Исповедую себя перед собою

      Ему снилось озеро, как он плавает в прохладной бодрящей воде. На берегу накрыт стол — хлеб, сыр, колбаска. И тишина… Горяинов выходит из воды в одних белых свободных брюках и, греясь на солнышке, собирает себе бутерброд. — Уже без меня наплавался? — неожиданно слышится голос Эйхманиса, парень поворачивается и видит улыбающегося, жмурящегося от солнца Фёдора.

***

      В келью жёстко и с грохотом вломились. Артём, не успев прогнать приятный образ такого начальника, сонно оглядел вошедших. — Заключённый Горяинов — на выход, нам следует вас сопроводить.       Ничего не понимающего парня силой вытащили на улицу и отправили куда-то под конвоем. — В чем дело? — попытался узнать Артём. — Тебя переводят в другую роту, — снисходительно пояснил конвоир. Горяинов выпрямился — наверное, Эйхманис приказал отправить его в первую или вторую роту, а может в канцелярию. — И в какую же? — решил уточнить Артём. — В шестнадцатую, — не без надменного удовольствия расхохотался конвоир. Парень замер, за что получил удар оружием в рёбра. — Это ошибка, — крикнул он. Ожидаемо, никто не отреагировал, — Я помощник Эйхманиса, он не мог дать приказ на расстрел, — Горяинов орал прямо в лица конвоиров, пытаясь посеять у них хоть какие-то сомнения. Но им было все равно — они действовали по протоколу.       Когда надоели крики Артёма, ему в рот затолкали какую-то сомнительное вида тряпку. Парень не стал думать, сколько ещё ртов ей затыкали. — К краю ямы подошёл, — скомандовал, очевидно, главный из расстрел группы и, вынув тряпку из рта Артёма, толкнул его. На ватных ногах парень подошёл.       Неужели это все? Вот так он закончит? Ощутив всю неправильность и несправедливость мира? А может, так и лучше. Жаль, что с мамой не смог нормально попрощаться. — Есть последнее желание? — для порядка спросил офицер. — Нет, — Горяинов качнул головой. Заранее бы столько всего смог придумать, а сейчас в голове была удивительная пустота — На счёт три, — скомандовал главный.       Парень закрыл глаза.       Страшно.       Страшно умирать. — Отставить, — послышался издали чёткий и твёрдый голос Эйхманиса. Командир, то ли не услышал, то ли не понял, кто кричит. — Один, — произнёс он.       Растерянные ранее подчинённые разом подобрались и направили дула винтовок на Артёма. — Отставить! — Фёдор прискакал на коне и круто остановился между Горяиновым и чекистами с оружием. Служивые мигом опустили винтовки и встали по стойке смирно.       Мужчина спрыгнул с жеребца и подошёл к командующему. — Я вам сказал отставить! С первого раза не понятно было? Вы глухой? Или, может, на Секирку хотите? — Фёдор жёстко отчитывал, практически орал на командира, сжавшегося от страха.       В какой-то момент Горяинову даже стало жалко этого мужичка. Начальника таким взбешенным практически никто не видел, поэтому все стояли удивленные. — Ладно, я с вами отдельно разберусь, — немного успокоившись, Эйхманис кивнул командиру, — уведите своих. Не дождавшись ответа, мужчина развернулся на каблуках и стремительно направился к Артёму. — Ты как? — спросил Эйхманис. — Живой, — усмехнулся парень, — ещё бы два счёта и всё. — Они на «два " стреляют, — хмуро заметил Фёдор, — чтобы не так страшно перед смертью было. — Спасибо, — прочистив горло, сказал парень. — Пошли в кабинет, обсудим всё, — как-то устало сказал Эйхманис, когда адреналин от спасения прошел.       