Январский дождь

Злата, рассказывая без остановки о невыносимой учёбе в институте, переводит взгляд то на настенные часы, то на телевизор, то вниз, на пятнистый ковёр. Пытается всеми способами избежать зрительного контакта с Владом. Глаза её, окружённые крупицами песочнообразных теней, напряжены, губы поджаты. Губы в ожидании. Ей нравится смотреть на него украдкой. Втайне заглядываться на его лицо, проводить взглядом по русым завиткам волос, медленно скользить по нежно-розовым губам. Вырисовывать на холсте в виде светлой кожи узор, смысл которого известен ей одной. Вишневский тем временем со слишком задумчивым видом наблюдает за снегопадом через окно. Казалось, слова подруги детства застывают кружевными морозными узорами на стекле, не отражаясь вовсе в его глазах. В хрустальной тарелке лежат шоколадные вафли. Злата кладёт одну Вишневскому прямо в руку, незаметно касаясь пальцами тёплой кожи. Спрашивает невзначай: — У тебя были отношения? — быстро поправляет себя: — То есть... Девушка? Достаточно неожиданный вопрос после разговора о неблагополучной семье Исаевых, что раньше жили на первом этаже. Влад вспомнил, как у них пропала старшая дочь, и сейчас ему очень захотелось оказаться на её месте. — Была одна. Не хочу вспоминать. Мне с девушками... «Не нравится. Не хочется. Неприятно. Неправильно». — ...не везёт. Вишневский ощущает, что ответ застревает в глухой тишине, как паук в янтарной капле смолы. Не выбраться. — Знаешь, — Злата переместилась к парню поближе так, чтоб плечи их соприкасались, — мне тоже. Я в десятом классе была влюблена в одного придурка. Руслан его звали, или... Да хуй с ним. Использовал меня, — она тяжело вздохнула, — трахал, когда только ему захочется. А мне даже и не нравилось. Внутри что-то заворошилось. Что-то старое. То, что невозможно забыть. Захотелось отсесть от Златы, уйти из этой квартиры. Никогда не видеть её малиновых волос и этого чёрного фортепиано. Чёрно-белые клавиши-глаза пялятся из угла с издёвкой. Не стесняясь. Они знают, что было с ним раньше. Они расскажут его историю, используя ноты и скрипичный ключ вместо букв. — Я переехала сюда, как только поступила в институт. Засматривалась на одного парня долгое время... Что-то он сильно привлёк моё внимание. Видела я его редко. Старалась заговорить с ним, но всё было напрасно. — Ты знаешь, как его зовут? — обеспокоенно спросил Влад. Неприятное предчувствие смешалось с ощущением вафельных крошек на пальцах, с запахом пыльного советского ковра. — Нет. Но я до сих пор помню его длинные волосы... — прошлое затягивало Злату болото своей тягучей трясиной, подобно ловушке, из которой невозможно выбраться. Влад почувствовал, как внутри закипела кровь, как сильно сжались челюсти. —... его длинные рыжие волосы, — девушка усмехнулась и, толкая Вишневского локтём в бок, произнесла вызывающе задорно: — Ржавый гад. — Блять, — прошипел Влад, и звук неожиданно отразился в глотке, упал в самый желудок, с ужасающим ощущением настоящей физической силы отскочил от стен и ударил в голову. Очередная мысль о Жене проникла в его подсознание. Сейчас хочется очутиться в тридцатой квартире, сидеть рядом с ним на кровати. Целоваться. Хочется. Его. Злата слишком близко. Она обеспокоенно дотронулась до его плеча, рука поползла вверх, словно белая змея. Он чувствует её яд. «Блядь». Девушка положила голову ему на плечо. «Использовал меня. Трахал, когда только ему захочется». В носу неприятно кольнуло, а ноздри перестали улавливать кислород. Оно вырывается. Покажется прямо сейчас. «Использовал меня. Трахал». Пространство скатывалось и закручивилось подобно деревянным опилкам, подобно старой неисправной пружине. Ужасающе реальным оказался звук движения бетонных плит, несущих стен, потолка. Ловушка захлопнется через считанные секунды. Мгновения. «Использовал. Трахал». — Я... Я так не могу, — Вишневский резко встаёт и с высоты собственного роста смотрит на подругу детства. Девушка хлопает глазами, а Влад хочет её уничтожить за эти самые глаза. Такую маленькую и беззащитную, наподобие насекомого. Таракана. Он бы смотрел, как она мучалась, пытаясь вырваться из захвата крепких рук, он бы внимательно слушал, как ломается её трахея и шейные позвонки. Ему в самом деле нравились её глаза, но страх оказаться под их влиянием, переполниться противоестественными для него чувствами, оказался сильнее способности самоконтроля и адекватного восприятия реальности. Он боялся, что эти глаза надорвут тонкую защитную корку и проникнут под пласт незатягивающейся раны, что была агрессивно и извращённо нанесена ему давно, что