Ещё один брак по расчёту

      Стоило Меллеру уехать в Волчью Пущу, как началась метель. То есть, хмурилось-то небо с самого утра, но ближе к полудню сначала хлестанула крупа, словно тучи с Серого кряжа лопнули под ударами резкого порывистого ветра, потом крупа превратилась в мелкие колючие снежинки, а потом густо повалили крупные, мохнатые хлопья. Хоть парой недель бы пораньше!       Катриона мрачно смотрела в окно, как снег этот валит и валит, на глазах укрывая промёрзшую землю.        — Они уже точно в замке, — сказала ободряюще Аларика, решив, что сеньора беспокоится за консорта и его спутников — Меллер ведь опять Мадлену потащил с собой: «Когда подарок вручает не мужчина, а красивая нарядная девочка, подарок этот принимается с совсем другими чувствами, дорогая». Сир Эммет, кстати, тоже поехал в Волчью Пущу, чтобы поговорить с целителем. Надоело, видно, по крестьянским девкам бегать, захотелось уже к законной жене под бочок. Тем более, что для сеновалов и амбаров холодно стало. — С утра дорога ещё чистая была, — прибавила Аларика, — лошади свежие — к полудню точно добрались.        — Да, конечно, — рассеянно отозвалась Катриона. Потом спохватилась, что разговаривать, стоя спиной к помощнице, невежливо, и отвернулась от окна. В общем-то, смотреть там, кроме запоздалого снега, было и не на что. — Чем там Тильда утром была недовольна?        — А, — Аларика хихикнула. — Людо сделал-таки то самое суфле из печёнки, про которое говорил, что мне не помешало бы. Оно правда вкусное. И такое… воздушное. Я потом помогала ему на кухне прибрать, а Тильда увидела на полотенце разобранную мясокрутку и вся изворчалась, что вот-де люди дурью маются, как будто не могут мясо там или капусту сечкой в корыте нарубить. Я её отругала, что она лезет не в своё дело, а она обиделась, — тут «госпожа интендант» смеяться перестала, и тон у неё стал такой… сожалеющий даже. — Дескать, четверть века вам верой и правдой служит, а тут приехал какой-то хлыщ городской, свои порядки завёл и сразу стал хорош, не то что она, дура неграмотная. Он ещё, оказывается, Магдиного сына читать учит, — прибавила Аларика, видно, поясняя «дуру неграмотную». — Сказал Яну, что старостин младший всего только записывает, кто на просеку в какой день работать вышел и полный ли день отработал, не уходил ли пораньше — и получает за это половину от того, что платят мужикам, которые лес валят и вывозят. Плохо ли быть грамотным?       Катриона поневоле кивнула, соглашаясь. Да уж, уметь читать и писать — это нужно не только учётчику на лесоповале. Поварёнку, наверное, тоже: всякие там рецепты, советы… Вообще, за ночь остыв и успокоившись, она уже не видела такой большой беды в том, что Ян уйдёт (когда ещё!) поварёнком в трактир. Всё равно пахать ему действительно рано, не по силам пока что, а с Тильдой на кухне он теперь точно не уживётся, не простит она ему «предательства». И устроит мальчишке такую жизнь, что он чистить свинарник побежит с превеликой охотой, не то что помощником в недостроенный трактир, где какая-то приезжая — довольно потасканного вида — девка варила для плотников и печников похлёбки и каши.       Кстати, плотники эти уже поставили здоровенный домище в два этажа и с таким чердаком, что там можно было бы, случись нужда, устроить возчиков и охрану целого обоза. Видимо, сир Матиас строиться начал именно с трактира. Понятно, впрочем: трактир — это какой-никакой доход. Хоть проезжих будет и немного, но от обоза до обоза, глядишь, вязовские и старицкие мужики захаживать начнут, чтобы выпить кружечку-другую и посплетничать. Всё монетка к монетке, а со своего дома никаких доходов точно не будет. Перекрыться плотники успели до снега (хоть кому-то сухая и ясная морозная погода оказалась на руку), так что теперь стеклили окна, — из Озёрного, не иначе, листовое стекло привезли! — и сколачивали внутренние перегородки. А тем временем печники складывали кухонную плиту, два прямо-таки роскошных камина (видимо, для будущих номеров подороже) и какую-то хитроумную печь с идущими через неё водяными трубами. Это Катрионе дорогой консорт объяснил про трубы — что пойдут через весь трактир, равномерно обогревая оба этажа. Наверняка гномы что-то такое придумали, под землёй же холодно.       