожат руки, они словно наливаются калёным железом, они тяжелы и склонны к злодеяниям. Сигареты теряются одна за одной в густой пыли рассуждений, мыслей, тягучих догадок, сопоставлений фактов. Вишневский пытается разобраться в себе, проводя самые настоящие археологические раскопки в своей голове, оставляя под корой больших полушарий пепел. Он понимает, что ненавидит малиновые капсулы. Он понимает, что ненавидит курить. Эта привычка засела в нём слишком давно, слишком глубоко, слишком надолго. Навсегда, наверное. Вишневский курил с четырнадцати лет. Друзья приучили его к капсулам, к разнообразию вкусов. К тончайшим сигаретам, дым которых напоминал сахарные облака, в ягодно-фруктовом пару которого витали частицы чего-то беззаботного. Но именно Кир заставил курить его «Парламент». От таких крепких сигарет кружилась голова, он ощущал эту язвенную передозировку никотином. Кир любил смотреть, как курит Влад. Влад любил смотреть на Кира. Однажды, когда в очередной раз Вишневский задыхался ядовитым дымом, старательно скрывая это, Кир попросил затушить об него сигарету. Отчётливо вспомнились нервные вздохи, одновременно переполненные диким удовлетворением, закатывающиеся глаза, запах жжёной кожи, забирающийся в ноздри, и страх. Тогда внутри у Влада наверняка что-то сломалось. Тогда он увидел Кира настоящего. У Кира была бледная кожа, голубые волосы до плеч, испорченные дешёвым осветлителем, хроническая бессонница и наркозависимость. У Кира разрушался мозг; он распадался на розовые частички и выходил с надрывистым кашлем, вперемешку с кровью. Влада тошнит то ли от никотина, приправленного химозной малиной, то ли от тяготящих воспоминаний. На разбитом экране телефона показывает 12:06. Впереди ещё целый день одиночества. Внезапно мобильное устройство завибрировало, отчего Влад вздрогнул и, присмотревшись к высветившейся надписи «НикА-клубникА», провёл пальцем по экрану, принимая вызов. — Чего тебе? — недовольно спросил парень, прижимая телефон к уху. — Привет, сходи сейчас в магазин и купи... — послышались помехи, связь была ни к чёрту из-за испортившейся погоды. — Что? — Да твою мать! Купи пачку спагетти, сыр какой-нибудь, соус... В общем, я нам сегодня отменный ужин сварганю. Деньги возьми в тумбочке. Влад многозначительно промолчал, утрамбовывая в голове полученную информацию. — Эй, ты хоть запомнил? А, и сигарет прикупи, что подороже... Вроде точно всё. Сдачу можешь себе оставить. Бывай, родной! «Бывай, родной». Раньше она никогда так не говорила. Влад понимает, что Ника перенимает привычки Семёна, подхватывает его манеру речи, этот бандитский жаргон. Они любят друг друга, они сближаются. Противно. Влад застёгивает куртку и в радостном предвкушении думает, что будет делать со сдачей от пятитысячной купюры, найденной в выдвижном ящике. Радость. Эмоции. Ему этого так не хватало. Влад последние дни походил на труп, на безвольный кусок мяса, пропитанный масляной вязкой бессмысленностью, который только и делал, что медленно растворялся под действием ферментов на маленькие частички. Эти дни он мог спокойно вычеркнуть из жизни. Но сегодня он нашёл силы и повод выйти из дома. Приятно. Мысль о том, что, спускаясь по лестнице вниз, он даже не взглянул на Женину дверь, услаждала его. Насколько же ему хотелось избавиться от этого мерзкого зародыша, от этого ростка, что скоро пустит корни в его подсознание, подселит подлинное чувство влюблённости в его голову. Этого никак нельзя было допустить. На улице было ветрено, на лицо налетали льдинки (это нельзя было назвать полноценным снежинками, это было что-то убогое, неправильное, колкое, незавершённое, словно только выбравшееся из операционного зала), они впивались в кожу и волосы, будто охотились, нападали. Влад накинул капюшон на голову и поспешил к магазину. Он шёл и тупо смотрел на заснеженную дорогу под ногами, вспоминая, как три дня назад пробирался сквозь метель за злополучными бутылками пива для себя и Жени. Тогда он не задумывался о ростке. Тогда он не задумывался ни о чём. Ему стало горько и по-настоящему больно где-то там, глубоко внутри, за самим сердцем. Вишневский поднял голову и впился взглядом в белое небо, такое безжизненное и искусственное. Возможно, он пытался успокоить себя, чувствуя, как глаза слегка взмокли, возможно, он желал найти ответы на вопросы, что встали лезвиями поперёк горла. Небо молчало, лишь бросая горсти ледяных осколков ему в лицо. Влад