Ещё один брак по расчёту

      В свой возок мать Клара садилась с таким видом, будто это Катриона виновата была в том, что на Равноденствие пошёл дождь. Вернее, начался он ещё за три дня до праздника и униматься в ближайшее время, похоже, не собирался. Мелкий и въедливый, он быстро пропитал навес, которым пришлось укрыть двор, и тяжёлые холодные капли то и дело падали на алтарь, на столы с угощением, на собравшихся во дворе крепости вязовчан. Ну, и на мать Клару, само собой, тоже. Нарушать Храмовое уложение и накидывать плащ поверх праздничной ризы она не решилась, но службу провела с такой недостойной поспешностью, что народ глухо заворчал, недовольный окончательно испорченным праздником.       Высказать недовольство прямо, впрочем, никто не рискнул, и Катриона, провожая жрицу, вручила ей гостинец для прочих матушек и сестёр — новенькую, ни разу на плите не постоявшую кастрюлю, доверху набитую овсяным печеньем, которое испёк на праздник Росс. Что складывать печенье в корзинку, что заворачивать в полотенца и промасленную бумагу — всё одно было бесполезно, дождём размочило бы. Пришлось пожертвовать сияющей серебристыми боками кастрюлей — получить её обратно Катриона не надеялась, не станешь же снова дёргать барона из-за такой ерунды. Мать Клара приняла угощение и вынужденный подарок, поглубже натянула капюшон плаща из «рыбьей кожи», буркнула благословение и уехала проводить службу в следующем селении.       Но и после её отъезда веселья не прибавилось, и испортившаяся погода была ни при чём. Даже огры, которые могли нагрянуть в гости, подзабылись за главной новостью: орки в кои-то веки объединились и силами полутора десятков кланов должны были именно в день праздника штурмовать и стену вдоль Гремучей, и Ноголомное ущелье. Сир Эммет, ездивший в замок, чтобы попросить у барона помощи против огров, вернулся злой, как голодная мантикора, с известием, что это, наоборот, он со своим отрядом должен будет помогать защищать западный берег Гремучей. Потому что нападут огры или нет, это ещё неизвестно, а вот орки точно собирались напомнить Волчьей Пуще о тех лихих годах, когда защищать от них приходилось не только сёла и хутора, но и сам замок.       Первым принёс это известие гоблин, требовавший «место спать и еду досыта каждый день» за важное сообщение. Потом и разведчики заметили подозрительную возню на том берегу Гремучей. Потом дриады заявили, что помогать людям не будут, потому что орки с ними, дриадами, никогда не ссорились и первыми они раздоры с длиннозубыми начинать не станут (хотя про их помощь в деле защиты от орков никто даже не заикался — это остроухие так предупредить хотели, что дело серьёзное и мелкий перебежчик не врёт?).       Словом, народ пил мало, — а ну как огры и впрямь заявятся, или там разбойники проведают, что егерей спешно отозвали аж к Гремучей? — больше по-пчелиному гудел, собираясь беспокойными кучками. Никаких танцев, понятно, не предполагалось, и дриады, набрав с собой пирогов и всё того же овсяного печенья, вернулись в свой Чёрный лес.       Хуже всего была неизвестность. Даже если на Гремучей шёл бой, никаких вестей оттуда не приходило, и чего ждать, к чему готовиться — Девятеро знают. То есть народ потому и не расходился, что ждал нападения с любой стороны в любой момент, разогнав по домам только детей, а с ними и баб, чтобы присматривали за сорванцами (кое с кого сталось бы удрать из дома, чтобы вызнать новости об орках).       Темнело быстро: и тучи ползли низко, почти цепляясь за макушки деревьев, — Орланова Круча вообще скрылась в серой дымке, — и под навесом впору было уже факелы зажигать. В общем, Катриона распорядилась часть столов перенести в зал, торжественно именовавшийся большим, а на деле тесный и неудобный, и разжечь в нём сто лет не топившийся здоровенный парадный камин, чтобы мужики могли по очереди зайти обсушиться и перекусить. Дерюгу над двором она приказала снять, дабы не вышло так, что в ней сами защитники крепости и запутаются, если её полотнища начнут падать на головы, сброшенные ограми ли, разбойниками ли. Староста разослал караульных, чтобы обходили частокол по трое-четверо, а Катриона пожалела, что отдала баклагу с горным маслом сиру Эммету: как бы оно самим не понадобилось.       