Рубедо

      Гости отпрянули в синхронном и хаотичном вскрике. Кто-то опрокинул стул.       Официанты сновали по краю зала сторожевыми псами, заставляя их тесниться к столикам. Ругательства. Вскрики. Вопросы. Визг.       Осознание вспыхнуло в голове Долли, как включённый свет.       Вскакивая, она хотела кричать «нет», но её рыдание не сложилось в слово.       Она тянула руки, чтобы остановить пятно крови, вытекающее на полотно; она захлёбывалась, пытаясь крикнуть папе, чтобы он принёс перекись, срочно, что надо вызвать скорую…       Долли не сразу поняла, что стена, мимо которой она пытается протолкнуться — Джулиан Слоуик. Он держал её за плечи и звал по имени:       — Он мёртв. Мисс Вермиллион, он мёртв.       Долли тянулась поверх его плеча.       — Он был мёртв ещё до того, как вышел из кухни, задолго до этого.       — Так это было по-настоящему?! — вскричал Лоример.       — Мисс Вермиллион, вы уже ничего не можете сделать.       Джулиан повторял это, пока Долли не услышала. Услышав, она затряслась, мотая головой. Он помог ей удержаться на ногах:       — Посмотрите на меня. Послушайте. Вы видите плохой финал, потому что вы наблюдатель, для главного героя всё выглядит иначе… Долли, посмотрите на меня.       Долли тяжело и глубоко дышала, пытаясь понять его слова.       Гости в испуганном замешательстве посматривали на них, а за объяснениями тянулись к Лиллиан, видя в ней оплот адекватности и авторитетные познания.       Все, кроме Тайлера. Он ел с невозмутимым восторгом, не замечая, как отпрянула его девушка: словно увидела чудовище.       Лиллиан отчаянно твердила:       — Вы не понимаете! Это просто часть меню, это…       — Он застрелился!       — Это практические эффекты! Здесь всё — высшего качества!       Джулиан вполголоса объяснял Долли, держа её ладонями и взглядом:       — Похожий выбор был у пассажиров «Титаника». Многие спрыгнули, чтобы попытаться доплыть до суши. Ледяная вода, океан на тысячи километров вокруг — а они прыгнули. Почему? Потому что их корабль заполняла вода. И эта вода, неумолимая, безразличная, алчная, именно она была самым страшным кошмаром. Разве справедливо было бы сказать им не прыгать? Не позволить им расстаться с жизнью на своих условиях? Умирать от гипотермии легче, чем утонуть. Корабль утонул ещё до того, как покинул гавань. Крушение было предрешено характером его строителей, пассажиров и моряков; чтобы его убить, сошлись все законы физики и природы. Не нужно спасать то, что обречено.       Долли глухо взвыла.       — Его тело отправят его матери в закрытом гробу. Он будет жертвой несчастного случая, — Джулиан давился своей беспомощностью: он не умел утешать.       Голова Долли поникла:       — Как солдат…       — Как солдат. Мисс Вермиллион…       Он хотел просить прощения — но за что?.. Он просто творил. Это было его меню. Его рубедо — вершина великого делания, обнажение его истинной природы.       Эльза уже усадила гостей на места. Труп Джереми Луккса завернули в полотно и унесли. Джулиану пора было идти — краем глаза он видел, что кровь брызнула на его безучастную, несчастную мать.       — Мисс Вермиллион, у вас есть ещё вопросы?       Долли покачала головой.       — Приятного аппетита.       Джулиан вытер лицо своей матери деловитыми, точными движениями; она только закрывала глаза.       Долли вытерла своё лицо рассеянно; она больше не могла плакать. Только морщилась в сомкнутые ладони. Сжималась, задыхаясь, от резавших её рёбра волн скорби.       — Он с тобой заранее договорился? — с тихой надеждой спросила у неё Лиллиан.       Челюсть Долли дёрнулась от ярости.       Гости тоже дрожали, сидя над тарелками. Только бойко звенели приборы Тайлера.       — Тайлер, что происходит? — его девушка поклялась, снова, что смотрит на него, просит и спрашивает у него что-то в последний раз; он не ответил.       — Ешьте! — рявкнул Джулиан.       Долли отняла руки от лица, вытерла ладони о пиджак и подняла столовые приборы.       — Извините, — выдавила она в пустоту. Эльза, словно по заклинанию, оказалась рядом, — извините, можно мне ещё воды?       — Сию минуту, мисс Вермиллион.       