травмируется время от времени и по сей день. — Мне нужно домой. Сейчас. — Что-то не так? — мямлит Злата из-за вафель, что почти полностью наполнили её рот. Хруст вафель вместо трахеи. Интересно. — Всё хорошо, Злата, ты не переживай, я... — кислорода в лёгких становится всё меньше, — неважно себя чувствую. Очень неважно. Плохо. Сейчас вырвет кислотой. Ему страшно от себя самого. — Тебя проводить? — Не надо. Нет. — Тогда пока, — Злата оттягивает момент, поднимается, ведёт Влада в коридор и любезно подаёт ему куртку. — Вернее, до встречи! Вишневский не поддаётся на её трюк с объятиями, и лишь протягивает ладонь для рукопожатия. Стыдно. Стыдно за себя. И страшно. «Она сможет тебя понять. Она понимала тебя. Раньше». Каждая секунда пребывания в этой квартире ощущается как измена. Хочется выбраться побыстрее из этой прихожей, стены которой обклеены обоями в цветочек. Пожелтевшие от воспоминаний они смеются своими розовыми бутонами, плюются желчью. — До встречи... — Вишневский выдавливает из себя улыбку, считает необходимым показать взглядом что-то наподобие сожаления. Выходит плохо. Оказавшись за входной дверью, он возвращается в реальность весьма жестоким способом: в нос бьёт отвратительный запах сигарет и алкоголя. Парень замечает мужчину лет пятидесяти на лестничной клетке. Он курит, даже не открыв маленькое окно. Силуэт в бельевой майке и с показывающимся из под неё пузом сливается с сероватым дымом. Влад спускается по ступенькам медленно, не отводя взгляд от безобразного силуэта. Как хищник. Кулаки непроизвольно сжались, когда эхом по подъезду раздался хриплый голос. Одно слово, произнесённое засохшими губами кому-то на улице через треснувшее стекло, перевернуло сознание. Ввело тонкой иглой порцию адреналина прямиком в сердце. Вишневский прочувствовал как расширились зрачки, как ноги стремительно понесли его тело к морщинистой стакилограмовой туше. Рану снова травмировали. Одним словом. — Педераст. Ему всё равно, было ли это сказано случайному прохожему, идущему по заснеженой дороге, или, блять, самому себе. — Что? — процедил парень. Вопрос застрял на кончике языка вязкой слюной, трещиной на плитке под ногами, перевозбудившимися ветвями нервов в онемевших конечностях. Мужик, похожий на тупоголового борова, смотрит на Вишневского исподолбья, с издёвкой и пренебрежением. В горле у него омерзительно булькнул сгусток мокроты. — Приебался, блять, — послышался внутриутробный хрип свиноподобного человека. — Задело, или что? Иди гуляй, заднеприводный. Влад ответил, с холодной расчётливостью и нескрываемым желанием приблизившись к точке невозврата: — Выблядок. У борова загорелись глаза, он притянул парня за воротник полурасстёгнутой куртки и, брызжа слюной, прорычал со звериной ненавистью: — Да ты один из «этих», что-ли? Недотрах у тебя? Иди бомжу на скамейке отсоси, и не... Удар пришёлся прямо в челюсть. Мужик пошатнулся и, ухватившись за трубу водоснабжения, начал задыхаться собственной яростью. Сейчас Влад контролирует своё сердцебиение и, кажется, время. Его трясёт от понимания происходящего и тревожных галлюцинаций. Подсознание течёт коричневой струёй на пол. Кровь? — Один из «этих»! Угадал, блять! — провокационно ухмыляется парень. Пространство вокруг расширилось, потолок взлетел вверх. Стен не существует. Он и боров. Туша налетает в ответ, прижимает к стене. Бьёт в живот. Дыхание грубым толчком выходит из лёгких, короткий стон вырывается из груди, горячее дыхание обжигает потную кожу. От старого урода пахнет перегаром. Запах, кажется, въедается Владу в волосы, под кожу. Содрать. Разрезать. Освежевать и услышать железный запах крови. Второй удар заставил Вишневского согнуться. Последний рывок. Раскалённый воздух. Резкая боль в костяшках. У борова перегородка носа вдавлена внутрь, она извилась под неестественным углом, как гадюка. Он походит на дешёвую пластмассовую куклу, которую отправляют в урну родители под капризные визги ребёнка. Алый слизень спускается по подбородку пьяницы, смачивает щетину краской. Влад прокусывает себе губу, наблюдая за тошнотворной картиной. Он перевозбуждён от ноющей в животе боли, от разбитых костяшек, от капель крови, просочившихся в щели меж древней советской плиткой. Он перевозбуждён от вида зелёных стен с отходящими островками краски и бетона, от собственного признания. Вдруг откуда-то позади слышится обеспокоенное: — Толя! Толя! Что происходит?! Не замечая Влада, к мужику подбегает женщина в оранжевом домашнем халате. Она обвивает его волосатые плечи своими руками, вглядывается в лицо, рассматривает повреждённый нос. — Доигрался, алкаш! Сколько