А печниками были именно что гномские полукровки (а кем ещё могли быть отменно бородатые коренастые мужички?). Катриона, поглядев на их работу, подумала о том, что если Росс так и будет всю зиму печь свои трубочки и «поцелуйчики», летом ей придётся перекладывать плиту. Потому что та точно не выдержит такого издевательства — бесконечной топки и в день, и в ночь. Такую же бы сложить, размечталась она, как у сира Матиаса в будущем трактире: из невозможно одинаковых гладких каменных брусков; со съёмными кольцами в конфорках, чтобы делать нагрев посильнее или помедленнее; с духовкой, в которой можно печь пироги прямо во время топки… И уж на этот раз Тильда может хоть лопнуть от злости и обиды, но плита будет не такая, как она привыкла, а как владетельница пожелает! А начнёт скандалить и грозиться уйти, так и ответить: «Иди, кто тебя держит? Найду, кем заменить, не беспокойся».       Катриона тряхнула головой, отгоняя последнюю мысль. Она что, всерьёз готова выгнать шумную и вредную тётку, которая в самом деле её семье четверть века верой и правдой служит? Выгнать просто за то, что шумная и вредная? Канн милосердная! В кого она, Катриона из Вязов, превращается в компании консорта-бакалейщика и его охранников?       Служанки, пока она пялилась в окно, сноровисто убрали посуду со стола. Минна, собираясь обедать с девушками, принесла Вениамина его матери, и Катриона спохватилась, что слишком уж задержалась в столовой. Они и так засиделись за столом своей чисто женской компанией, слишком свободно разговорившись без мужских и детских ушей. Даже Клементина не отмалчивалась, хотя вела себя, понятно, поскромнее, чем Аларика. Она вообще освоилась понемногу, оттаяла, перестала озираться с таким видом, будто её на каторгу сослали за неведомые грехи… и отъелась тоже, прямо сказать. Не растолстела, конечно, но личико перестало смотреться прозрачным и на щеках румянец появился, а то ведь приехала похожей на былинку, выросшую в вечной тени под северной стеной.        — Сира Клементина, — спросила Катриона, когда они втроём (ну, или вчетвером, если считать грудного младенца) перебрались в гостиную, — вы на праздники в Озёрный едете?       По дороге из столовой она прихватила из кладовки мешок с обрезками разноцветных тряпок, слишком мелкими даже для лоскутных одеял — хотела наставить на серенькие петельчатые полотенца ярких нарядных заплаток, пряча пролысины. Гувернантка с интересом следила за тем, как Катриона перебирает лоскутки, сортируя по размеру. Даже ответила не сразу.        — Честно сказать, сира, — слегка поморщилась она, — мне не очень хочется.        — Не хочется увидеть родных? — удивилась Аларика.       Клементина покраснела и опустила глаза. Кажется, дома ей не очень-то обрадуются, подумалось Катрионе. Лишний рот как-никак. А ещё могут заставить поделиться со старшей сестрой обновками. Или плащ брату отдать: он совсем не женский с виду — грубошёрстный, без всякой отделки, но при этом удобный и тёплый. И по длине больше подойдёт мальчишке двенадцати лет, чем его шестнадцатилетней сестре…        — Сира Катриона, — сказала вдруг гувернантка, словно очнувшись, — меня здешний староста просил написать ему натюрморт. То есть, слова такого он не знает, конечно. Он просил «намалевать ему еды всякой, и побольше, а не баловство какое, листики да ягодки, как Минне». Ваш консорт разрешил мне брать краски, а Курт принёс вместо холста хорошую, широкую и гладкую доску. За картину я потребовала яйца, масло и что-нибудь из копчёностей. Вас не затруднит передать всё это моему отцу? Только не говорите, пожалуйста, что я это рисованием заработала. Он очень рассердится, если узнает, — она тяжко вздохнула. — Он гувернанткой меня отпустил к вам только потому, что за вас поручился младший сын барона. А художница — это для него как ругательство. Или что-то очень неприличное.        — Почему? — удивилась Катриона.       Клементина покраснела ещё сильнее.        — Я походила одно лето на курсы к мастеру Блюму, — сказала она. — Летом многие уезжают из города, студентов мало, и он берёт за уроки половину обычной цены. Мне очень нравилось, — прибавила она тоскливо. — Мы побывали в мастерской у Блюмов… у вас сервиз есть с вьюнками, он как раз блюмовский, — как-то невпопад сказала она. — Я даже думала, что вот бы чем я очень охотно занималась — расписывала посуду цветами и жанровыми сценками. Но отец, конечно, никогда бы мне такого не позволил. А ещё ему кто-то сказал, что студенты в художественной школе пишут обнажённую натуру, поэтому отец решил, что все художники — распутники и что порядочной девушке нечего делать в подобном заведении.        — Но это же как целители людей изучают? — неуверенно предположила Катриона. — Чтобы знать, как они устроены. А если кто-то рисует людей, ему тоже нужно представлять, что и как, иначе будут потом на рисунках смешные уродцы.        — Именно так, — вздохнув ещё горше, согласилась Клементина. — Но отец сказал «неприлично», и значит, я это изучать не буду, даже если сама деньги на такие занятия заработаю. В общем, не говорите ему, пожалуйста, про рисунки. Задаток, подарок к празднику — что угодно. Простите, что прошу вас сказать неправду, но иначе он может и договор расторгнуть, а мне у вас нравится гораздо больше, чем в храме послушницей.        — Гостинец ваш я непременно передам, — заверила её Катриона. — Только я сама ещё не решила, поеду ли.        — Не поедете? — поразилась Аларика. Она расхаживала туда-сюда, баюкая сына, ёрзавшего с противным нудным хныканьем у неё на руках, но тут резко остановилась. — Не доверите мне Вязы даже на месяц-другой? — натужно пошутила она.        — Не хочу я туда, — хмуро ответила Катриона. — То есть, город посмотреть хочу, а жить у Меллеров, с их роднёй и друзьями встречаться… Наверное, всё-таки не поеду.        — Вы как будто стыдитесь своего происхождения, — сказала Клементина и опять залилась краской, но упрямо продолжила. — Что говорите неправильно, что лицо обветренное и руки огрубевшие… А правда, что в начале осени у вас тут чуть война с орками не началась?        — Она не чуть, она и правда началась, — угрюмо отозвалась Катриона. — Кое-как отбились, много людей потеряли, сир Эммет вон до сих пор в плохую погоду сам не замечает, как руку трёт и морщится: рана болит и болит, хоть и затянулась.        — А в Озёрном об этом даже не знают. Вы их защищаете, стоите на границе, как солдаты, но вам никто за это не платит, вы ещё и сами о себе заботиться должны, — с неожиданной горячностью проговорила Клементина, и Катриона подумала, что смотрит-то городская девочка на неё, деревенскую сеньору, а представляет наверняка сира Генриха — с тем самым загорелым и обветренным лицом, с мозолистыми руками, в не раз починенной броне… Настоящего рыцаря из легенд, словом. Какими они все были когда-то, а теперь остались только по окраинам. — В общем, — Клементина смешалась и скомкала остаток своей речи, — если над вами будут смеяться, вы просто представьте, как посылаете этого шутника с запиской к барону. Даже летом в хорошую погоду. Думаете, доберётся? Сам, без сопровождающих?       Аларика фыркнула.        — Ну да, — ядовито сказала она, — как же! Уже в Захолмье ходят по ярмарке такие фифы — прямо в графском дворце бы им жить. А привези их сюда, сбегут ведь через год, как сира Марена сбежала, вдова вашего брата, сира Катриона. Она небось и за ворота-то выйти боялась, не то что до Чашки съездить. А уж строила-то из себя, Канн прости и помилуй! Что вы, что вы, она из приличного селения родом, не из нашей глуши!       