Ещё один брак по расчёту

      Холодная, с ледяным порывистым ветром, но ясная погода продержалась больше двух недель. Это было очень кстати: спешно чинить частокол под дождём, заливающим канавы и размывающим глиняное основание, не пришлось — мужики проделали все работы не торопясь, основательно, чтобы ещё лет пять-шесть можно было жить спокойно. Приближалась Белая дорога, в нескольких семьях готовились к свадьбам, так что следовало выбрать день и пригласить одну из помощниц матери Саманты, чтобы обвенчала всех разом. Ещё сир Ламберт в один из приездов передал приглашение на помолвку своего племянника с сирой Луизой. Катриона хотела было отговориться трауром, потом решила, что приедет и поздравит жениха с невестой, но на празднование не останется.       Темнело всё раньше, и Катрионе, смешно сказать, очень не хватало Ренаты с её Ведьминым огнём (это заклинание, оказывается, так называлось). Всё-таки с волшебным светляком над головой шить было намного удобнее, чем при свечке. Интересно, сира Фрида тоже зажигает шары колдовского холодного пламени для баронессы? Вроде бы сира Аделаида не жалует магию, однако ковырять иглой тёмную — да даже светлую! — ткань гораздо проще, когда в комнате по-настоящему светло. Но Рената, понятно, уехала вместе со своим нанимателем, так что заменять рукава у последнего из присланных платьев, почти нарядного, не серого, а тёмно-синего цвета и даже со скромной вышивкой чёрным шёлком на груди и у горла, пришлось при свечах. Новые рукава Катриона скроила из опять же сирой Мелиссой подаренного чёрного шарфа, который надо было, наверное, красиво набросить на плечи; но представив себя расхаживающей по крепости или по селу в этаком виде, Катриона только посмеялась про себя: красиво, да. И ни фонарь в руки не взять, ни подол не подобрать, чтобы не вывозить его в грязи. Да и вообще никаким делом не займёшься, когда удерживаешь обеими руками скользкий шёлк на плечах. А вот рукава получились роскошные. Не слишком ли даже. Ладно, у людей праздник всё-таки, не являться же на него в рубашке покойного брата и в раздвоенной юбке из потёртой замши.       И вообще, подумала Катриона, можно будет в этом платье с шёлковыми рукавами самой потом на брачную церемонию идти. С кем вот только? Барон пока что молчал. Видно, немного было охотников «сменить родовое имя на сомнительный титул консорта». Или охотники были, но сиру Георгу не нравились — он-то искал не так консорта для Катрионы, как маршала для крепости. А сама она всё чаще подумывала над предложением Елены заключить брак с состоятельным простолюдином.       С тем же Гилбертом Меллером: всё равно он собирался бывать в Вязах по три-четыре раза в год. Даже если женщины ему не нравятся, пусть свечку задует и думает, что он с парнем. В конце концов, не слишком Катриона сложением на женщину и похожа: плечи широкие, груди почти нет, зато мускулы наверняка покрепче, чем у самого «белого и пушистого крысика». Елена Ферр с дочкой после помолвки наверняка вернутся в Озёрный — пусть передадут на словах её предложение старшему Меллеру. А дядюшке Артуру Катриона уже послала письмо, в котором честно предупредила, что ей, прямому вассалу барона, нужен именно консорт, да ещё для заключения брака требуются пятьдесят марок, которых у неё после похорон и выплаты вдовьей доли просто нет. Зато есть долги на те же полсотни марок. Глядишь, дядя сам передумает сплавлять своего любовника такой невесте. Или молодой да ранний откажется от подобного счастья и потребует отступных посущественней.       С шитьём она как раз к помолвке и успела. Привезла платье с собой, переоделась уже в замке и невольно отметила, что сира Аделаида смотрит на неё чересчур уж пристально. Словно баронессе не понравилось, что приёмная дочь деверя отдала свои вещи посторонней девице, а не какой-никакой родне: приданое Елены позволило барону подлатать самые большие дыры в хозяйстве, но жили они по-прежнему небогато. Совсем недолго ношеные платья из дорогого сукна ни самой сире Аделаиде, ни её младшей дочери не помешали бы точно. Ничего такого баронесса вслух, понятно, не сказала, но всё равно было неприятно, так что Катриона только укрепилась в намерении поздравить сира Кристиана и его невесту и сразу же ехать обратно в Вязы. Она подарила им шкуру пардуса, которую сменяла у дриад на сахарные головы, и задержалась только для того, чтобы отозвать Елену в сторонку и шепнуть, что согласна заключить брак с любым из знакомых госпожи Ферр, желающим носить бархатные камзолы и золотые браслеты, если он готов выплатить и пожертвование храму, и её долг барону. Та нахмурилась и сказала так же негромко:        — Так, сира, пойдёмте-ка ко мне, это не тот разговор, чтобы вести его в коридорах.       