Горяинов подумал над тем, спал ли сегодня начальник лагеря вообще? Мужчина решил пройтись пешком, поэтому коня он лишь придерживал за узду. Артём в который раз удивлялся выправке Эйхманиса, а от ёго порфюма парня просто вело. Точно также, как при его первой встрече с Галиной, только вот Фёдор оказался гораздо духовно симпатичнее, чем чекистка.       Они с Эйхманисом прошли к зданию руководства, по дороге парень то и дело смотрел по сторонам, выискивая взглядом Ксиву или других блатных — пусть увидят, с кем он идёт. Но все были на нарядах, от чего Артём даже слегка расстроился.       В кабинете Эйхманис сразу подошёл к столику и разлил водку из графина на две рюмки. Одну пододвинул а парню и, не чокаясь, выпил. Закуски рядом не было, но это не огорчило начальника. Сразу после водки он закурил. Горяинов не осмелился что-либо сказать. — Итак, — кажется, вернувшись в обыденное для себя состояние, начал Эйхманис, полусидя на столе. Артём все косился на диван, расположенный от него неподалёку, но решил постоять. — После нашего возвращения я сразу же направился к Галине. Опустив наши личные разборки, скажу, что я убедился в твоей честности. Ну и дело, вроде бы, решено. Сегодня же мне между делом сообщают, что расстрел будет проводиться недалеко от третьей башни — чтобы я был в курсе. А я не подписывал никакие бумаги, — Фёдор развел руками, — пришлось узнать, кого и за что наказывают. Услышав твою фамилию, сразу же рванул к месту, — Эйхманис усмехнулся. У парня на душе потеплело — Фёдор бросился его спасать. Это грело душу, а симпатия к мужчине явно выросла, — Галина дала приказ расстрелять тебя сразу же по возвращению. Ну, если вернёшься. — Нет свидетелей — нет преступлений, вполне логично, — неожиданно произнёс Артём и с опаской взглянул на начальника. Он помнил, как тот отправил в карцер рабочих, неверно с ним поздоровавшись. Но Эйхманис был спокоен, словно считал Артёма равным себе. — Женская логика, — пожал плечами Фёдор, — знай, Артём, я ценю преданных людей, — резко серьёзно произнес чекист. Не найдясь достойным ответом, парень кивнул. Эйхманис разлил ещё водки. Выпили. — Да ты садись, чего стоишь, — чекист махнул в сторону дивана. Артём, должно быть, посмотрел на него щенячье-благодарными глазами, на что мужчина лишь коротко улыбнулся. — Слушай, — внезапно решил поинтересоваться Эйхманис, — а ты знаешь, кто такой Булгаков?       Парень с удивлением посмотрел на мужчину, который изобразил искреннее любопытство. — Вы серьёзно? — с сомнением спросил Горяинов. — Более чем. — Это известный и великий писатель, у нас же сейчас по его произведению ставятся «Дни Турбиных».       Эйхманис с удовольствием кивнул и почти налил себе ещё рюмку, как оставил в сторону.       Артём под влиянием алкоголя осмелился задать вопрос. — А что будет с Галиной? — сразу смутился парень и поступил взгляд. — Не решил ещё, — серьёзно ответил мужчина, — с какой целью интересуешься? Парень замялся. — Вы же не отдадите её под размах? — Почему нет? Вполне могу, — Эйхманис оскалился, — с чего бы тебе за неё просить? — С того, что не хочу, чтобы её кровь была на моих руках, — неожиданно твёрдо сказал парень, хотя язык норовил заплестись от выпитого, — да и ничего не было, за это не убивают. — А ты у нас такой правильный, да? — недобро улыбнулся Эйхманис и подошёл к Артёму, одним взглядом заставив его подняться. Фёдор затянулся папиросой и выдохнул дым прямо в лицо парня. Горяинов инстинктивно зажмурился и постарался не закашляться — табак явно крепкий. — Да, — ответил парень со злостью и открыл глаза. — Мне кажется, ты не осознаешь до конца, перед кем стоишь, — жёстко сказал Эйхманис.       