пошёл иной дорогой, более длинной, проходящий через старенький сквер с гипсовой статуей неизвестной женщины в центре. Порой он вспоминал, как прогуливался по улице с бабушкой, как они заходили в этот небольшой, обсаженный клёнами, парк, как сидели на лавочках и болтали обо всём; чаще, конечно, обсуждая просмотренные маленьким Владом мультики и вкусы мороженого, которые ему так хотелось бы попробовать. Как только Вишневский ступил ногой на выложенный камнями тротуар, в его голове пронеслось множество воспоминаний. Ностальгия обволокла всё его тело, проникла внутрь, пронеслась вдоль костей и меж ветвящихся капилляров. Старые друзья и их безликие образы, мыльные пузыри, разбитые колени. Эхо радости отражается от ледяной корки снега, от сутулых спин прохожих, от неба и его хлопковых облаков со рваными краями. Он помнил путь наизусть, ноги сами несли его прямиком в глубь сквера. Он рассматривал прохожих, и все лица, отчего-то, казались ему такими родными, такими знакомыми, словно он может подойти к любому человеку, будь то торопящийся куда-то мужчина или закутанная в тёплый платок бабушка с тростью, и быстро отчеканить всю его биографию. Одна девушка привлекла его внимание. Она неторопливо шла навстречу, пиная валяющиеся на дороге молочные комья грязи. Её ярко-малиновые волосы рябью плясали перед глазами, так контрастировали они меж белеющих сугробов снега и голых деревьев с изломанными кривыми стволами, что не заметить её было просто невозможно. А что, если прямо сейчас таким же неестественным румянцем пылают чьи-то щёки, что, если такая же густая малиновая кровь бурлит, тянется по напряжённым капиллярам? А что, если прицел патологоанатомического глаза видит ту же розовую мякоть внутри некогда живого тела? Яркую. Влад рад, что скальпель по природе своей сможет пробраться лишь в мышечные волокна, но никогда не проникнет вглубь. Девушка бросила на Влада мимолетный, но внимательный взгляд, и прошла мимо. Она словно прочитала его мысли. Она поняла его. У неё внутри такая же мякость. Тайны. Вишневский подловил себя на мысли, что ему очень бы хотелось заговорить с ней. Это всё от одиночества. Ему катастрофически не хватало общения. Да, он проводил много времени с сестрой, которая взяла отпуск, но это было... совсем не то. Не то, что с Женей. *** Он прошёл сквер, даже не удосужившись взглянуть на статую, которая когда-то приманивала его юный взгляд, заинтересовывала своей позой и плавно выточенной гипсовой фигурой. Время пролетало незаметно, оно растворялось, словно пар на морозе, быстро, крайне быстро. Пакет хрустел, слякоть под ногами чавкала, как изнемождённое от ударов стальным кастетом лицо. Как каша. Малиновая. Пара смятых купюр — немаленькая сдача — шуршали в кармане, скитались из одного края в другой, обретая на поверхности своей ещё больше и больше складок, заломов. Морщин. Впереди показались дома. Четырнадцатый. Пятнадцатый. Шестнадцатый... Она. Та девушка. Глаза, обрамлённые тёмно-коричневыми тенями, впились во Влада. Они прокололи его насквозь, нити густо накрашенных ресниц хитро обвились вокруг костей, а розовые локоны потянули замёзшую тушу на себя, как лапы кровожадного хищника. Парень, как заколдованный, идёт под прицелом пленительных глаз. Он — мишень. Влад подходит к девушке неспешно, бросая на неё случайные взгляды. Собираясь выскользнуть из малинового капкана и пройти мимо, он вдруг слышит неуверенное: — Вишневский? Он оборачивается. — Знакомы? — Да... А точнее, — голос девушки дрогнул, — были. Отражение. Эхо радости. Снежинка упала на его щёку. Две. Три. Они растаяли на тёплой коже и просочились внутрь, за секунду добравшись до мозга. «Кто она?» — Ты вспомни, как приезжал сюда летом. Давно это было. Мы дружили. «Я помню её?» — Я Злата. Из четырнадацатого дома. Он помнит её. Сами по себе вспомнились яблочные вечера за игрой на старом фортепиано, настольные игры и разбросанные фишки, качели... Детство. Влад и Злата. Вечера были яблочными оттого, что в квартире Златиной бабушки всегда пахло шарлоткой. У маленького Влада был выбор между ею и овсяным печеньем. Сейчас у него выбор между прахом и банкой таблеток хлорки. — Ты изменился, — клубочки пара вывылились из рта и запутались в волосах. Она подошла ближе и указала себе на щёку, — а бермудский треугольник всё ещё остался. Улыбка. Злата всё время видела на его щеке треугольник из родинок. Оказывается, бермудский. Оказывается, он всё ещё