раз я тебя просила не приставать к незнакомцам! Кто ж тебя за язык тянул?! Вот, молодой человек тебе сдачи дал, надеюсь, всю дурь выбил... — поворачивается к Вишневскому и спрашивает: — Не сильно он Вас?... — Нет... — отвечает, тяжело дыша. — Увижу ещё раз, — хрипит боров, — кишки выпущу, щенок! Я на вас управу найду, гомосеки долбаные! — Хватит, Толя. Пойдём уже! Силуэты отдаляются так же стремительно, как и эйфория во время непродолжительного поединка. Влад выиграл драку с мерзкой толстой пьяницей, но проиграл самому себе, своим принципам, законам. Система вышла из строя: несколько изношенных шестерёнок просочилось сквозь кожу и с оглушительным звонком упало на пол, пучки обрубленных проводов искрятся и излучают многочастотный треск, сообщающий о поломке. О неисправной поломке. Один из «этих». Никуда не убежать, не спрятаться. Выходя из подъезда — из тёмной бетонной пещеры — Вишневский мысленно вычерчивает на бежевом полотне кожи космические очертания гематомы, звёздные скопления из лопнувших сосудов. Сорок шагов до шестнадцатого дома. Там его ждёт спасение и очередная исповедь перед самим собой. Тридцать шагов и выходящая из носослёзного канала истома. Солоноватая капля застревает в ресницах. Это последняя, он обещает. Двадцать шагов открывают взору балкон, с которого сердито смотрел убитый им Архангел. Хоть рисуй икону. Именно здесь около трёх часов назад хрупкий карточный домик развалился, разрезая снежную гладь своими картонными краями. Заледенелые рубцы выжидающе смотрят на Влада. Десять шагов и пять ступенек до двери. До двери тридцатой квартиры. «Я знаю, что ты откроешь мне», — про себя молится парень. Изнемождённые костяшки бессмысленно бьются о дермантин, краснея с каждым разом от очередного удара. «Пожалуйста». Палец вдавливливает черную кнопку звонка, и из квартиры доносится приглушённый шум. Вишневский тяжело выдыхает, когда перед ним возникает фигура Жени. Недопонимание в его ледяных глазах мешается с ещё одним чувством, что останавливает всю сердечную деятельность на полторы секунды и покрывает радужку его глаз лазурными разводами. Морозов опирается локтём о трость, уверенно держится на ногах, но неуверенно набирает в грудь воздух, чтоб спросить или, наоборот, что-либо рассказать. Влад его опередил: в одно мгновение тянет Женю к себе, сжимает длинные волосы на затылке. Целует. Холодную ладонь запускает под футболку, не боясь обжечь нежную кожу. Трогает рёбра. Опускается ниже. Ему не стыдно. Глубокий стон заставляет отпрянуть. — Зачем? — выдыхает Вишневскому прямо в губы. — Хочу. Остались считанные секунды, чтоб насладиться друг другом, удовлетворить ненасытное существо внутри. Чтоб прочувствовать, какого это, быть собой. Возбуждение разливается по телу лихорадочным жаром. Космическая гематома навязчиво пульсирует. Прижимает Женю сильнее. Ощущает то же самое: желание. Язык переплетается с другим, скользит по внутренним сторонам щёк. Упивается вкусом чужой слюны. Звёздное скопление преломляет лоскуты материи вокруг себя. Созвездия, пульсары, кометы, туманности, — всё обретает новый физический смысл, всё в геометрической прогрессии преумножается в пределах площади двух тел, заполняя каждый миллиметр испепеляющей силой, стремящейся вырваться наружу. Всплеск, взрыв. Почти. — Жень, кто пришёл? — доносится из коридора голос Ангелины Ивановны. Влада отталкивают с такой силой, что тот почти что валится с ног. — Это... брат Ники, — дрожащим голосом отвечает Морозов. Женщина подходит к сыну, сонно потирая глаза, и рассматривает пришедшего гостя, слегка щурясь. Не заметила. — А-а, поняла, — радостно протянула она, — Здравствуй, и передавай Вероничке большой привет! Наконец-то увидела тебя! Ты к Женьке в гости или... — Да так, Ника попросила... — парень придумывает на ходу, дыша в такт своему пульсу часто-часто, — попросила у Вас немного ванилина. Для блинов как раз не хватает. — Да-да, сейчас... Секунды ожидания Влад тратит на визуальное изучение чужой шеи, рук, груди, что вздымалась под тёмной тканью футболки. Заполучив два пакетика ванилина, он невзначай касается Жениного плеча, заставляя того вздрогнуть. — Спасибо, — благодарит женщину, не отрывая взгляда от её сына. Космическая гематома всё ещё пульсирует. Она никогда не была такой чувствительной, как сейчас. Она никогда не была космической гематомой вовсе. Просто Влад решил, что сегодня в нём определённо что-то сломалось. Разбилось. Вдребезги. Царапая осколками мягкие ткани внутренних органов. Сегодня ампула с медицинским спиртом преобразилась в пузырёк с целой вселенной внутри.