Так за беспокойным вечером пришла бессонная ночь. Ну, то есть, мужики спали по очереди, сменяя друг друга. Катриона тоже пыталась было вздремнуть, но только напрасно проворочалась целый час. В конце концов она поняла, что не уснёт, и принялась одеваться, испытывая острое желание напялить поверх платья трофейную броню.       Накинув подаренный Меллером плащ даже не из «рыбьей кожи», а из тяжёлого струящегося шёлка, пропитанного чем-то до сих остро и едко пахнущим, она вышла во двор. Небо по-прежнему было мутно-серым, низким и угрюмым. Дождь вроде бы приутих, но мерзкая холодная морось висела в воздухе, превращая свет факелов и костров в размытое дрожащее сияние без теней и чётких границ. Ещё и дым не спешил подниматься к космам лениво тянувшихся туч, а расползался по земле, неохотно расталкивая тяжёлый воздух, насыщенный влагой. Изредка перебрёхивались охотничьи собаки, выпущенные за частокол, им вторили дворовые псы, люди у костров негромко переговаривались, так что голоса сливались в ровный гул, заглушаемый шелестом мириад мелких капель и цоканьем капель покрупнее, собравшихся в водосточных желобах.       Катриона дошла до ворот, поднялась по шаткой лесенке к смотровой площадке и зачем-то долго всматривалась в мглистую темень, сквозь которую слабо мерцала рябь на речной воде. Ничего, понятно, не высмотрела и вернулась во двор крепости. Спать не хотелось, заняться было нечем, на душе было муторно. Что там у Гремучей? Действительно ли орки напали целой ордой? А если так, удалось ли их отбить? И с какими потерями? «Как только рассветёт, — подумала она, — надо будет приготовить несколько телег. Вдруг понадобится забрать раненых или, Канн упаси, убитых? Или не стоит, пока барон не пришлёт гонца с таким требованием? Вдруг не было никакого нападения орков, а я тут вылезу со своими подводами?»       Она зашла в зал, где кто-то без особой охоты перекусывал остатками угощения, а кто-то дремал, положив руки на стол, а голову — на руки. Постояла бездумно у камина, глядя, как рассыпаются, догорая, золотисто-красные головни. Влажный плащ нагрелся, начал пахнуть ещё сильнее, Катриона сняла его и повесила его на лосиные рога слева от очага. Справа тоже сушились чьи-то рогожные накидки, и Катриона с невольным смешком вспомнила, как посылала в подарок Этельберте Сильвер оленьи рога: «Турнирное оружие забыто и сброшено в опавшую листву…» Кстати, надо будет написать дорогому консорту, что тут творилось, пока он улаживал свои дела в Озёрном. Ему, конечно, доложат об этом во всех подробностях, и наверняка не один человек и не два, но пусть попробует поставить себя на место своей супруги, оставленной им в такое беспокойное время в одиночестве.       С охапкой дров подошёл кузнец, подкинул их в камин, покрутил в чёрных от вековечного нагара мозолистых ручищах кочергу, хмыкнул чему-то. Кочерга, наверное, была старше, чем он сам. Наверняка ещё его отец ковал, а то и дед — что ей сделается, если пользуются ею нечасто, а лежит она в сухом месте, где ржавчина до неё не доберётся? Катриона перекинулась с кузнецом парой слов о том о сём, взяла со стола половинку разломанного кем-то пирога с рыбой. Есть тоже не хотелось, как и спать, но еда была каким-никаким занятием.        — Сира Катриона.        — Да? — она обернулась к Аларике. Та была бледнее обычного, глаза покраснели и припухли. — Не спится?        — Какой там сон! — кривя непривычно бледные губы, точно вот-вот готова была снова расплакаться, отозвалась помощница. — У меня уже Лидия отобрала сына. Сказала, что из-за меня ему плохо, и она сама с ним ночку поводится. Пойдёмте на кухню, сира, а? Я там каким-нибудь делом займусь, а то я так с ума сойду от беспокойства. Я бы одна пошла, но дурацких сплетен не хочу, будто я по ночам к неженатому парню бегаю. За пастилой, наверное.       У неё уже слёзы на ресницах закипали, но на этих словах в покрасневших глазах полыхнула лютая злоба, а голос засочился ядом. Кажется, её поцелуйчики в щёчку с «братцем Гилбертом», которые и муж-то всерьёз не принимал, кому-то из дорогих соседушек показались купленными за сахар и маслины. А там, где завистливые дуры углядели что-то непристойное единожды, там они ещё десять раз придумают что-нибудь этакое. Например любовные делишки чудом оставшейся в живых роженицы и мучной моли из третьего сословия.       