Рубедо

      — Перед следующим блюдом предлагаю вам насладиться вечерним воздухом, дорогие гости.       Руки Джулиана были радушно разведены, на лице сияла корпоративно-приветливая улыбка.       Гости отозвались затравленным молчанием.       Джулиан елейно добавил:       — Давайте, все на выход. Постоянные гости тоже.       — Следуйте за шефом, — вторила Эльза.       Долли пропустила Тайлера вперёд — и чуть не выхватила ножницы из сумки, видя, как он пытается протолкнуться:       — Шеф, простите, шеф… Можно вас… Можно у вас спросить?..       Андреа Вэстервельт отставала. Долли попыталась протянуть к ней руку — та лишь ранено отстранилась.       Гости встали на пороге ресторана взволнованной кучкой.       Долли поймала вороватый разговор троицы Лоримера.       — Может, тут есть лодка, — бормотал Лоример, — мы сможем просто рвануть и…       — Зачем? — отозвался его товарищ.       — Что?       — Ради чего?       — Что ты несёшь?..       Джулиан перечеркнул их:       — Следующее блюдо представит су-шеф Кэтрин Келлер.       Из массы передников слева от порога выплыл плоский нос и вытянутое лицо. Кэтрин шла, сцепив руки за спиной, пружинисто и бойко.       Она поздоровалась, не глядя на гостей, и развернулась к ним. Прежде чем продолжить, задержала взгляд на каждой женщине.       — Три месяца назад Джулиан Слоуик пытался меня трахнуть.       Долли заглянула ей за плечо, на Джулиана. Он кивнул.       — Я отказала. Прошла неделя — он попытался снова. Я снова отказала. Он не пригрозил меня уволить, нет — это же было бы неэтично. Он всего-то не смотрел мне в глаза и не обращался ко мне прямо восемь месяцев. Ему можно. Он ведь звезда.       Джулиан опустил голову.       — Если повар — женщина, то она борец. Карьеристка. Осовременивает бабушкины рецепты. Верно ведь?       Лиллиан понимающе поморщилась.       — Джулиан Слоуик — мужчина. Поэтому он — тёмный гений и мученик искусства. Поэтому следующее блюдо называется «Мужская глупость».       Кэтрин повернулась. Джулиан ступил к ней. Решительное движение — и в руке Кэтрин блеснули лезвия ножниц.       Долли шагнула быстрее своих мыслей:       — Нет!       Тайлер схватил её за шиворот, окликнул; пришла в движение Эльза, готовая помешать — но Джулиан не подал жеста. Долли не оборачивалась: она вышагнула из пиджака и оставила его в руках Тайлера, чтобы встать между Джулианом и Кэтрин.       В её рёбрах толпились, тянули руки аргументы. Выговорить получилось только:       — Нет, нет, нет. Нет.       — Долли, всё по плану, — заверил Джулиан.       — Нет.       — Она не убьёт меня. Она меня только ударит. Отойди.       — Куда ударит.       Джулиан зашептал ей на ухо.       — Ты не твой отец! — отвечала Долли отчаянно.       — Мои ценности и…       — Ты не твой отец! Ты этого не заслужил!       Кэтрин смотрела на них со сдержанным недовольством. Долли обернулась к ней и, умоляюще сложив руки, потребовала:       — Там бедренная артерия, не надо, он м…       — Я знаю, где находится бедренная артерия и как в неё не попасть, — холодно отрезала Кэтрин, — я повар.       — Будет сильное кровотечение, будет очень больно.       — Долли, в этом, как бы, и суть, — напомнил Джулиан.       — Нет…       Слова застряли у Джулиана в горле.       — Ты ведь знала, что я умру.       Джулиан осторожно положил руки Долли на талию, чтобы отстранить её. Она упёрлась ногами, тяжело дыша.       — Не… Не нужно спасать то, что обречено.       — У вас тут есть аптечка?.. Хоть что-нибудь?       Он не знал, что просить — не знал, как. Когда Долли повернула к нему полные слёз глаза, по всей его коже расползлось тошнотворное убеждение в собственной чудовищности. Он смог только опустить голову, подражая осуждённому на смерть.       Видя это, видя виноватую линию его дрожащего рта, Долли отступила:       — Прости.       — Ты тут ни при чём, — Джулиан не открывал глаза.       — Делай… То, что тебе нужно. Я буду рядом.       