Обменявшись с Джулианом взглядами, Эльза принесла с графином один стакан.       Напившись, Долли осмелилась взглянуть на свою тарелку. Рядом лежала карточка. На ней под перечнем ингредиентов чернел аккуратный шрифт:       Светлой памяти Джереми Луккса.       Не отрывая взгляд от этих слов, Долли налила себе ещё воды и решительно подняла вилку.       Всё было холодным. Корочка картофельного конфи безжизненно хрустела. Долли забыла прожевать и, когда холодное филе скользнуло ей в горло, задрожала всем телом. Вместо соуса по тарелке был разлит говяжий сок.       Попробовав костный мозг, Долли зажмурилась. Она жевала через силу. Лиллиан с ужасом чувствовала, что Долли собирается заговорить.       — Сырое. Да. Сырое, — промычала Долли и подняла пустой стакан, — для тебя, пап, твоё здоровье.       — Что?..       — Мисс Блум, налейте мне воды, пожалуйста.       — Что значит «для тебя, пап», Долли?!       — Вы этого не слышали.       Лиллиан не притронулись к графину и поклялась, что, если выживет, на пушечный выстрел не подойдёт к Вермиллионам.       Долли писала сосредоточенно, склонившись к блокноту. Её почерк стал отчётливее и острее. Она переписывала, подчёркивала и обводила слова аккуратными овалами. Эта часть статьи должна была стать безупречной, идеальной; запомниться каждому читателю. Даже тупому. Даже бессердечному.       Я сожрала жизнь человека по имени Джереми Луккс.       Меня мутило от каждого куска.       Я корчилась в агонии беспомощного, опоздавшего сочувствия.       Меня посвятили в рыдающий ужас чужой жизни за мгновения до её конца.       Мне повезло съесть финальный труд человека, которого я с радостью сделала бы своим другом и братом; за которым, будь мне дано это право, я бросилась бы в пропасть. Я буду хотеть спасти его всю жизнь. Горевание — замкнутый круг.       Джереми Луккс, милый, бесценный, спасибо тебе. За каждую каплю говяжьего сока, за каждую крошку картофельного конфи; за тошноту, которую я проглотила вместе с сырым костный мозгом. Сырым! Ты гений, Джереми! Спасибо тебе за холодное, идеально прожаренное филе.       Джереми, я никогда тебя не забуду.       — Мисс Вермиллион. Мисс Вермиллион…       Долли дёрнулась:       — Боже. Да. Эльза. Что?       — Шеф Слоуик хочет поговорить с вами на кухне.       Джулиан ждал Долли у стола, облитый жёлтым светом кухонных ламп. Она шла к нему мимо кипящих кастрюль и ударов ножей.       — Долли, — молвил Джулиан тихо и сдержанно.       Она кивнула, ожидая. Он долго молчал.       — Вы ведь… Уже поняли смысл меню, верно?       — Смысл?       — Каждый ужин в «Боярышнике» объединён общей темой. Это такая загадка для гостей: попытаться его предугадать. Никому не удавалось угадать до десерта. По крайней мере, пока.       Долли покачала головой:       — Мне тоже не удастся. Я… Я пыталась… — Она хмуро всмотрелась в свои заметки, бережно поворачивая страницы, где писала о Джереми. — Я пыталась всё понять, я вижу связующее звено между каждым блюдом, но общая тема… Не знаю. Не могу.       — К концу ужина все здесь: и персонал, и гости, умрут.       Долли уставилась на Джулиана.       Она не переспрашивала и не менялась в лице.       Джулиан говорил настойчиво, почти отчаянно, глядя сквозь Долли:       — Иначе меню не имеет смысла. Каждый гость — ингредиент. И вы, Д… Мисс Вермиллион, вы не вписывались в него с самого начала. Это было долгий, кропотливо продуманный план. Ваш неожиданный приезд… Меняет планы.       Он не смог выговорить: всё портит…       — Мне нужно, чтобы вы определились, с кем будете сидеть — за столом дающих или за столом берущих, то есть с персоналом или гостями.       — За каким столом я умру.       — Да.       Сторожевой пёс лаял, лязгал зубами, и сквозь годы волочил к Долли тёплый голос дяди Аллекса.       Ни в коем случае не надо бить только раз. Надо настроиться атаковать хотя бы трижды — и быстро. Больше, если надо.       Бить в глаза лучше только если действительно нужно или хочется, потому что мудаку, который на вас напал, будет оч-чень больно: слёзы, он видеть перестанет, ненадолго или насовсем. Вам виднее, заслужил он или нет.       