Рубедо

      На полу перед открытой кухней два официанта раскладывали и расправляли полотно. Ещё двое раскладывали на полотне цветы.       Долли успела сесть за секунду до того, как раздался хлопок. Официанты расступились.       — Фенхель. Лилейник, — Джулиан указывал на полотно, — восковые бегонии, календула, клевер…       Из кухни вышел один из поваров: прямолицый и стройный, с пустым лицом. Он встал в центре полотна и сцепил руки за спиной. Джулиан положил руку ему на плечо:       — …Джереми Луккс. Третье блюдо, «Мерзость запустения», создал он ценой бессонных ночей. Джереми, ты позволишь мне представить твоё блюдо?       — Да, шеф.       Долли закусила костяшку. Лиллиан сидела, сторонясь блюда с расслоившимся соусом, которое официант так и не убрал.       Поднялся Лоример:       — Я дико извиняюсь, но вы можете нам объяснить, что конкретно происходит?       — Я это и делаю, — ответил Джулиан с наигранным непониманием.       — Нет, я…       — Позвольте мне закончить, пожалуйста?       Садясь, Лоример бессильно пучил глаза.       — Джереми — су-шеф «Боярышника». Он родился и вырос в городе Спаркс, штат Невада, а затем учился в Кулинарном институте в Гайд Парке. Он написал мне до боли искреннее, проникновенное письмо, в котором признался, что его цель, его мечта — работать под моим началом. В «Боярышнике», в вагончике с тако — где угодно. Я верно рассказываю, Джереми?       — Да, шеф.       — Джереми долго и настойчиво учился. Он усердно работал. Очень. Он истинный профессионал своего дела. Сверхчеловек и алхимик… Но он не велик. И ему никогда не стать великим.       Долли закрыла рот ладонью. Джереми не шелохнулся.       — На самом деле он хочет не величия, — продолжил Джулиан тихо и сломленно, — и не наград, которые у него уже есть, целых три. Он отчаянно хочет моего. Ему нужен мой престиж, моя должность, мой талант. Величие, которое он видит в моих руках. И ему никогда его не заполучить — потому что он уже велик, на самом деле велик, но отказывается это признавать. Он не может в это поверить, как не может взлететь рыба и не может гореть в воде костёр. Всё правильно, Джереми?       — Да, шеф.       — Я был таким же в его годы. Мне ровно шестьдесят, ему ровно тридцать. Он бросил всё ради своей мечты. Работает двадцать часов в сутки. Он, подобно солдату, почти не живёт в своём теле: стал гением, потому что стресс обостряет каждый навык… Когда ты в последний раз звонил маме, Джереми?       Взгляд Джереми дрогнул влагой:       — Я не помню, шеф.       — Такова его жизнь. Такова моя. Мы вознамерились создавать лучшую еду в мире и дарить непревзойдённое удовольствие; кормить умы и желудки одновременно. Повелевать чужим голодом. И мы преуспели. Нами довольны и гости, и критики. В наших карманах, как тяжёлые компоненты в расслоившемся соусе, оседают сотни тысяч долларов. И это совершенно не имеет значения. Всё, что остаётся…       Долли выдохнула в ладони рваный всхлип. Следующие слова она шептала в унисон с Джулианом:       — Это мерзость запустения.       — Запустения, — продолжил Джулиан, — которое осталось в наших жизнях, телах, умах, сердцах. Всё вышеперечисленное мы взвесили, оценили и продали — ради наслаждения людей, которым никогда не будет до нас дела. Джереми. Ты на вершине твоего успеха и заработка. Тебе нравится?       — Нет, шеф.       — Хотел бы ты обменяться со мной жизнями?       Джереми повернулся к Джулиану. Слёзы дрожали в его глазах.       — Хочешь мою жизнь? — мягко предложил Джулиан. — Не мою должность, не мой талант. Мою жизнь.       — Нет, шеф… — его шёпот был невесомым шелестом дыхания.       Джулиан поцеловал Джереми в обе щёки; тот закрыл глаза.       Долли воровато шмыгнула носом. Она смаргивала слёзы, пытаясь ничего не пропустить. Джулиан отошёл на шаг.       На открытой кухне повара поволокли по перегородкам клеёнчатые занавески и сомкнули их во входе.       Руки Джереми были сцеплены за его спиной.       — Дорогие гости. Наслаждайтесь «Мерзостью запустения» су-шефа Джереми.       Джереми вскинул руку.       Долли выросла в мире, где до её рождения, едва узнав о её зачатии, две пары заботливых рук положили конец всему кровопролитию. Охотничьи ножи больше не вскрывали рёбра; японские кинжалы из алмазной стали не рассекали животы.       Она не подбежала в порыве помочь, потому что понятия не имела о том, как преломляется свет вокруг поднесённого ко рту пистолета. Она не могла мгновенно соотнести увиденное с последствиями, как смог бы кто-то, кто вырос бок о бок со смертью.       Она даже не сразу дёрнулась от выстрела, потому что никогда не связывала громкие звуки с угрозой. От глухоты её спас горестно открытый рот.       На клеёнчатые занавески брызнула кровь.       Джереми навзничь рухнул на полотно.