Рубедо

      — Пино нуар две тысячи тринадцатого года от Россо Коббо. Прошло тщательную декантацию для пробуждения вкуса. Славонский дуб. Насыщенные нотки вишни и табака. Мимолётное чувство тоски и сожаления.       Это был первый бокал вина, который выпила Долли. В доме Вермиллионов алкоголь был таким же незваным гостем, как лактоза.       Долли весь вечер ловила свои впечатления: и глубинные, и поверхностные. Рассматривала, классифицировала, выписывала. Вычёркивала и обводила. Но каждую мысль о вине она сохранила в тайне своих рёбер.       Она бережно вдохнула запах. Её глотки были медленными, как поглаживания чужой усталой головы. Как смешливый рассказ сонного человека о неудачах его дня.       Выйдя из кухни в зал, Джулиан не остановился у выхода. Он подошёл к светлоглазой старухе за дальним столиком и склонился к ней, прижался лбом к её лбу. Лиллиан наблюдала за ним с пренебрежительным удивлением.       Хлопок.       — Название второго блюда — «Воспоминание». Одно из моих собственных, дорогие гости. Позвольте мне им поделиться. Я вырос в знакомом большинству из вас Балтиморе, штат Мэриленд. И каждую неделю, каждый вторник в нашей семье, — Джулиан положил руку на плечо старухи, — это моя мать, дорогие гости; каждый вторник у нас на ужин были тако. Некоторым из вас может быть известна моя склонность к фастфуду в целом и тако в частности… То, как долго я нёс её с собой — словно это было обручальное кольцо моей мёртвой жены — и чем ради неё пожертвовал.       Лиллиан понимающе улыбнулась. Её улыбка осталась без ответа.       — Так вот, дорогие гости, это моя мать. Как видите, она уже пьяна. В стельку, я бы сказал, но она умело сохраняет сидячее положение. Точно так же, как мы, повара, сохраняем под вашими взглядами самообладание, работая на открытой кухне. Адреналин обостряет заученные навыки. Мне было семь лет. Вторник. На моих руках был жир с тако, а потом на них оказался кровь моего отца.       Позже, уже печатая на ноутбуке, Долли написала: Эти слова, такие непривычно и неприлично телесные, откровенные, за один миг переменили и натянули вкус атмосферы зала.       — Мой отец пришёл с работы. Пьяный — но, в отличие от моей матери, не в стельку. И он, и она друг на друга разозлились. Будучи малость трезвее, мой отец одержал верх. Ему удалось затянуть на шее моей матери телефонный провод. Я рыдал. Полагаю, вы видели, как рыдают дети… Так же отчаянно, так же сопливо, так же краснолицо. Я изо всех своих сил кричал ему остановиться. Крик не помог. Я решил навострить зубы.       Лиллиан чуть подняла бокал, отвечая на — как она надеялась — отсылку. Взгляд Джулиана остался безжизненным:       — Я взял кухонные ножницы и воткнул их ему в бедро.       Молчание. Лиллиан пригубила вино.       — Стоило, скажу прямо, целиться в горло, — Джулиан пожал плечами, — но мне было семь лет. Я окончательно поумнел только к восьми.       Молчание.       — Перед подачей блюда: мисс Вермиллион, полагаю, у в… — Джулиан осёкся.       Щёки Долли исполосовали слёзы.       Она редко, рассеянно смаргивала их — в последние минуты она вся обратилась в слух. Под взглядом Джулиана она непослушной рукой вытерла нос, шмыгнула и выдавила:       — Какие тут можно задать вопросы…       Джулиан наблюдал за её судорожным вдохом, за тем, как её сжатые губы раз за разом кривит гримаса боли. Он на мгновение смежил веки и подал жест поварам. Те понесли блюда.       Собственный голос Джулиан слышал будто издалека. Он шёл по знакомым, отрепетированным нотам; владел интонациями, как пружинами механизма.       Долли тоже слышала его издалека…       — Перед вами — бедро бресской курицы аль пастор домашнего копчения и фирменные тортильи «Боярышника». Тортильи — вид хлеба, а хлеб, как мы уже обсудили, вечен. Благодаря своей простоте тортильи пережили все годы с открытия «Боярышника». Но мы не в Балтиморе, и не за столами бедняков. Деметра — к слову, богиня плодородия — отказалась есть, как только осознала, что ей подали детское мясо... Вряд ли хоть один из вас откажется есть наши блюда. Также: принимая, простите то, что нас приводит в ужас малейший риск потерять ваше внимание. Поэтому на тортильи были нанесены изображения лазерной гравировальной машиной. Мы сделали это впервые в истории «Боярышника». Приятного аппетита. Мисс Вермиллион?       — Эм, — разбито выдавила Долли сквозь ладони, — тортилью сворачивают… То есть… В общем, я не знаю, как сворачивать тортилью.       — Представьте, что вы пеленаете ребёнка.       Долли вздрогнула и закивала:       — Детей я тоже не пеленала, но я поняла, спасибо.       Она не сразу смогла отнять ладони от лица. Под её пальцами копились слёзы. Из гомона растерянных голосов вокруг она различила одну фразу:       — Лютый он мужик, конечно…       Долли отозвалась на это раненым всхлипом.       Она вытерла лицо салфетками и, повернувшись к тарелке, ударилась взглядом о блеск позолоты. В куриное бедро были воткнуты золочёные кухонные ножницы.       Медленно вытащив ножницы из мяса, держа под ними ладонь, чтобы не потерять ни капли, Долли облизала лезвия.       Джулиан Слоуик наблюдал за ней. Лиллиан потянулась за тортильями, чтобы не наблюдать.       Она с любопытством развернула их, пытаясь предугадать, что на них изображено…       Рестораны. Фасад за фасадом.       Пытаясь понять, что происходит, Лиллиан просмотрела все тортильи — и от последней отпрянула, прижалась к спинке стула. Именно её Долли, сверкнув глазами, забрала — и, разрезав куриное мясо ножницами, вновь вылизав лезвия, начала сворачивать.       На ней бурыми, угловатыми формами был выжжен фасад «Закрытого клуба». «Закрытый клуб» закрылся спустя год после разгромной рецензии Лиллиан Блум в «Saveur». Разгромной и подкупной.       На этот раз Долли тщательно пережёвывала, и в движениях её полной челюсти Лиллиан осязала мстительность. Это было бы ниже её достоинства — но, будь всё иначе, Лиллиан бы уже орала:       Ты осуждаешь меня только потому, что сама в журналистике не работала! Вера, что на газетных страницах должна быть правда и непредвзятость, ничем не лучше веры в добро, дружбу и любовь! Как, по-твоему, ещё добиваются моего успеха? Как, по-твоему, Джулиан добился своего теперешнего положения?! Лги себе, если хочешь, строчи идейную ложь в своём замызганном блокноте — но не заставляй меня в неё верить!       На тортилье Тайлера был выжжен он сам — склонившийся над едой с поднятым телефоном.       — Я так и знал. Он меня ненавидит. Господи. Может, мне извиниться…       Его девушка молча пила вино.       Актёр при виде своей тортильи расхохотался:       — Ты посмотри…       Улыбка тронула даже строгое лицо ассистентки. Улыбалось и выжженное на тортилье лицо актёра, рядом с задорным, округлым шрифтом: ЗВОНОК ДОКТОРУ СОЛНЫШКО.       — Боже, я уже и забыла об этом фильме.       — Да о нём все забыли… Надеюсь. Тупая роль, плохой сценарий. На съёмках, правда, было весело.       Тортильи четы Лейбрандт были лаконичнее — и всё же миссис Лейбрандт поспешила зажмуриться и допить вино при их виде.       «Счастливой годовщины».       Мистер Лейбрандт тортильи даже не рассмотрел. Он сложил их неумело, с видом человека, который спешит отделаться от списка обязанностей.       Минутами ранее Лоример назвал Джулиана Слоуика лютым мужиком. Сейчас, глядя на свою тортилью, он готов был использовать выражения гораздо крепче. Он и его партнёры склонились к центру стола, зашептались.       — Какого хуя?       — Это… Эти…       — Как они их достали?       — Меня они достали, — Лоример шлёпнул тортилью о стол и помахал Эльзе.       Она подошла с ледяной улыбкой:       — Чем я могу вам помочь?       — Что это такое?       — Tortillas.       Лоример уставился на неё. Эльза улыбнулась шире:       — Tortillas deliciosas…       — Я спрашиваю, что это такое? Это?       — Tortillas. С лазерными гравюрами налоговых учётов «Эхобрайт» и другими документами, свидетельствующими о создании вашей компанией поддельных счетов.       — Откуда они у вас?       — Шеф Слоуик не продаёт рецепты.       — Мы закроем вас к утру.       — Это не понадобится. Приятного аппетита.       Сверкнув улыбкой, Эльза удалилась.       — Ребята, это тако. Это просто тако.       — Тако, которые можно использовать в суде!       — Нет, нет, подумайте. Если они сдадут нас, прилетит Вэррику — и тогда всему ресторану конец. Всё в порядке.       — Ага.       — Да конечно…       Когда Долли доела, она осознала жжение в своих заплаканных глазах. С натугой моргая, она пересекла зал навстречу Эльзе.       — Мисс Вермиллион. У вас есть ещё вопросы?       На улыбчивую холодность Долли ответила заплаканной улыбкой:       — Ох уж эта мисс Вермиллион с её вопросами, всех уже достала, да. Как пройти в дамскую комнату?       — По коридору и налево.       В дамской комнате Долли встала на унитаз и приоткрыла форточку. Умывая обожжённые веки прохладным воздухом вечера, она не заметила белую тень, что пересекла поляну перед рестораном.       Повар, несущий пару белых ангельских крыльев.       Она умывалась, машинально отмечая стену вокруг зеркала — декоративно-каменистую, с пятнами фальшивого мха.       Дверь скрипнула. Долли дёрнулась. После молчания она, глядя на Джулиана, выдавила:       — У вас один туалет.       Он растерянно моргнул. Долли помотала головой:       — Я сначала думала спросить, почему вы в женском туалете, потом подумала… В смысле. Здравствуйте. В смысле… — Её глаза расширились. — В смысле, вы здесь. Вы тут стоите.       Джулиан улыбнулся. Долли застыла на месте, зацепившись за его улыбку взглядом — он улыбался безгубо, доверчиво поднимая тусклые брови.       — Я хотел уточнить о вашем самочувствии после последнего блюда. А также сообщить, что вы можете оставить ножницы на тарелке — их заберёт официант.       Долли опомнилась: её ладонь бережно держала, прятала под бантом блузки золочёные кухонные ножницы. Она с испуганной мягкостью накрыла их второй рукой:       — Я… Я не…       Джулиан молчанием убедился, что она не заговорит, прежде чем добавить:       — Я понял вас. Это декоративные ножницы, и после ужина они бы пылились в шкафу. Можете оставить их себе.       Долли кивнула.       — Вы не упомянули ваше самочувствие.       Её серые глаза блестели. Она чуть двинулась к Джулиану, так, словно хотела обнять или закрыть его, но удержалась:       — Да со мной-то всё нормально… Я хотела извиниться перед вами от лица Лиллиан Блум. За… За «Закрытый клуб», который, если я правильно поняла, закрылся. За то, что она… Вас… — лицо Долли покраснело: не в силах выдавить слова, она перестала дышать.       Джулиан кивнул, сдержанно поджимая губы, уклоняясь взглядом:       — Вы можете не договаривать. Спасибо. Я рад, что вам нравится моя еда.       Долли встрепенулась. Она вытащила из сумки блокнот, дрожащими руками открыла и протянула Джулиану:       — Она мне не просто нравится, там… Там… Я там всё написала, если вам интересно, но примерно первые девятнадцать страниц это экскурсия, — жилистые пальцы Джулиана легли под обложку. Короткие, полные пальцы Долли листали скрипящие страницы, — кокретно про вашу еду я говорю вот… Вот тут и…       Джулиан читал быстро, на задворках сознания следя за мысленным таймером.       …Чем сильнее были его чувства, тем немногословнее он становился.       За долгие годы работы в «Боярышнике» он говорил только двумя языками: приказательным на кухне и обслуживающим с гостями. Прочтя заметки Долли, внутренне вопя, ликуя и рыдая, он не мог выговорить ни слова. Его спасла только внезапно насмешившая фраза. Он погладил страницу пальцем:       — Мне нравится частота пометки «может Лиллиан напиздела».       — Господи, я же забыла, там…       — Нет. Спасибо. Я осознаю, что это черновик и я благодарен, что вы поделились.       Долли улыбнулась; от улыбки её глаза сощурились, выталкивая ещё слёз.       — Мисс Вермиллион, я хочу предупредить вас насчёт следующего блюда. Оно будет неожиданным и его вкус… Индивидуален для каждого.       — Как сперма.       В голове Долли это звучало уместнее. Она в ужасе закрыла рот руками. Джулиан улыбнулся — сразу умилённо, уже не удивляясь — но не успел ничего сказать:       — Простите, чёрт, я просто, мне подруга, соседка по комнате, в университете, рассказывала, что… Что сперма бывает… На вкус… — Долли спряталась в ладони.       — Вы не неправы, мисс Вермиллион.       Долли выглянула.       — Вы не неправы, — Джулиан смотрел ей в глаза. Облизнув губы, Долли склонила голову набок:       — Если вы кончите в блюдо, я боюсь, даже моя рецензия вас не спасёт.       — На этом этапе моей карьеры уже никакой рецензии меня не убить и не спасти. Простите, мне пора возвращаться на кухню. Не опоздайте на презентацию блюда.       — Ни за что.       Когда он ушёл, Долли умылась.       Рассмотрела себя в зеркале. Повертела головой. Она нравилась себе сбоку — у неё был рублёный, изящный профиль отца. Она поправила бант на груди, высокий воротник блузки, разгладила жилет, приосанилась, ещё раз пригладила волосы — русые, короткие, они загибались острыми полукольцами у её щёк — и только тогда, шурша бахилами, она вернулась в зал.