Пока она отступала к черте гостей, Джулиан провожал её поражённым, светящимся взглядом, и не отпустил.       Пару мгновений смотрела на Джулиана Эльза, прежде чем отвернуться.       Когда Кэтрин втолкнула в бедро Джулиан ножницы, упёрла лезвия в кость, его лицо не дрогнуло. После они должны были разделить объятия: профессиональные, полные уважения и прощения.       Джулиан должен был протянуть руки первым — но он смотрел только на Долли, которая, сжав зубы, содрогалась от беззвучного горя. Сжав зубы, Кэтрин собрала кровь Джулиана на ладонь и взмахом размазала по белизне его кителя (Долли всхлипнула хрипом). Она ненавидяще улыбнулась его виновато, старчески поднятым бровям и печали его глубоко посаженных глаз.       — Мне очень жаль, — ответил он.       — Сука, чтоб ты сдохла, — прошептала Долли в свои пальцы. Она шмыгнула, размазывая сопли по щекам.       На неё косились.       Опасности, которые знали эти люди: от пожилой супружеской четы до актёра, были социальными — не имеющими ничего общего с угрозой дикого поля и лязгающих зубами хищников. Они боролись социально и финансово; залогом их успеха был социальный хамелеонизм.       Так они возвели порочный круг бездействия.       Персонал ресторана во главе со Слоуиком, одинаково одетые, синхронно передвигающиеся, казались им монолитом. Отсутствие ужаса на их лицах при виде смерти подливало масло в пламя идеи, что всё было в порядке вещей — и эта идея сковывала цепями социального приличия.       Стадо могло бороться сообща перед общей угрозой — но не когда всю жизнь провело в уютном стойле, где главной стратегией было молчаливое выжидание. Не когда одна из них то и дело отбегает, чтобы ластиться к волку.       Сморкаясь в бант блузки — её пиджак Тайлер порвал, не заметив обжигающего взгляда Джулиана и морщин презрения вокруг его рта — Долли осознавала, что своим поведением ломает присутствующих не меньше, чем персонал «Боярышника».       Она могла бы поступить иначе, у неё был выбор, возможность, власть над ситуацией — и всё же.       Овечья шкура сползла по её покатым плечам. Поздно было притворяться. Её шаги были не копытной походкой травоядного, а скользящей поступью кошки; её рот полнился волчьими клыками.       Если у неё и было милосердие, оно было иное. Она научилась ему на уроках жестов и подтекста намерений…       Детство Долли населяли сказки о рыцарях и злодеях, красавицах и чудовищах. В них щадили огнедышащего дракона; среди всех ряженых его выбирала принцесса. Пламенноголовые, пламенносердечные рыцари расшибались в лепёшку, чтобы добро победило. Оно побеждало благодаря тем, кто тянулся рыцаря уберечь.       Долли и в голову не пришло бы мучить беспомощных, смеяться над чужой болью или соврать без повода — но, приходя к своим взрослым в любой неопределённости, она знала, осязала, что, в чём бы она ни призналась…       Я потеряла ключи.       Я нагрубила. Учительнице. …Она докопалась к моему эссе про демократию! Я ей показала источники, которые папа собрал, а она не верит! Просто смотрит на факты и не верит — она старая и не верит в Википедию, но я не цитировала Википедию, она просто всё незнакомое называет Википедией, потому что она старая! Помоги, короче, мне нужна коррупция. И твой внушительный взгляд. Ты высокий, тебя послушают.       Я порвала кроссовок.       …они останутся на её стороне — вне заповедей, правил и законов.       Долли осознала всё это позже. Разоблачая себя, она неприкаянным зверем шаталась по Друид Хилл Парк с песней в наушниках.       Ты кружи‌шься по спирали, спица колеса в груди; катишься по склону снегом, шаром тонешь в небосвод. Карусель с печальной песней: так кружит твоя судьба. Стрелка часовая гладит обречённый циферблат…       Дилан и Нил делали всё, чтобы она думала сама за себя, и не навязали ей ни единого принципа.       Но дети следуют примеру, а не словам. Когда Долли узнала, что её отец — Сердцеед, она ужаснулась его возможной поимке, боли, которая его до этого довела, и ничему больше. Оправданий ни ему, ни Нилу не было. Она их не искала. Они были ей не нужны.       