Много Лололошки не бывает

Раньше, его не отчитывали при сторонних взглядах — были лишь Сан-Фран да Ашра, что либо вмешивались, либо неловко переглядывались, ловя обрывки споров. Публика в виде Глав Гильдий была нова — он ощущал их глаза, глухую насмешку, что звенела по комнате, перебивая упрёки Эо. Мужчина ловит его рассеянность и сжимает переносицу, окликая его: — Лололошка! — он вздрагивает и тут же смотрит на него. Эо глядит строго, высоко, с едва сдерживаемым раздражением — и почему же ему приходится из раза в раз вести себя с ним словно с малым ребёнком. — Ты меня слушаешь или я говорю в пустоту? Кивок лишь вызывает закатывания глаз и сильное недоверие — даже в этом ему не верят. — Если так, то из-за чего именно я недоволен? Что первый спасённый мироходец не его сын. Что Лололошка продолжает вытаскивать кого угодно, но не его сына. Что он не его сын. — Тем, что я забыл сделать клона, — лишь смирно выходит из его уст. Мужчина напротив становится мрачнее чаши леса Поэны — он опять сказал что-то не то? — А ещё? Что ещё? Ограничился лишь четырьмя спасёнными? Упал на половине пути, едва таща на себе спасённого? Едва выдержал ещё один кошмар, что вшился в корку его подсознания, что теперь будет мучить его очередную ночь? — Не отвечал никому во время миссии. Смешки даже не пытались приглушить — они сыпались со сторон и зажигали в груди стыд. А он и не мог ответить — репутация, звания, сила — лишь смиренно принимая каждый удар, насмешку и упрёк. Он не мог ответить Эо, но и не мог продолжать стоять здесь и ощущать себя всё хуже — ниже. А что он ощущал? — И теперь? Раздражение. Стыд. Грусть. Усталость. И вдруг его ноги подкосились, а плечи опустились от чужого бремени — Эо удивляется, но ловит его. — Лололошка? — он вздрагивает, когда тон смягчается, а хватка остаётся крепкой, но нежной — когда в последний раз его касались с таким намерением? Это когда-то произошло с ним? — Ты ранен? Он всё ещё не может говорить правды — не может, а иначе… Но кто запретил ему это? Если он скажет хоть капельку правды тогда ведь… Ничего не должно случиться? Нет, Эо — с ним всё в порядке- — Я не ранен. Но сильно устал. Он впервые замечает тишину — когда все перестали прожигать в нём дыры небрежности? — …Что? — Эо звучал неуверенно — удивление не могло не пробраться в черты лица, и не поднять голову. Брови были нахмурены, гримаса собралась в глазах, и всё лицо напоминало целое недоумение. Ох, иллюзии пробрались и на кожу дышащих — в выражении блеснуло беспокойство. — Лололошка?.. Он отталкивает мужчину — тот даже не дёргается — и пытается встать на шатающиеся ноги, но чуть не падает — хватают его совершенно новые руки. Вроде тех, что не стеснялись сделать ему больно недавно. — Я… — молчание вызвало напряжение, а оно холод — быть может именно из-за него каждый выдох сопровождал пар. — Ничего. Всё в порядке. Говорить ложь было безопаснее — тогда бы все не встрепенулись, не окружили бы его фальшивым, но до безумия желающим казаться искренним, беспокойством, словно загнав его в ловушку, не захотели бы увидеть истинного его за безопасными стекляшками тёмных очков. — Хватит недоговаривать, — приказ Эо вызвал у него неожиданное — гнев. Он собрав остатки когда-то бывших у него сил, и пытаясь придать ладоням возможную мощь, толкает Эо и мага, что схватил его за плечи. — Лололошка! Он действительно сходит с ума — а как же, волнение и беспокойство никак не могли появиться на чертах лица мужчины. Оно всё было предназначено для того, кто сейчас ждёт и испытывает те муки, что никогда не испытает он. — Хватит вести себя хуже ребёнка! Кто ребёнок? Он, или тот, кто ждёт чуда от другого и гневается от тщетных, но таких старательных неудачных попыток? — Я не веду себя так. Постоять за себя тоже было глупостью — никто не дозволял. Ему никогда нельзя было даже намекать на то, что он такой же живой, дышащий и имеющий бесчисленное количество недостатков. — А как именно? Достойно и по-взрослому? Так, как следует себя вести перед Главами? Ох, да — те всё ещё наблюдали, но в этот раз было как-то всё равно. — Так, как ведёт себя уставший человек. Эо. Я устал. Глаза напротив округляются — то ли от его жалкой — в их глазах наглой — попытки настоять на своём, то ли от впервые ныне не слышанного от него тона. — Я устал. Так, как устают контрабандисты, когда приходят с охоты. Так, как маг, что истратил всю свою магию. Так, как человек, который очередной год бездумно ждёт другого, родного. Холод распространился не только на него, но и на остальных — те замерли, только-только ощутив его, не сводили промёрзших безразличием глаз. — Так, как человек, что тащит на себе кошмар каждого спасённого, и который пытается стать тем, кем он никогда и не станет. Люди врут, когда говорят, что откровения, которые хранили очень долго над сердцем, боялись просто показать их, и их обнажение приносит небывалое облегчение и освобождает от ноши — ему стало только хуже. От такой принижающей правды, что обрело черты и смотрит на него лицом Эо, от осознания своих же слов — лучше бы он не поддался тому порыву, лучше бы молчал и бережно хранил эти больные слова. — Я устал. И хочу отдохнуть. Мир всегда был тёмен и слеп к нему — стекляшки спасали, стекляшки скрывали, стекляшки были первым слоем души, за которым никто и не стремился смотреть. Он снимает очки — это ещё страшнее, чем говорить удушающею правду. Мир становится светлее, но цвета в нём — уродливее. Эо — все, все — смотрят на него как на сумасшедшего, несущего бред по типу разрушение Видомнии за недели, совершенного незнакомого человека. — Лололошка… Раздаются резкие вдохи, восклицания и абсолютный шок — стоило им взглянуть на него. Никто не говорит — не знает, что. То, что его лицо такое же мёртвое, как у трупов, что медленными, но уверенными руками тянулись сломать ему шею? То, как высунулись в острие скулы, готовые прорезать ему собственные запястья? Или глаза? Сам бы он никогда не назвал их стеклянными, как у тех игрушек, что мёртвыми, но знающими своего убийцу глазами. Но те не блестели — просто отражали тёмную действительность, кошмары, чужое безразличие и пренебрежительность. Просто были на нём, как окна, из которых ему приходилось просто бессильно наблюдать. — Я устал, — голос был хрип, скрипуч, чужд. Душа мёрзла от отсутствия стекляшек. — Я просто хочу отдохнуть — разве это стоит много?