Рубедо

      — В моём доме есть коротковолновый радиоприёмник. По нему вызовут катер. Тебя отвезут во Внутреннюю Гавань. Всё будет хорошо.       Нет…       — Я не была на связи уже семь с половиной часов, — выронила Долли; её пустой, надорванный взгляд был совершенно не связан со смыслом её слов. Джулиан мягко поправил:       — Семь часов сорок три минуты.       — Ты считал.       — Конечно, я считал.       Болезненное молчание.       — Мне пора, — шёпотом, как милосердный разрыв.       Он ушёл, ушли повара, разошлись по столикам гости, оставляя Долли одну.       Так, наверное, расходились зеваки, когда Титаник отчаливал. Им было хорошо, они же ничего не знали. Что корабль — прекрасный, невероятный — утонет, что вода его сожрёт, как сжирает всё, к чему прикасается.       На «сжирает всё» упала и пулевым шрамом расплескалась слеза.       — …умеешь.       Долли подняла на Лиллиан взгляд от блокнота — далёкий и серый.       — И своими ледяными глазками ты тоже хлопать умеешь прекрасно. Молодец. Признаю твоё превосходство. Ты выиграла. Можешь в «Saveur» податься вместо меня.       Лиллиан едко и поверженно отплёвывалась поздравлениями; Долли слушала её вполуха. Не дослушав, обвела взглядом dramatis personae.       Спящая старуха.       — Не извиняйся, — огрызалась миссис Лейбрандт мужу, — к чёрту твои извинения.       Андреа на полу, с улыбкой умиротворения.       Ассистентка, под заплаканным взглядом актёра говорящая в камеру телефона:       — Спасибо за всё, мам, и прости, если ты это видео не увидишь.       Лоример и Ко, тоже в телефонах — спрятались, — в позах ожидающих в аэропорту. Ноги на ногу, локоть на стол, никаких взглядов друг другу.       Эльза. Когда её коснулся взгляд Долли, она едва заметно улыбнулась. Устало.       Ещё немного до конца смены.       Долли царапнула стол, подхватывая ручку. Её колотило.       Она пролистала блокнот. Сверилась с галереей телефона — мимо весенней листвы, которую фотографировала, к папке скриншотов… Несколько порывистых пометок на чистом, но уже продавленном листе — дрожащая стрелка, вопросительный знак, кричащие восклицательные, точка.       Её взгляд задрожал от слёз.       Три, два, один. Долли поднялась, выронила ручку и что было силы хлопнула.       Хлопок!       Повара замерли, реагируя на сигнал подобно собакам Павлова. Джулиан посмотрел на неё промеж рядов их передников: чуть напуганно.       — Шеф Слоуик, — Долли сдержала дрожь, — рядом с кампусом Государственного университета Моргана, это в Балтиморе, есть мексиканский ресторан. Там требуется линейный повар. Вас это интересует?       Чужая система символов ощущалась, как незнакомый танец. Двоилась уверенность в собственных движениях: она всё проверила, она сверилась, у неё были логические доводы; и всё же, всё же, всё же, не разбросала ли она проекции, как недовольный клиент — посуду?..       — Мои суставы не выдержат такой работы, — отозвался Джулиан.       — Хорошо. Там… Там пятидневный график. Два выходных в неделю. Четыре — в месяц. Смены по восемь часов.       — Я понимаю. Я не могу.       Ладони Долли ещё были сложены после хлопка — не то молитвенно, не то требовательно. Она сцепила их, как кулаки, и на секунду опустила голову, чтобы всхлипывающе поморщиться.       — Прости, — беспомощно повторил Джулиан.       — Ничего, — выдохнула Долли, втянула носом воздух и вскинула голову вверх, — Джулиан Виктор Слоуик.       — Да.       Дыхание Долли спёрло, затрепыхалось сердце: точь-в-точь как на катере, когда ей предлагали устрицу. Бить Джулиана в глаз и таскать его за ухо было гораздо легче. Царапина от её ножа всё ещё алела на его шее. На неё Долли смотрела, чтобы не смутиться.       Как найти слова? Ты мне нравишься. Ты мне интересен. Мне с тобой хорошо. Я хотела бы познакомиться с тобой поближе. Всё плохо, всё с корпоративным налётом чатов в «Тиндере», всё не то.       — Я люблю тебя.       Опошленное. Искреннее. Фундаментальное.       — Я тоже тебя люблю, — тон Джулиана был изломан: будто он признавался в очевидном.       — Я бы хотела пригласить тебя на свидание. Когда заканчивается твой рабочий день?       — В гробу отдохну, — пробормотал Джулиан; моргнув, он ответил громче, — около трёх часов ночи.       — Но десерт будет раньше трёх часов ночи.       — Да.       