Он окрикнул подчиненных, которые сразу вошли в кабинет-видимо, сторожили двери. — Слушаем, товарищ Эйхманис! — Галину Кучеренко на два дня в карцер, потом под размах, выполнять! — практически крикнул он. — Так точно.       Артём с возмущением посмотрел на недобро улыбающегося Фёдор. «Вот сука!» — подумал он и резко выбежал из кабинета. Ему все равно — остановят или нет, он не мог больше находиться в кабинете у этого чекиста. Слышал, как в спину раздался лающий смех Эйхманиса. Посильнее сжав зубы, парень отправился в свою келью. — Что прикажете с ним делать? — спросил красноармеец у Фёдора Ивановича. — Да пусть идёт, с него сегодня хватит, — отмахнулся начлагеря.       Артём тяжелыми шагами ворвался в свою келью и, не отвечая на вопросы всклокоченного Осипа, завалился на кровать и отвернулся к стене, закрыв уши «изнутри».       Как можно быть такой падлой и таким привлекательным одновременно? Эйхманис буквально рвёт Горяинова на две части — любовь и ненависть. Но, может, это и нужно парню? Не типичная романтика, ухаживания за девушкой, ужины при свечах, а вот это — эмоциональные качели, жёсткая рука, которая может помочь, спасти (Фёдор явно это доказал), и точно так же может убить.       Артём накрыл голову подушкой, мысли были слишком громкими и навязчивым — Горяинов старался от них избавиться. Спал он тревожно, что было редкостью за время заключения. Обычно он отрубался так, что лишь ротники утром могли разбудить.       Когда он проснулся, на дворе начинало темнеть. Не зная, куда себя деть с такими мыслями, Артём решил дойти до Афинских вечеров — единственных приличных посиделок на Соловках, которые, скорее всего, сегодня должны были состояться.       Едва он подошёл к келье Мизерницкого, как оттуда вышел заметно нетрезвый Василий Петрович. — А, Артём, — заметил он парня и подошёл к нему, — а тебе сюда теперь вход запрещён, — он улыбнулся, но не слишком дружелюбно. — Что? Почему? — Мизерницкий запретил. Ты же теперь около Эйхманиса постоянно вертишься, а такие люди нам не нужны. — Да у вас же там все при начальстве, — запротестовал Артём, — тот же Шлабуковский! — Но он душой не с красными, в отличие от тебя, — с какой-то злобой произнес Василий Петрович, — ты весь прям вьёшься около Эйхманиса! — Он меня спас, — угрюмо заметил Артём. — Здорово — сначала почти убить, а потом спасти. — Да он меня с расстрела вывел! Кучеренко приказ дала! А он почти из-под пуль вытащил. И вообще, Эйхманис умные мысли говорит. — Ты больше слушай этого мясника, — на этих словах Горяинов почувствовал, что ещё чуть-чуть и ударит Василия Петровича.       Мужчина продолжил ругаться на Соловки и начлагеря. Не выдержав, Артём плюнул рядом с Петровичем и, развернувшись на носках, ушёл.       Он не понимал, как можно настолько ненавидеть СЛОН, когда здесь итак построили всё для заключённых — театр, магазины, заводы, кельи выделили. Конечно, это не курорт, но не стоит забывать, что сюда отправляют за преступления. Особенно в двенадцатую роту, где одни убийцы и воры.       Горяинов вернулся в келью. Спать хотелось не сильно, поэтому он схватил с полки Осипа томик Блока и при свете керосиновой дефицитной лампы начал читать стихотворения, стараясь запомнить хотя бы пару строк. 《Мне страшно с Тобой встречаться. Страшнее Тебя не встречать. Я стал всему удивляться, На всем уловил печать. По улице ходят тени, Не пойму — живут, или спят. Прильнув к церковной ступени, Боюсь оглянуться назад.》 — Прильнув к церковной ступени, боюсь оглянуться назад… — повторял Горяинов, — Мне страшно с тобой встречаться… Так, повторяя одни и те же строки, Артём, незаметно для себя, задремал.