остался. Отпечаток. Раньше она колола ему щёку своим пальцем с погрызенными ногтями, сейчас боится прикоснуться. Вишневский понимает, что эта встреча не случайна. Судьба пытается подыскать замену. Она хочет вставить ещё один туз в разваливающийся карточный домик. — Напомни квартиру бабушки, — неожиданно для себя просит Влад. — Девятая. Ты, кстати, вспомнил про фортепиано? — Старое, чёрное... Конечно. Оно стояло рассстроеное постоянно. Мы играли. Твоя бабушка нас хвалила, не понятно за что. Оба рассмеялись. У Вишневского появилось тяжёлое ощущение чужого взгляда на себе. Кто-то сейчас глазами сверлит его спину, прожигает дыру через куртку. Не щадит. Не стесняется. Судьба? Бог? Он никогда не поверит в невидимого дядю на небе. Он до сих пор боится икон. Их взгляды плавились под жаром алтарных свечей и были такие же пекучие, как капля горячего воска на коленке. Порыв ветра принёс с собой волну тревоги и запах ладана. — Как она сейчас? Твоя бабушка. Я давно тут не был, и... — Не стало. — сухо произнесла Злата и принялась что-то активно искать в кармане куртки, — Инфаркт. Четыре года назад. Злата вытянула из пачки розовую сигарету. Меж тонких девичьих пальцев она выглядит словно шоколадная палочка в клубничной глазури. Закурила. — Будешь? — спрашивает она, выдыхая струйку дыма. — Да. — Бля, это была последняя... А давай так, — девушка передала Владу сигарету с остатками помады на фильтре. Вишневский считает это чем-то интимным. Соглашается. Затягивается и смотрит на Злату. Ощущение чужого взгляда никуда не пропало. — Мне жаль. — А? Без лишних слов укрывает девушку своими объятиями. От неё пахнет табаком и ванилью. Она низкая, стройная, и как будто совсем не изменилась. Правда, волосы теперь не пшенично-русые, а малиновые. — Зайдёшь ко мне? — хлопает парня по спине и не думает отстраняться. — Да. — Тогда, — нехотя отпрянув, заправляет прядь за ухо и говорит: — жду в шесть. Влад провожает взглядом подругу детства и случайно переводит его на балкон первого этажа. Женя. Даже не курит. Смотрит, мёртвой хваткой вцепившись в подоконник. Это он. А лучше бы был Бог. Словно холодной водой окатило тело. Злата осталась в прошлом: в уже таких не важных секундах, минутах. Он уже и не смотрел ей вслед. Её силуэт замело усиливающейся метелью. Она превратилась в радужную каплю на тонких нитях паутины его воспоминаний. Кристаллическая острая льдинка упала ему на щёку. Две. Три. Они остались на коже, неприятно покалывая. Внутрь просочилось отвратительное, словно машинное масло с примесью стыда, ощущение. Мгновенно загустела кровь, не давая пошевелиться. Влад понимал: он — предатель. «Это не то, что ты думаешь. Мы просто друзья... » — вопил внутренний голос. Слова застряли в горле, остались влажным поцелуем очередной острой льдинки на губах. Вишневский наблюдал за тем, как развиваются на ветру чёрные пряди волос, как Женя поджимает губы, как на точёной челюсти играют желваки. Он потерян. Раздавлен. Выброшен. Уничтожен. Влад сделал шаг вперёд, направившись то ли к подъезду, то ли к балкону. Непрерывно смотря на Морозова, он незаметным шевелением губ шепчет «прости». Шепчет сквозь обезумевший ветер, в надежде на то, что он подхватит его извинения. Карточный домик рухнул. За спиной Жени показалась фигура Ангелины Ивановны. Уже поздно. — Ну, чего стоишь? — глухо послышался прокуренный женский голос, ласковый, слегка обеспокоенный, — Я обед приготовила. Пошли, а то замёрзнешь тут! Женщина взяла сына под локоть и неспеша повела с балкона. Ему было больно. Чертовски больно. Им обоим. Женя бросил в сторону Влада последний взгляд, перед тем, как уйти. В этом взгляде можно было увидеть блики квазарного излучения боли и разочарования. В нём можно было проследить, как цветы увядают. Последние. То ли чёрные, то ли красные. Бутон засох, а тысячи сухих лепестков рассыпались по груди и горлу. Дышать стало тяжело. Они заполонили всё пространство: брохни, трахею, глотку. Влад сжал челюсти. Изнутри что-то вырывалось наружу. Свирепо. Он попробует зайти домой, не спрыгнув вниз с лестницы, попробует выдержать испытание одиночеством и не повеситься без Ники. Остаётся только дождаться. Остаётся простой список действий: дышать-курить-пить. И никакой мозговой деятельности: белый шум и белый снег за серыми окнами, чёрная кровь и чёрная ветвь вместо вены. Усиливается желание выбить себе молотком колено. Сука. До шести. Девятая квартира. Четырнадцатый дом.