Так что Катриона подумала и согласилась пойти с нею на кухню. Там и правда всегда есть чем заняться, а до утра ещё далеко.       В кухне было светло, как в столовой баронского замка в праздничный день, потому что тут и там стояли шандалы с новенькими белыми и яркими свечами — и у плиты, и у мойки, и на рабочем столе, и в уголке, где притулился Ян со своей работой. Интересно, это консорт так расщедрился, или господин Росс сам не бедствует? На праздничную службу он особенно не наряжался, но может быть, просто слишком выделяться не хотел?       Кондитер сеньоре и её помощнице не обрадовался. Не таким уж непроницаемым было его лицо, как Катрионе казалось в начале знакомства — уголок рта дёрнулся, светлые глаза потемнели. Но он, понятно, ни слова против не сказал.        — Конечно, сира, — ответил он Аларике. — Работы сколько угодно. Вон в той миске размокает чернослив. Промойте его, переберите, выньте косточки и нарежьте тонкими полосками.        — А овсяное печенье, которое было на празднике — это ваш фамильный секрет? — спросила Катриона. В тёплой, сухой, ярко освещённой кухне стало как-то поспокойнее, и она нарочно заговорила о таких пустяках, чтобы окончательно прогнать мысли об орочьем налёте и о том, кто переживёт его, а кто нет.       Росс, просеивавший муку прямо на доску, на которой лежали кусочки масла, удивлённо глянул на неё.        — Нет, сира. Это простое дешёвое печенье… ну, ладно, сахар в нём довольно дорог, но сахара надо не так и много, да и вообще, его можно мёдом заменить. Я запишу вам один из рецептов, если хотите, а там уж сами пробуйте — разбавляйте овсяную муку пшеничной в любых пропорциях, кладите в тесто что вам больше нравится: изюм, орехи, мак, тмин… У каждой хозяйки свой излюбленный рецепт, я подскажу только основу.       Катриона покивала, глядя, как Ян в своём уголке, высунув язык от усердия, трёт кусок сыра об странную штуковину — стальную пластину с пробитыми в ней дырками. Сыр осыпался красивыми ровными стружками, иногда стружки летели мимо миски ему на колени, тогда Ян подбирал их и слизывал с пальцев. Штаны и рубашка на нём, как и на кондитере, были из купленного полотна, новые, даже с виду чистенькие, белые-белые. С таких штанов запросто можно было собирать и подъедать крошки. Но на Аларику, возившуюся с черносливом, Ян поглядывал исподлобья — видно, сам хотел перебирать его и резать, обсасывая косточки и таская потихоньку нарезанные полоски.       Катриона перевела взгляд с мальчишки на плиту, где кипела себе тихонько маленькая, в какие-то четыре пинты, кастрюля, от которой несомненно пахло курятиной, а на уголке плиты в смешной игрушечной сковородке (чуть побольше блюдца) томились красивые тонкие брусочки поджаренной моркови и полоски золотистого лука.        — Я думала, вы одни сладости умеете готовить, — сказала Катриона, хмурясь. Она только сейчас сообразила, что Росс приходит на кухню, когда там уже всё помыто и остатки еды убраны на ледник, а уходит, когда Тильда ещё только ставит варить утреннюю кашу. — Вам надо было напомнить мне, чтобы я велела Тильде оставлять вам поесть.        — Зачем? — Он проделал в горке просеянной муки ямку, вылил туда из кружки желтки (да, одни желтки — странно как-то), высыпал размолотый, точно соль для солонки, сахар, взял длинный нож и принялся всё это рубить так быстро и ловко, что мука, желтки и масло смешивались словно бы сами собой. — Я покупаю то, что сам хочу, и готовлю то, что мне нравится и к чему я привык. Плита топится всё равно, а я давно приноровился делать разом два-три дела, хоть и считается, что это исключительно женский талант. Сегодня вот варю куриный суп с сырными клёцками. Хотите попробовать? Сударыня Тильда учиться у меня не хочет, но Яна я понемногу натаскиваю. Вдруг надумаете его повысить со временем? Будет вам варить супы с клёцками и запекать суфле из телячьей печени. Сире Аларике, кстати, не помешало бы, — прибавил он.        — Суфле из печёнки? — Та подняла голову от своей миски, к губам её — кто бы сомневался — прилип кусочек сливовой мякоти. — Я думала, суфле сладкое.       