Про уши я вообще молчу. Если у мудака серёжки — рваните за них. Кусайтесь! Да! Тео, только подушку не ешь, Те… Спасибо. Если в уши ударить одновременно двумя руками, сложить ладони пригоршней, вот так — умничка, Долли — можно порвать мудаку барабанную перепонку.       Глаза Джулиана Слоуика были выше, ухо — выше и правее; три шага назад, и она сможет схватить нож с подставки.       Это было как выйти на сцену в школьном спектакле. Не хочется. Страшно сделать всё не так… Тогда её лицо держали в ладонях и мягко говорили:       Ты всё знаешь. Ты всё выучила. Иди и делай. Я знаю, ты, главное, знаешь, что можешь.       Я могу — сказала она тогда Дилану. Сейчас сказала себе и поверила.       Долли с размаху ударила Джулиана в правый глаз.       Он распахнул рот от боли и даже не успел вдохнуть, прежде чем она схватила его за ухо, выкрутила, проталкивая в ушную раковину большой палец, дёрнула на себя и поволокла.       Джулиан Слоуик был тяжёлым: тяжелее, чем пакет, чем коробка с вещами.       Повара бросились на помощь.       Один схватил её за плечо. Долли чуть не упала, бахилы скользили, но её заведённая назад ладонь уже успела удариться о рукоять ножа.       Неуклюжий рывок — и Долли прижала тупой край лезвия к горлу Слоуика. Впопыхах повернула остриём.       Она хотела рявкнуть. Получился визг:       — Все назад! Все назад, или я его зарежу!       Повар схватил её за запястье; Долли вцепилась в Слоуика бульдожьей хваткой и полоснула его кожу. Она не чувствовала лезвие, но, скосив глаза, видела мазок крови.       — Все назад, — сдавленно повторил Слоуик.       Повара отступили. Кто-то хмурился от гнева, кто-то — от страха.       — Освободите мне проход, — рычала Долли, питаясь раздражением на их медлительность.       Она пятилась — Джулиан шёл, отклонившись на неё. Он не сопротивлялся.       Глаза Эльзы тонули в ужасе. Стоило Долли выйти из кухни, она вскинула ладонь. Официанты отделились от стены.       — Нет! — Долли поволокла Джулиана в угол и вжалась туда. — Ещё шаг, и ему конец!       Пальцы Эльзы дрогнули. Официант шагнул. Рука Долли дёрнулась от страха — она мазнула лезвием наугад, боясь нажимать.       Джулиан вздрогнул и вымучил выдох:       — Мне кажется… Что она вполне серьёзно демонстрирует свои намерения.       Эльза отступила на два шага.       Долли едва сдерживала дрожь в руке — она слишком сильно и неумело сжимала нож.       — Я не хочу тебя убивать, — рычаще зашептала она Джулиану на ухо.       — Это приятно, но я сам собираюсь умереть.       Взгляды гостей липли на них с надеждой и опасением; Долли было всё равно.       — Умереть можно по-разному. Никто кроме тебя не сможет презентовать блюда. Это твоё творение. Ты хочешь бросить его на произвол тех, кто ни черта не понимает?       — По живому режете.       — Джулиан. Джулиан Виктор Слоуик. Меня зовут Долли Энн Вермиллион. Мы на острове «Боярышник». Я весь вечер задыхалась от восторга, глядя на то, что ты творишь, ты это видел. И я не хочу умирать.       Джулиан слушал.       — У меня два отца. Я пообещала им, что не буду отсутствовать дольше тринадцати часов. Уже прошло пять. Я родилась и выросла в Балтиморе — там, если условились на конкретное время, надо выходить на связь, иначе это сигнал тревоги. У меня есть бабушка. Прабабушка. Она старше тебя, Джулиан. Она пережила Вторую мировую войну — но того, что я куда-то уехала и не вернулась, она не переживёт. Мои отцы вылезли, нахрен, из ада, и научились быть людьми на говне и палках: я была внезапной, я не должна была произойти, мой отец женщина по паспорту, он думал, что бесплоден, а вышло, что вышло — и они решили от меня не отказываться. Они хотели, чтобы я жила. Я было просто спермой и яйцеклеткой, а они уже были готовы ради меня на всё. У тебя есть дети, Джулиан?       — Нет.       — А жена?       — Ненадолго.       — Я хочу увидеть моих пап, Джулиан. Я хочу их, нахрен, обнять. Моя прабабушка готовит так, что ты бы разрыдался у её ног.       — Верю.       — Я хочу к ней приехать. Я хочу, сука, дописать мою охуенную курсовую про жанрово-тематические особенности молодёжных ток-шоу.       — Ох.       — Да, блять, «ох», прикинь, Джулиан. Я ночами ради неё не спала, я столько перечитала, пересмотрела и перерыла. Я как ребёнка, её выносила, и я не собираюсь умирать, пока я не получу за неё высший балл. Мою соседку по комнате зовут Джорджия Медчен. Она глупая и хорошая. Я не собираюсь её бросать одну в общежитии с кем-то, кто не будет в три часа ночи слушать рассказы о том, что она на самом деле мертва и только притворяется живой.       — Вы… Добры. Это редко.       — Прикинь. Я не собираюсь тебе мешать: мне нравится твоя еда. Я серьёзно. Очень нравится. Я ссу и реву кипятком от мозговой деятельности, когда слушаю твои монологи. Я делаю, как ты попросил: не ем, а вкушаю, пожираю. Я даю тебе всё моё внимание и не грожусь его отобрать, и не хочу останавливаться; я всего лишь не собираюсь тут умирать. Согласись или откажись — но не ври. Я пойму, если соврёшь.       Долли блефовала и надеялась.       — Простите меня, Долли Вермиллион, — изрёк Джулиан веско и болезненно, — простите, что заставил вас сомневаться в сохранности вашей жизни. По окончанию ужина вы покинете «Боярышник» живой и невредимой.       Долли отвела нож от его горла. Джулиан споткнулся прочь.       Никто из персонала — даже Эльза — не шевелился, ожидая его приказов.       Медленно вдыхая, он выпрямился. На его горле алела глубокая, кривая царапина. Он часто моргал сквозь слёзы и осторожно тронул раненое ухо.       — Простите меня, — повторил он, глядя Долли в глаза.       Лицо Долли смягчилось в боль, рык улетучился из голоса:       — Вы простите… Я правда не хотела… Вы…       — Вы были вполне справедливы.       — Я прощаю, я вас, я просто…       — Я понимаю.       — Я… Я испортила нож, да?..       Джулиан взглянул на лезвие, окрашенное его кровью.       Он шагнул ближе. Долли вскинула запястье. Джулиан бережно подхватил её руку:       — Сантоку. В переводе: «три хороших вещи». Этим ножом можно резать, рубить и крошить. Остриё лезвия опущено, а режущая кромка, — Джулиан провёл по ней пальцем, — прямая… Относительно юный нож. Он произошёл от французского ножа для мяса, который попал в Японию между шестидесятыми годами девятнадцатого века и началом двадцатого. Подержите его на весу.       Он приподнял её запястье.       — Чувствуете? Закройте глаза…       Долли сглотнула…       — Чувствуете теперь? Центр тяжести смещается к лезвию, это позволяет ножу стремительно двигаться при нарезке — повару нет нужды давить. От такого ножа практически не устаёт рука. Он прост и естественен в использовании. Я дарю его вам.       Долли распахнула глаза. Она слабо возразила:       — Я… Я в… У меня в сумке ещё ваши ножницы, Дж… Джулиан, не жирно будет?       — Я всё равно не могу допустить на мою кухню нож, загрязнённый человеческой кровью: не в последний ужин моего ресторана. Он ваш. Он вам идеально подходит.       Долли смогла не зажмуриться, не сбежать от смущения, держась за взгляд Джулиана. У него были выцветшие, желтоватые глаза.       Она коснулась взглядом пятна его крови на ноже. Коснулась лезвия.       Медленно приложила пальцы к губам, слизнула кровь. Закрыв глаза, провела языком по лезвию. После этого на лицо Джулиана она не смотрела, только на его шею, на царапину — иначе она бы не выговорила:       — Невероятно вкусно.       Джулиан всё это время не дышал. Он хотел предупредить Долли, чтобы она не порезала язык о нож, но побоялся заставить её дёрнуться и всё равно порезаться.       — Мой перерыв между блюдами заканчивается. Мне пора на кухню. Приятного аппетита.       Долли вернулась за столик.       Сев, она рассмотрела нож на свету и слизала мелкие, засохшие капли крови; вытерла лезвие салфеткой и положила в сумку. Выпив два стакана воды, она продолжила писать — плавнее, чем раньше. Её щёки пылали.       Сучка, хотела сказать Лиллиан, эгоистичная, полоумная сучка. Ты даже не подумала о том, чтобы попросить отпустить всех, тебе плевать, тебе плевать — ты тупо купила себе свободу телом. И ты даже этого не осознаёшь. Ты думаешь, что делаешь что-то интеллектуальное. Уродка. Чудовище. Чудовище.