Катриона озадаченно посмотрела на помощницу. Надо же, а она и не задумывалась над тем, что Марену в Волчьей Пуще не любили. Хотя сейчас вот, после слов Аларики, сообразила, что невестку и правда даже в гости не звали особо, только если вместе с Вальтером. При том, что это она, Катриона, без конца отделывается от приглашений ответами в духе «рада бы всей душой, да времени нет». Марене-то, вечно скучавшей у окошка, наверняка хотелось бы хоть в те же Три Сосны съездить, поболтать с хозяйскими дочками, развеяться…       Она ведь ныла, что в крепости даже почтенных пожилых родственниц, и тех нет, поговорить не с кем, припомнила Катриона. На стенку, наверное, лезла от тоски и одиночества, пока супруг гонял разбойников, а золовка объезжала поля или отвозила зерно-овощи в часовню, оставаясь с ночёвкой в замке. Лидию-то, верную бессменную управительницу, Марена подходящей собеседницей не считала, как та наябедничала уже после отъезда молодой вдовицы. О чём-де супруге владетеля говорить с прислугой? «Ну да, ну да, — едко откликнулась Катриона, — и правда, о чём? Дела-то в крепости сами собой делаются, служанки так и норовят лишнюю работу себе найти, а мужики пьют только по праздникам и не больше двух кружек! Зачем управительницу о чём-то спрашивать? Само всё устроится».       И это девица, которая родилась и выросла вовсе не в столице графства, а просто в сельце, поближе к Озёрному расположенном! Какими тогда должны быть горожанки? Не такие бедные, как Клементина, которая от безнадёжного безденежья аж в гувернантки подалась, а хотя бы ровня Катрионе по деньгам, но хорошо воспитанные, грамотно разговаривающие и прилично одетые? И нет, Ферры — что брат, что сёстры — не в счёт! Они благородные сиры только по отцу, для Теодора и Мелиссы приёмному, а воспитывала их суконщица Елена Ферр. Так, как это принято у богатых торговцев и мануфактурщиков, воспитывала. Например, учила улыбаться и кивать, никак не показывая людям своего истинного к ним отношения.       Она так задумалась, что и не заметила, как Клементина взяла ножницы и уже вовсю вырезала из мелких ярких тряпочек какие-то кружочки и овалы. Лепестки, сообразила Катриона, присмотревшись. Лепестки и сердцевинки цветов, а зелёных лоскутков для листьев нет, так что их придётся вышить гладью. Но так даже интереснее будет — цветы из лоскутков, стебли и листья вышиты…        — Надо будет готовое полотенце Веберу на Солнцеворот в подарок отправить, — заметила Аларика, одной рукой (на второй лежал уснувший наконец младенец) разложив тряпичные лепестки на ворсистом полотне. Получилось нарядно, и вообще, смотрелось как будто так и было задумано — оживить серенькое полотно яркими цветами. — Вдруг ему понравится, и он сам такие делать начнёт. Посадит дюжину девчонок лысины в ворсе под цветочками прятать и будет потом продавать готовые полотенца недорого. Всё лучше, чем хорошую мягкую ткань на тряпки пускать.       Катриона покивала, соглашаясь, что показать Веберу, как были использованы его петельчатые отрезы, в самом деле стоит. Но на подарок это, конечно, не тянуло — его же полотно, только чуть облагороженное. В подарок надо будет всё те же шкурки послать, что ли. И заодно спросить консорта, помог ли его дяде барсучий жир. Если помог, то отправить ещё бочоночек. Такой же, как прошлой зимой — маленький совсем, на два-три фунта. И у Эммета попросить липовый мёд. У его родителей в Старице настоящая небольшая пасека имеется, не полдюжины ульев, как у самой Катрионы. А Россу заказать для них торт, не такой здоровенный и роскошный, как на имянаречение, но чтобы тоже вкусный и красивый.       В общем, день тёк спокойно, неторопливо, лениво даже. Так что в конце концов Катрионе стало немного не по себе — слишком уж всё хорошо. Так и жди каких-нибудь неприятностей.