Росс под мерный перестук ножа, перемешивающего тесто, принялся объяснять, что суфле может быть любым, хоть из творога с фруктами, хоть из рыбы. А Ян меж тем закончил тереть сыр, кинул свою дырчатую пластинку в ванну с водой, а в миску с сыром разбил два яйца и стал старательно болтать в ней метёлочкой из тонких проволочек. Росса Ян ни о чём не спрашивал и, похоже, этот самый суп с клёцками мог сварить уже и сам. Только придвинул к плите низкую широкую скамейку, на которую Тильда ставила полный бак горячей каши, чтобы освободить место и начать варить кости, потроха или кур для обеденной похлёбки. Без скамейки мальчишке, видимо, неудобно было тянуться к посуде на плите. Катриона не удержалась — попробовала покачать ногой скамейку, но та стояла твёрдо, даже не думая шататься и переворачиваться, так что Яну не грозило влететь носом в раскалённый железный лист.       А Ян замесил в миске что-то вроде мягкого теста, взгромоздился на скамью, вывалил в кастрюлю лук и морковь из кукольной сковородочки и начал, макая ложку в суп, отделять ею маленькие кусочки сырного теста. Получались они не очень ровные и не очень одинаковые, но действовал Ян уже довольно ловко и уверенно. Может, и правда пусть учится всерьёз? Тильда уже начинает жаловаться, что тяжко ей весь день на ногах да у горячей плиты. Ещё лет пять-шесть, и ей понадобятся не просто судомойки, а настоящие помощники… вот только ученика городского зазнайки она на своей кухне точно не потерпит. Будет ворчать, бухтеть, жаловаться, что «вот в её время», а то и пакостить втихую.       Катриона представила себе всё это и в который уже раз задумалась, а так ли хороша была её идея взять консортом городского торгаша, который начал потихоньку заводить в Вязах свои порядки?       Впрочем, суп ей понравился. Она бы не отказалась время от времени есть его на обед, а не разок попробовать ночью. Росс тем временем сунул своё тесто в ларь, притулившийся у стены и не сразу Катрионой замеченный, и пока женщины ели, затеял молоть куски сахара в ручной мельнице. А Ян перелил яичные белки из очередной миски в штуковину, похожую на маслобойку, только гораздо поменьше и наполовину прозрачную, и завертел ручку. Белки на глазах превращались в пышную пену, Аларика засмотрелась — даже ложку выпустила из руки. Ну, кажется, придётся её ещё не раз и не два сопровождать ночами на кухню. Ей-то, в отличие от Тильды, все эти «нелюдские выдумки для городских неженок» явно нравились. Вон уже и глаза заблестели — хвала Канн-заступнице, отвлеклась она от чёрных мыслей.       «Хорошо, что её матушка не приехала, — непочтительно подумала Катриона. — Ни за что ведь не пустила бы ночью на кухню: неприлично же! И металась бы Аларика по своей спальне от окна к двери, вслушиваясь в каждый шорох». — Её отец, благословите его Девятеро, не отпустил ни жену, ни младшую дочь в гости в такое беспокойное время.       Потом ели Росс с Яном, а Аларика взялась помыть накопившуюся посуду — давно ей было любопытно испытать новые ванны. Катриона же сунула нос в тот самый ларь. Это был металлический ящик побольше, внутри которого находился другой, поменьше. На дне внутреннего ящика стоял лоток со льдом, над ним на решётке были разложены тесто, бруски сливочного масла, миска с творогом, горшочек молока… нет, кажется, сливок. Под самой крышкой по всем четырём скруглённым углам льдисто синели длинные прозрачные кристаллы.        — А кристаллы зачарованы? — спросила она, плотно закрыв толстую, но лёгкую, словно бы полую крышку, чтобы не напустить тепла в такой замечательный ларь.        — Да, сира. Можно просто менять лёд почаще, но где его взять, скажем, среди лета? Только у магов, так не проще ли к магу обратиться, чтобы лёд не таял?        — Сира Фрида как раз ледяные заклинания вроде бы любит больше огня и молний, — припомнила Катриона.       Росс ответить не успел. В кухню заглянул кузнецов старший и потребовал еёшнюю милость на двор, и вот прямо сей же час. У Катрионы тревожно сжалось сердце, и она поспешила выяснить, насколько всё плохо — уж понятно, что с хорошими вестями людей по ночам не гоняют.        — Ихняя милость господин барон велел подводы посылать к Нижним Бродам, — мрачно сказал замученный, промокший, продрогший гонец. — Все, сколько наберётся. — Ему подали кружку подогретого вина, он выдул его одним махом и закончил устало: — И лучше бы вам свету не ждать, а прямо сейчас начинать закладывать.