Убивать нельзя, но возможно — а своим можно всё.       Джулиан был своим: уже родным, уже любимым — так пусть погибают все, даже Андреа. Он бы не допустил её сегодня в «Боярышник» без повода. Частью любви для Долли было предполагать, что любимый ничего не делает просто так.       Джулиан безучастно выдернул ножницы из бедра.       — У мужчин, — он обратился к гостям, — будет шанс сбежать. Мы дадим вам сорок пять секунд форы, по истечению которой повара будут вас ловить. Если вас пойм…       Мимо него, сорвавшись с места, пронёсся один из партнёров Лоримера.       — Понятно, — вздохнул Джулиан, — начинаем обратный отсчёт.       — Я первым же делом пришлю помощь, — выдавил мистер Лейбрандт вместо прощания.       — Подержи, — актёр торопливо снял пальто и вручил ассистентке. Та уставилась на него, — ты же знаешь, что я козёл.       Лоример и его оставшийся товарищ бросились врассыпную.       Джулиан обернулся, чтобы проводить их взглядом — он искренне смеялся, но, когда увидел, что Тайлер остался на месте, помрачнел.       — Вы тоже.       Тайлер вяло отошёл.       — Я вас оставлю, — Джулиан захромал прочь. Долли шагнула за ним, — в моём кабинете есть аптечка и я, раз ты так переживаешь, перебинтуюсь.       — Тебе нужна помощь?       — Нет, я почти не чувствую боли.       — Там может быть повреждено… Тебе надо в больницу…       — Долли, я сегодня умру, это не понадобится.       Говоря это, он содрогался от отчаяния, которое отражалось на лице Долли, как в зеркале.       — Прости меня.       — Джулиан, всё хорошо. Правда. Я серьёзно. Просто перебинтуйся. Удачи!       Она смотрела ему вслед, замерев на краю света, разлитого лампами на крыльце.       Кэтрин прокашлялась. Долли обернулась.       — Если мы вам не помешаем, я бы предложила всем вернуться в ресторан. Холодает.       «Мужская глупость» состояла из дадженесского краба, ферментированной сыворотки йогурта, сушёного морского салата, умэбоси и морской капусты. Женщин усадили за один столик с Кэтрин во главе.       Она смотрела на Лиллиан.       Лиллиан ясно, как дыхание хищника на затылке, ощутила свой звёздный час: важнейшую рецензию своей жизни. Едва попробовав «Мужскую глупость», она заговорила, вкладывая в речь всю возможную серьёзность:       — Просто потрясающе. Кислый вкус умэбоси оттеняется ферментом. Насыщенно и чисто. Великолепное блюдо.       Долли наблюдала, отвлечённо водя в сыворотке вилкой. Она ухмыльнулась:       — Не хочешь сказать, что оформление очень заискивающее, всё вычищено и выщипано, не докопаться?       — А как вам блюдо, мисс Вермиллион? — Кэтрин пристально посмотрела на Долли, уложив подбородок на ладонь, — Вы даже не попробовали.       — Я переборчивая. И в лактозу не могу.       — Это ферментированный йогурт.       — Мой организм загадочен, не люблю рисковать.       — У вас, думаю, уже есть вопросы. Или я не так интересно излагаю, как шеф Слоуик?       — Так. Здравствуйте, — Долли отклонилась на спинку стула, — я не знаю, как отвечать на пассивную агрессию. Либо агрессируй на меня в открытую, либо вот Лиллиан сидит, приятного аппетита. Вы на этой почве подружитесь.       — Как скажете. Мисс Блум… Знаете, мисс Блум. Когда-то такие слова от вас для меня бы значили… Невероятно много.       Под взглядом Кэтрин Лиллиан пыталась сохранить невозмутимость.       Кэтрин долго смотрела на неё, потом всхлипнула. Сморщилась от досады, отвернулась — и затряслась от плача.       Ассистентка спохватилась:       — Оно… Оно… Оно очень вкусное, очень.       — Мне обычно пенка не нравится, но… — вяло вторила миссис Лейбрандт.       Андреа не двигалась.       — Энди, — вполголоса позвала Долли.       — Что?       — Почему ты здесь?       — Потому что я за ним увязалась. Потому что я хотела его бросить, но купилась на последний раз. Потому что я дура.       — Энди, я уточню у него об этом… Может, ты не умрёшь.       — А я хочу жить? Ты об этом подумала? — Энди перевела затравленный взгляд на миссис Лейбрандт, — Вы жить хотите? Годами сидели в капкане, он с вами даже не разговаривает уже. Вам там нравится?       Взгляд миссис Лейбрандт потух.       Долли бросила взгляд на старуху в углу. Та уже уснула на столешнице, уложив голову рядом с бокалом.       Когда Долли повернулась к Кэтрин, слова застряли у неё в горле — она не хотела прерывать чужой плач. Заметив её взгляд, Кэтрин вскинула подбородок:       — Мисс Вермиллион, — задавленный всхлип, — подавайте вопросы.       — Джулиан прорабатывает архетип женщины? Мисс Вэстервельт, миссис Лейбрандт…       — Да, это про бездеятельность и слабость.       — Но они же не слабые…       — Я цитирую его почти прямо. Будешь с ним спорить?       Долли потупила взгляд:       — Суть спора в том, чтобы победить. Суть разговора в том, чтобы понять.       — Ты его весь вечер понимаешь.       — Я тоже задам вопрос, — подала голос ассистентка, — мы правда все сегодня умрём, да?       Опомнилась Лиллиан:       — С вашим талантом вам стоило бы открыть собственный ресторан.       — Не сомневаюсь, мисс Блум, — Кэтрин кивала ей, улыбаясь — как кивают старому, бредящему родственнику.       — Я могла бы с этим помочь. Надо только решить… Ну… Вопрос нашей смерти.       — А ваша смерть как раз была моей идеей, — Кэтрин улыбчиво осклабилась, — я предложила концепт ужина, который заканчивается массовым убийством. Иначе все просто вкусно поели, и всем плевать.       — Он принял твою идею.       Кэтрин и Долли сцепились взглядами; Долли не моргала.       — Он принял твою идею, потому что он влюбился в тебя.       — Хотеть трахнуть — ещё не влюбиться. Он мой начальник. Не хотел — мог не принимать.       Долли обняла себя руками.       — Да что ж вы все на него летите, как мухи на мёд. Вон и она, — Кэтрин махнула в сторону Эльзы, — истуканша грёбаная.       — Заткнись! — испугалась Долли.       — Ей всё равно. Лицо кирпичом все смены. У неё такой образ.       — Простите!       Долли развернулась к Эльзе. Секунду Эльза смотрела на неё, на её скривлённое раскаянием лицо, и наконец кивнула:       — Ничего, мисс Вермиллион.       — Это аллегория на сперму? — Долли сверкнула на Кэтрин глазами, — Белая хрень, в которой что-то, похожее на волоски, плавает, и спрятано немного вкусного мяса. Это аллегория на сперму?       — На разочарование.       Долли выпила блюдо залпом. Краб она не пережёвывала.       По острову разносились крики и топот.       Мистера Лейбрандта поймали на декоративном мостике над декоративным ручьём. Он почти успел перебежать его старческой трусцой.       Двое из товарищей Лоримера спорили на бегу.       — Не беги рядом со мной, остров огромный!       — Сам не беги!       Доспорить им не дали.       Лоример смог выкатить в море рыбацкий челнок — в хватке поваров он плёлся мокрый до нитки.       Актёр завалился на землю под хруст суставов. Он так запыхался, что, когда его схватили, даже не вскрикнул. Вместе с другими мужчинами его привели в зал и усадили напротив ассистентки — а он всё не мог отдышаться.       — Как ты? — спросила она.       — Отлично. Всех в клочки порвал. Единственный сбежавший, — несколько сиплых выдохов спустя актёр сморщился, — прости, я всё опять проебал. Я неудачник.       — Ничего, — ассистентка на мгновение улыбнулась. На её глазах чернели пятна потёкшей туши, — я воровала у тебя деньги.       — Я знаю…       — Я знаю, что ты знаешь.       Тайлер охотно вошёл сам, чуть ли не вбежал — он всё это время был у окна, пытаясь увидеть, что едят внутри.       Прежде чем он успел налететь на стол в попытке доесть то, что не доела миссис Лейбрандт, вошёл Джулиан. Он хромал, но крови на его штанах уже не было.       — Теперь, когда я добросовестно перебинтован, — он взглянул на Долли, — и хождение мне не навредит, потому что сегодня я умру…       Долли влюблённо улыбнулась.       — …я наконец могу решить одну проблему. Ты.       Он указал на Тайлера.