Рубедо

      — Как она посмела, блять. Взять и напасть на…       — Ещё вина, мисс?       Тайлер не обратил внимания на сомелье; его девушка не обратила внимания на Тайлера. Ещё с выстрела она держала бокал за чашу, а не за ножку. Вино, нагреваясь, теряло вкус — опускалось до того, чего она заслуживала. Она лила его себе в рот так сильно, что не успевала глотать, и вино плеснулось ей на подбородок — словно она была слюнявой старухой. Словно она ничем не отличалась от старухи за дальним столиком…       Она умрёт, она сегодня умрёт — это правильно.       — Она даже не… — Тайлер не умолкал.       Это правильно.       Ассистентка и актёр оглядывались и заражали друг друга лихорадочной жаждой действия. Актёр шмыгнул к столику на троих и зашептал Лоримеру:       — Ребята, надо что-то делать. К следующему блюду они дадут приборы. Хватаем ножи и нападаем.       — Ага, мы будем лучше им махать, чем повара…       — Мы не можем просто так сидеть!       — А что делать? Я пытался позвонить в полицию — не берёт связь!       Приоткрытый рот Лоримера затрясся и решительно скривился.       — Ну нахуй, — он встал и поднял стул.       — Что…       — Ты?..       Вокруг него рассыпались визги. Поднимая стул, он чуть не стукнул Тайлера по голове.       Он воинственно взревел и изо всех сил ударил стулом по окну. Долли пискнула, подскакивая.       Стекло проглатывало звук, от ударов только вибрируя. Удары Лоримера слабели — а шаги Эльзы были плавными и мерными.       — Мистер Лоример, провести вас к столику?       Перепуганный взгляд Лоримера ударялся о спокойствие Эльзы, вяз в её невозмутимости. Она приглашала его в мир, где всё было в порядке, потому что не вела себя, как убийца.       Он сел, словно под заклинанием, и поднял беспомощный взгляд на товарищей по бизнесу.       — Простите, — выдавил он, не зная, за что извиняется.       Хлопок!       Все, кроме Долли и Тайлера, мучительно содрогнулись.       — С детства я знал, что чаем можно многое решить. Невозможно ведь одновременно рыдать и пить.       Зеплаканной миссис Лейбрандт первой налили чай.       — Я назвал этот чай «Горькая правда», потому что он позволяет вымыть изо рта все вкусы. Пока этот чай греет ваше горло, вы многое можете выдержать.       Чашка звенела в дрожащей руке миссис Лейбрандт. Троица мужчин беспомощно таращились на Слоуика; колено Лоримера нервно ударялось о столешницу. Девушка Тайлера, с трудом передвигая рукой, вытерла подбородок от красных пятен вина. Актёр сцепил ладони на затылке. Его ассистентка часто дышала, вытаращившись в пустоту.       Долли вернула взгляд, обошедший гостей кольцом, на столешницу — на засохшие капли крови на своей руке. Она хмурилась.       — Прежде чем мы продолжим, есть ли у вас вопросы обо мне или о ресторане?       Джулиан с готовностью повернулся к Долли, но Тайлер заговорил быстрее — уверенно и уточняюще. Он постучал подушечкой пальца по чашке:       — Шеф, это ведь бергамот?       Взгляд Джулиана помертвел:       — Да, — и ожил, — мисс Вермиллион.       — Почему?       Вопрос упал в испуганное молчание.       — Почему я это делаю?       — Почему эти люди должны умереть. Конкретно эти. Как вас зовут?       Девушка Тайлера не сразу поняла, что обращаются к ней.       — Как вас зовут? — повторила Долли.       — Я… Я Энди. Андреа Вэстервельт.       — Почему здесь Андреа Вэстервельт?       — Она — второстепенная фигура, мисс Вермиллион.       — Я хочу о ней поспорить.       — О том, что она должна быть здесь?       — Да.       — Вы будете спорить о каждом госте?       — Я не зн… Прости — расскажи мне обо всех так, как задумывал.       Джулиан приблизился к их столику, обнажая зубы в хищной улыбке. Голова Долли поворачивалась вслед за ним, словно голова волка, наблюдающего за добычей.       Лиллиан вжалась в спинку стула.       — Мисс Блум… Лиллиан, если позволите. Первая моя поклонница, самая большеротая и громкоголосая. Вы сами знаете, сколько жизней вы разрушили. Сколько рабочих мест уничтожили. Ни в чём не виноватые заведения: без тараканов, без плохого сервиса. Просто кому-то мешающие…       — Шеф…       — Заткнись. Теперь мой черёд. Твой редактор, этот чёртов подхалим, который сегодня уцелел. Построил тебе эхо-камеру, увлажнял твоё болото столько лет. Я был счастлив в том вагончике с тако, Лиллиан. Ты сказала, что я уполз в подвал, похоронил себя заживо в металлической коробке… Ты язвила. Ты не понимала, что мне было хорошо в могиле.       Металлически охнуло блюдо, стукнувшись о столешницу.       — Добавка расслоившегося соуса, мисс Блум, — Эльза улыбалась.       — Ты слюной изошла, когда я написал тебе. Ликовала от мысли, что я жажду, чтобы ты меня покритиковала… Освежевала и ощипала. Я кормил твоё эго, ты — моё. Уроборос, себя пожирающий, себя возрождающий. Ты построила мне болото — и я в нём утонул к чёртовой матери. Ты меня утопила.       Долли кивнула.       Между её рёбер сталкивались, перемешивались мораль и предвзятость. Обрывались нити чужих страданий; пузырилось, выкипая, сострадание. Обострялись линии между чужими и своими, а свои приобретали новый облик.       — Пожалуйста, отпустите нас…       — Отпустите хотя бы мою жену.       Джулиан двинулся на столик четы Лейбрандтов.       — Мои бесценные завсегдатаи. Вы, вероятно, знаете экскурсию наизусть, раз ни в один из последних визитов её не посещали. Скажите, сколько раз вы побывали здесь за последние пять лет?       — Раз… Шесть или семь… — выдавил мистер Лейбрандт. Его жена пробормотала:       — Мне кажется, чуть больше.       — Одиннадцать. Одиннадцать. Большая часть населения этой планеты считали бы себя в раю, приехав сюда один-единственный раз. Прошу, назовите одно блюдо, которое вы ели на прошлом ужине.       Молчание.       Рот Долли распахнулся от изумления.       Когда Джулиан заговорил вновь, его голос трясся от раздражения:       — Одиннадцать раз вы садились на катер, приплывали. У каждого блюда было особое название. Я рассказывал о каждом ингредиенте. Учитывал ваши аллергии. Делал из каждого ужина занимательный рассказ с подтекстом и посланием — с шутками, чтобы вам здесь было весело. Вы уплывали с подарками от заведения, с копиями меню. Одно блюдо. Пусть с вашего позапрошлого визита. Одно-единственное. Пожалуйста. Пожалуйста.       Долли не думала, что ещё способна проливать слёзы.       — Треска, — шепнула миссис Лейбрандт.       — Что?.. — безжизненно отозвался её муж.       — Треска!       — Треска?..       Рот Джулиана дрогнул:       — Не треска, осёл, а палтус. Редкий, сука, пятнистый палтус.       — Какая… — миссис Лейбрандт сдержала ругательства и всхлипнула. — Какая разница?       — Для палтуса — большая, его едят. И для творца, который выкорчёвывает искусство из собственного сердца, чтобы ваши желудки потом превратили его в дерьмо, — Джулиан повернулся к Долли, протягивая к Лейбрандтам руку, — Как вам, мисс Вермиллион? Справедлив мой суд?       — Сука, пусть сдохнут, — всхлипнула Долли, отворачиваясь, — сил моих нет.       — Вы меня жалеете.       Поэт Уильям Блейк, знакомясь со своей будущей женой, добавил к этому: «тогда я вас люблю».       — Жалею.       — Не стоит. Такова моя судьба и судьба моего ресторана. Такова судьба всего мира. Нас всех обманывают и садят на крючок, чтобы мы расшибали лбы в потугах удовлетворить неудовлетворяемое. Мы этому учимся с молоком матери, — Джулиан протянул руку к старухе, — такова судьба. Мой ресторан — лишь одно из звеньев в цепи насилия…       — Тогда давайте начистоту, — Лоример поднялся, — ресторан не ваш.       — Прошу прощения?       — Вы же говорили о горькой правде. Так вот она — ресторан не ваш.       — Вы правы. Он прав, дорогие гости. Даг Вэррик. Мой инвестор. Мой финансовый ангел-хранитель, — Джулиан зашагал к окну, — этот ресторан — его собственность, как и остров, и, поскольку «Боярышнику» я отдал всю мою жизнь, можно сказать, что и я — собственность Дага Вэррика, но все эти товарные отношения несколько усложняет то, что сейчас…       Джулиан щёлкнул выключателем на окне.       — Дагом Вэрриком владею я.       За окном, над поверхностью моря вспыхнул свет прожектора и облил фигуру подвешенного мужчины, опоясанного лентами.       Он трепыхался — а за его спиной трепыхались декоративные ангельские крылья. Его костюм-тройка был безнадёжно смят и порван.       — Господи, — задохнулся Лоример.       — Нет… — простонала Лиллиан.       — Ладно, хорошо, что нам надо сделать? Пожалуйста! Просто скажите! У нас есть деньги, сколько угодно — просто назовите сумму! Просто скажите, сколько!       — Это не понадобится.       Человек медленно опускался к водной глади. Он дёргался и кричал.       Долли, подойдя ближе, различала слова…       Она смотрела, как ботинки Вэррика опускаются ближе и ближе к морю; смотрела в его искривлённое отчаянием лицо и впускала в рёбра его бездонную панику. Бездонную, потому что его ничто не спасёт.       — Корабль утонул задолго до того, как выплыл из гавани, — тихо молвила она, — его утопили решения инвестора.       — Он сомневался в моём меню, — ответил Джулиан с усталым отчаянием, — он требовал заменить ингредиенты. Несмотря на то, — он заорал, — что в «Боярышнике»! Ингредиенты! Не меняют!       Даг Вэррик кричал его имя.       Стоял испуганный, отрицающий гомон. Спокоен и любопытен был только Тайлер — он разве что бросал на Долли гневные взгляды.       — Слушайте, — приказал Джулиан.       — Нет, нет, это…       — Слушайте, я сказал. Послушайте!       Долли слушала, зажмурившись. Как захлёбывались крики, как плескалась вода — пока всё не умолкло…       — Слышите? — прошептал Джулиан. — Тишина. Знаете, что она значит? Она значит, что я свободен…       Долли шептала в ответ:       — Поздравляю. Я тебя поздравляю.       Они посмотрели друг на друга.       — Суди их, — сказала Долли, — суди, как хочешь. Я с тобой потом поспорю, один момент…       — Расскажи.       — Не сейчас, чай остывает. Спасибо, Джулиан.       Бергамот был свежим и пряным. Чай разгонял тепло по телу.       Он перенёс Долли в пыльное кресло бабушкиного дома; на мягкие, чистые простыни, куда отцы укладывали её после купания.       В три года Долли больше всего на свете любила с размаху швырять резиновую утку о стену, а потом реветь во весь голос — потому что утка не распахивала крылья и не летела.       Нил и Дилан снова и снова приносили ей утку обратно и спрашивали с неё за это с той же строгостью, с которой спрашивали друг с друга за убийства.