И пока невесте и её родителям показывали замок, да не только парадную его часть, но и службы, — всё, с чем столкнётся супруга второго сына барона Волчьей Пущи, — Елена опять заварила свои травки. Только пирогов у неё в этот раз не было, зато была такая же нарядная жестянка с изюмом и орехами, какую Катрионе преподнёс Меллер.       Сели они опять к камину, потому что стол Елены был завален амбарными книгами и какими-то бумагами так, что чашку некуда было приткнуть. Катриона осторожно хлебнула горячий отвар и слегка поморщилась: горько же, правильно сир Георг не любит этот пареный веник. Ну вот разве что орешки, покрытые сахарной корочкой, запивать, чтобы не было так приторно.       А Елена села в соседнее кресло и задумчиво проговорила:        — Сотня марок, значит… К чему так скромничать, сира Катриона? Требуйте чего-то посерьёзнее. Вы законная дочь сира Руфуса, девятое колено владетелей Вязов, а не признанный бастард от смазливой горничной, чтобы обойтись сотней золотых. Уверяю вас, те, кто хочет носить бархатные камзолы и золотые браслеты, десять-пятнадцать тысяч готовы платить за настоящее, не пару поколений назад пожалованное дворянство. Но обычно девушки из первого сословия ещё кое-как соглашаются поносить колечко фаворитки, а потом всё-таки выходят замуж с хорошим приданым за ровню. В брак вступать с торговцем или мануфактурщиком согласны далеко не все.       Катриона ошеломлённо покачала головой. Требовать со своего пока ещё неизвестного жениха десять тысяч?        — Но тогда получится, будто он меня купил!       Елена посмотрела на неё со странной улыбкой.        — А как же вы думали? — сказала она. — Для нашего круга всё товар, имя и титул в том числе. Это не попытка оскорбить, сира Катриона. Я вам говорю как есть. Вы назначаете цену — желающие получить титул хотя бы сира-консорта решают, подходит ли она им. Всё просто, сир Георг вам это подтвердит. Вряд ли ваша семейная жизнь сложится удачно, но по крайней мере вам и вашим детям не придётся отчаянно экономить каждый грош, чтобы купить необходимое, а не то что позволить себе какой-нибудь приятный пустячок.        — Семейная жизнь даже у ровни редко складывается удачно, — хмуро сказала Катриона, вспомнив брата и Марену. — А с супругом, которого видишь три-четыре раза в год, и ссориться будешь те же три-четыре раза за год.        — О да, — усмехнулась Елена. — Это уж точно.       В дверь постучали, заглянула сира Лаванда:        — Матушка, пора за стол. Сира Катриона, вы идёте?        — Нет, я возвращаюсь в Вязы.        — Тогда Гертруда вас проводит. Ей, по-моему, нужен приличный повод удрать из замка, — фыркнула Лаванда.       Катриона, подумав, кивнула. Её сопровождали двое егерей, но паладин Пути — это гораздо серьёзнее. Волкам, понятно, нет дела до щита, отражающего тёмную магию, но разбойники в сторону Ордена Пути обычно и дышать-то не смели, потому что даже не убийство — попытку нападения на своих братьев-сестёр Орден считал смертельным оскорблением и мстил за него страшно. Да и просто поболтать с племянницей барона, выбравшей себе нелёгкую долю воина света, было интересно. Дева-паладин не всё, конечно, могла рассказывать о своей службе, но Катриона любым крохам была рада, лишь бы они выходили за узкие рамки обычного её существования.       Сира Гертруда однако была не в духе. Ей, похоже, больше всего хотелось пустить своего коня в галоп и, не разбирая дороги, лететь куда глаза глядят, сбрасывая дурное настроение. Кто уж её обидел и чем, про то Девятеро ведают, но болтать с дядиными вассалами у неё желания не было, и Катриона не стала навязываться. Так и скакали рядом, ни словом не перебросившись, кроме ещё во дворе сказанных пустых вежливых глупостей. С сиром Роландом, тоже приехавшим на помолвку брата, поцапались? Они с самого детства не ладили, всё делили непонятно что. Или баронов младшенький слишком уж сильно задирал нос перед признанным бастардом, дочкой дяди и красотки-мельничихи? А у сиры Гертруды не тот был характер, чтобы молча утираться, когда её дразнят. И раньше-то не особо утиралась, а уж теперь, когда она стала паладином Пути… Причём, как похвасталась сира Гертруда в прошлый свой приезд, полный рекрутский курс Ордена она прошла всего за три с небольшим года — сказалось и обучение военному делу с кузенами наравне, и занятия с жрицей (а ещё вроде бы и с сирой Фридой тоже). Вот только сир Роланд, кажется, так успехов кузины и не оценил.       «А вообще, странно это, — тоскливо думала Катриона, стараясь успевать за сирой Гертрудой, чей конь, между прочим, в конюшне стоял, а не проделал уже путь от Вязов до замка, как Сорока и лошади егерей. — Ведь знаю же, что сир Роланд временами та ещё задница и старшие братья у него гораздо лучше. А всё равно, если бы позвал он меня с собой в Озёрный, бросила бы всё и побежала, как собачка. Ну, пока Вальтер был жив, точно побежала бы, оставила бы Вязы на брата с женой. Хорошо, хоть Роланду в голову не придёт меня куда-то звать».       Смеркалось, да ещё и тучи то и дело наползали, заволакивая и жёлтую полосу заката, и рано вставшую луну. Сире Гертруде поневоле пришлось придержать коня, чтобы он не упал, споткнувшись в потёмках на мёрзлых колдобинах.        — Сармендес, отец богов, — пробормотала она, выпустив из правой руки повод, чтобы сотворить знак, очень похожий на оберег от злой силы, — освети мне Путь.       Над нею повис голубоватый светящийся шар, подозрительно похожий на клубок Ведьминого огня, осветив дорогу футов на двадцать во все стороны. Катриона подумала, что знает, кажется, почему Орден Пути так не любит магов: Ренате, чтобы засветить такой же шар, даже говорить ничего не требовалось. Катрионе казалось, что когда чародейка щёлкает пальцами, то она больше рисуется, чем действительно призывает Ведьмин огонь щелчком. Что он и так бы загорелся, едва она подумала бы о нём. А когда у кого-то легко и просто получается то, что тебе далось с немалым трудом, кое-кто восхищается, конечно, да только большинство всё же завидует.       Но лезть к сире Гертруде со своими мыслями о схожести умений магов и паладинов Катриона не стала. Считалось же, что это Сармендес одаряет своих воинов силами сражаться с нежитью и тьмой, а вот откуда черпают свои таланты безбожники-маги — это ещё очень большой вопрос. Кого-то, может быть, тоже наделяют подобной силой боги. Целителей, например. А вот взять боевых магов вроде сиры Фриды? Кто им такую силу дал? Отродья Бездны? Но сколько бы мать Саманта ни ворчала про нечестивое золото, которым безбожная колдунья откупается от гнева богов, что-то ни разу она от нечестивого золота не отказалась, когда сира Фрида жертвовала его Сот Трижды Мудрейшей. Нехорошо конечно так думать. Проживи матушка подольше, она, наверное, смогла бы обучить дочь большему почтению к Храму. Но Катриону растил отец, а у того всё было просто: если колдунья помогает защищать Волчью Пущу от орков и разбойников, значит, она хорошая баба и барон правильно сделал, что оставил её при замке. И вообще, раз колдуны существуют, значит, на то была воля Девяти. Колдовство, оно же как топор — можно дом построить, можно череп соседу раскроить. А жрецам следовало бы своими делами заниматься, а не искать пятна на чужих подштанниках, когда свои не стираны. Катриона, в отличие от отца, с жрицами и послушницами старалась не ссориться, но сплошь и рядом думалось ей, будто прав всё-таки он, а не служители Храма.       Ехали, даром что со светляком над головой, небыстро. Тучи уже не шли полосами, а обложили небо наглухо, точно горло при простуде. Из них посыпалась какая-то мелкая и очень холодная дрянь: не то дождь, замерзающий на лету, не то первая крупа. Лошадям она не понравилась тоже, и они без понукания прибавили шагу. Мимо тянулись и тянулись то чёрные молчаливые поля, то перелески, вздымавшие к мутному небу корявые руки. Одна бы Катриона тряслась от страха, и даже с егерями всё равно было бы боязно ехать поздним вечером пустынной дорогой. Но в свете голубого шара, неотступно следовавшего за всадниками, серебрилась орденская кольчуга и блестел за спиной сиры Гертруды щит с Путеводной Звездой, а булава на поясе девы-паладина была не просто посеребрена, но и освящена, и это успокаивало. Не зря всё же паладинам вменялось в обязанность брать под своё покровительство всех, кому было с ними по пути.        — Вы ведь останетесь на ночь, сира Гертруда? — спросила Катриона, когда дорога знакомыми петлями стала спускаться к мосту и один из егерей заранее протрубил в рог, чтобы не торчать под запертыми уже воротами в ожидании, когда дозорные их откроют.        — Да, конечно, — рассеянно ответила та. — Простите, сира Катриона, я вам так ни слова и не сказала о вашем брате. Мне очень жаль, правда. Он был хороший человек. Не то, что некоторые, — прибавила она, не сдержавшись. Но тут же спохватилась: — Простите, не надо было так говорить. Меня в обители вечно наказывали за слишком скорый язык, да всё без толку. Вот уж кому я люто завидую, — вырвалось у неё, — так это сестрице единокровной. Только не тому, что на неё пять тысяч в приданое записаны, а как её тётенька Елена вымуштровала. Молчит, улыбается, а потом два-три слова обронит с этой улыбочкой матушкиной, змеиной — и тот же кузен Роланд стоит дурак дураком, не знает, то ли вот это его сейчас похвалили, то ли осмеяли. И сказано-то так, что придраться не к чему, и стоишь как помоями облитый. Мне бы так. — Она вздохнула и совсем уж себе под нос пробурчала: — В ордене бы тоже иной раз пригодилось.       Будить служанок, чтобы втолковывать сонным бестолочам, что от них требуется, смысла не было. Катриона сама набрала на леднике какой-никакой еды и сама кое-как подогрела её на не совсем остывшей плите, пока сира Гертруда тут же, на кухне, плескалась над бадейкой. Поесть дева-паладин, не чинясь, предложила на кухне же: то ли рекрутов в обители ордена не мучили этикетом, то ли она детство своё мельничное вспомнила, то ли просто не хотела уходить из самого тёплого в крепости помещения. Катриона охотно согласилась: столовая всё так же нагоняла на неё тоску.       Под нехитрый поздний ужин и кувшин наливки сира Гертруда наконец разговорилась. Только вот начали девушки с паладинских баек и рассказов Катрионы о дриадах, а ополовинив кувшин, стали жаловаться друг другу на неустроенную личную жизнь. Сира Гертруда, оказывается, дала обет безбрачия: «Тогда думала, что к лучшему, никто не заставит замуж выходить, как вон тётку Елену её отец к алтарю погнал или кузине Дианоре нашли виконтовского бастарда, а тот говнюк редкостный, куда до него даже Роланду. А теперь как-то тоскливо становится, как подумаешь, что дева-паладин — это ведь та же жрица, только вместо рясы кольчуга. Дядюшке Георгу хорошо: он и племянницу-ублюдка вроде устроил достойно, и традиций не нарушил — один служитель Девяти в семье опять есть. А мне даже ублюдков рожать смысла нет, всё равно отберут и в приют отправят. Лучше бы тоже в наёмники подалась, как кузен Алан, право слово!»       Катриона только головой качала, слушая её. Она-то думала, что будь она покрасивее, жизнь ей было бы устроить проще. Как же! Вот сидит напротив красавица, признанная дочь баронского брата, богато снаряженная, воин славного ордена — и что? Никакого счастья в жизни, как и у некрасивой захолустной бесприданницы.       В общем, кувшин наливки они на двоих прикончили. Напились, прямо сказать, просто по-свински обе, вывалили друг на друга свои горести и обиды и даже заснули в конце концов в одной постели. Куда попа́дали без всяких там грязных намерений, а просто для того, чтобы продолжить начатый за столом разговор. Катриона наконец наревелась досыта, жалуясь на то, что осталась совсем одна и не справляется со всей той горой обязанностей, что на неё свалились. Жизнь в славном Ордене Пути тоже мёдом не была, сира Гертруда тоже много чего порассказала такого, что Катриона опять зашмыгала носом, жалея теперь уже деву-паладина, связанную такими обетами, что не проще ли было в пустынницы уйти. Так они и заснули, обнявшись, утешая друг друга, а проснулись не то заметно успокоенными, не то просто страдая от похмелья так, что было не до душевных терзаний.       Словом, признала Катриона, сиру Гертруду ей просто Девятеро послали. Сам Сармендес, не иначе, отправил к ней своего воина, чтобы не сбилась с пути. После ночной попойки на душе стало заметно легче, и вообще, откуда-то взялась уверенность, что в конце концов всё как-нибудь образуется. Не сразу и, понятно, не само собой, но образуется. Она справится. На то пошло, куда ещё ей деваться? Выбирать-то не из чего.