Долли, тяжело задышав, заметалась взглядом по залу. Замерла: к ней снизошло вдохновение.       — А если, — она приподнялась на носках, — а если… Джулиан, ты хочешь со мной на свидание?       — Я не могу уйти с кухни.       — Я не об этом спрашиваю. Я спрашиваю, хочешь ли ты. Если не хочешь — просто скажи, я не буду настаивать, обещаю. Если ты хочешь — мы пойдём. Ты хочешь, Джулиан?       Выболенное, забитое — никто никогда ничего ему не устраивал, не приходил с заботливой твёрдостью, не выполнял обещаний — и до боли неуверенное… Джулиан всё-таки выговорил:       — Хочу.       Тихо — с призрачной надеждой, что его всё-таки не услышат.       Долли тотчас пришла в движение. Завертела головой, забегала по залу, лихорадочно размышляя. Осенённая, она подбежала к своему столику и взялась за столешницу:       — Если… Если кто-то, например, какой-нибудь вандал… Лиллиан, убери руки, соус свой поставь на пол. Если кто-то попереворачивает все столы…        Долли уложила столик ножками вверх и едва не упала сама. Поднявшись, она оглянулась на Джулиана — он молчал, поражённый — и, с отчаянной надеждой, на Эльзу.       — Будет плохо, правда же? — Попросила она. — Это будет тяжело решить. Часа на четыре. На… — Долли сжалась; математика ударила по самому больному, — На три. Правда?       Эльза колебалась. Она посмотрела на своего шефа — на одинокий, прямой воротник его кителя. На две полосы багрянца, оставленные ему женщинами в качестве наказания.       Нет. Та, что на шее — это другое; эта неровная царапина… Как подпись, или засос, или полоса от ногтя после страстного порыва.       — Прошу гостей подняться. Мы просим прощения за проблему с вашими столами и решим её как можно скорее.              Пробегая мимо, Долли сделала с Эльзой то, что делала только семье — заключила в объятия, не спросив разрешения.       Эльза не любила объятий, но приняла это. Русский писатель Лев Толстой, кажется, описывал юных невест, которые слепли от счастья и предполагали, что все вокруг них тоже должны быть счастливы.       Гости вставали, теснились к стенам. Миссис Лейбрандт вяло помогала ставить столовые приборы на пол. Лоример и Ко сели на пол — преданные обманчивым позам ожидающих в аэропорту до конца.       Перевернув все столы, Долли зашаталась к открытой кухне — пытаясь отдышаться, теряя улыбку от усталости.       У неё раскраснелось лицо, были всклокочены волосы. Брови — низкие, чуть темнее волос… Глубоко посаженные глаза открылись на выдохе и взглянули на Джулиана.       Серые. Круглые и ясные и серые — и мягкий овал лица, и вот, главное, улыбка! Она расплылась в улыбке, когда посмотрела на него. От этой улыбки, безудержной, счастливой, у неё закрылись глаза, и Джулиан сдёрнул поварской китель со своих плеч.       — Мисс Кэтрин Келлер, я поздравляю вас с повышением.       Кэтрин растерянно моргнула в ответ, но кивнула — притворяясь, что ей легко было принять это, как должное.       — Я презентую десерт после технического перерыва.       Джулиан как был, в серой футболке без рукавов, поторопился прочь и бросил китель на пол. Это было категорически нельзя по миллиону причин и правил, но впервые в жизни он делал то, что хочет. Шалил! За всеми шалостями следовало наказание, но кто теперь может его наказать? Ликование искрило по всему телу, поджигало дыхание.       Он ступил в зал, и Долли нежно ухватилась за его руку. У неё были холодные ладони. Она цеплялась жадно, как кот в игрушку, и смотрела.       Рассматривала. Внимательно, не отрываясь — её губы были приоткрыты; она спохватилась и сглотнула, и, когда их взгляды расстались, до Джулиана дошло, что они уже ушли из зала, а сумка Долли ударяется ему в бедро, и на ней нет пиджака, потому что придурок Тайлер его порвал.       — Кстати, куда Тайлер делся? — нахмурилась Долли.       Странное, но естественное совпадение ритмов — будто уже привычное. Они шагали в унисон и оба думали, что подстраиваются друг под друга. На деле же правда о том, кто первым подстроился, давно была поглощена взаимной, любовной амортизацией.       — Я сказал ему повеситься.       — Прямо сказал?       — Я сказал про казнь… Я слышал, что смерть повешенного считают унизительной. Ну и символизм по карте Таро, карта повешенного — ты об этом слышала?       — Расскажи мне.       — Она означает мудрость, самопожертвование, перевёрнутая — эгоизм. Если кратко. На самом деле есть много значений.       — Ты разбираешься в таро, — Долли сказала это утвердительно и восхищённо.       — Ну, меня ведь травили в школе, как же ещё.       — Да чтоб они сдохли.       Они вышли из «Боярышника».       — Тебе не холодно?       — Не холодно.       — Мы идём в какое-то конкретное место?       — Я иду за тобой.       — Я думала, я иду за тобой!       — Нам нужно вызвать тебе радио, вернее, катер, поэтому стоит завернуть ко мне домой. Он недалеко от коптильни и общей спальни персонала.       — Ты приглашаешь меня к тебе домой?! — Долли восторженно задохнулась. Джулиан моргнул:       — Конечно, приглашаю. Ты же без пиджака.       — Ты в безрукавке.       — Я почти не чувствую боли, — Джулиан выволок из груди монолог, протягивая руку и приостанавливаясь, — у меня руки шеф-повара. Асбестовые. Я могу пронести чугунный противень от горячей печи до стола без защитных перчаток.       Долли подхватила его ладонь, притянула к лицу и поцеловала.       В тот вечер она хотела запомнить каждую секунду, но против физиологии не попрёшь. Она помнила россыпь ярких моментов. Подкреплять воспоминания грёзами, сомкнув веки, Долли не хотела. Не хотела, разбросав проекции, видеть то, чего не было.       Она помнила, запомнила его слова: «две половинки только у задницы». Они тогда говорили о любовной измене: темы их разговора скакали туда и сюда, были бездонны и по-логичному нелогичны.       — Ты ведь можешь фантазировать о чём угодно, — говорил он. Он прихрамывал, кожа его плеч покрылась мурашками; она помогала ему идти, — о чём угодно и как угодно. То, что внутри твоей головы, принадлежит только тебе. Как я могу на это обидеться? Ещё чего — морализировать внутри собственного сознания. От мыслей никто не умирал. Взгляд — не прикосновение.       Как они пришли к тому, что потанцевали на лесной опушке, Долли тоже не помнила. Она помнила своё беспокойство и как Джулиан улыбался:       — Долли, я как-нибудь переживу, мне нога не помешает с тобой потанцевать, если ты хочешь.       Вдали от кухни он начал говорить длинными предложениями, которые перемежал только короткими паузами запятых.       — Господи Боже, я поверить не могу, — Долли спотыкалась о слова. То и дело переходила на пищание и нечленораздельные возгласы, — я эту песню с детства люблю. То есть не с детства, блин, я забыла, сколько мне лет.       — Она что-то для тебя значит? — Джулиан смотрел с нежной заинтересованностью. Пока она включала песню на телефоне, он уже поддерживал её свободную руку на весу, готовый танцевать.       — Я её прочитала в моей любимой книге, то есть, одной из моих любимых, вообще там про любовь, но это детектив, но… Но…       Книга называлась «Кошки не пьют вино», а песня была «Вопросом доверия» Билли Джоела. Долли всё никак не могла её включить, потому что не могла замолчать — спектакль стал слишком живым — а Джулиан слушал безгранично внимательно.       Время от времени он задавал вопросы.       — Ты не пьёшь вино, потому что его не пьют кошки?       Он был абсолютно серьёзен.       — Нет, там я очень многое узнала про вино, про итальянское, и про винную индустрию — это просто очень хороший автор, который очень много читает, чтобы сделать свои книги, и может даже какого-нибудь, кого-то переводить… Там вообще про любовь! И о любви к своим вопреки всему, и о том, как похожие идеи у двух людей сводят их вместе. Идеи и ценности, это как родственные души, только лучше, потому что основано в реальности и психологии. И эта песня мне казалась… Она логически полностью совпадает с, понимаешь, с понятием быстрой влюблённости — мне почему-то всегда казалось, что любовь происходит быстро, если она настоящая. Я понимаю, что это сказочный пример, но у меня пруфы! У меня папа влюбился в моего отца в школе и любил тыщу лет. Сколько там лет… Да дольше, чем моя жизнь, мне кажется — дольше двадцати лет он его любил. Любил, любил и в конце концов они сошлись.       Всё-таки им удалось потанцевать: покачаться вместе, взявшись за руки.       Позже Долли начала ходить на секцию парных танцев. Спортзал ей не подошёл, а за карьерой в фуд-журналистике время на спонтанные прогулки кончилось. Она поняла, насколько ей нравится танцевать: рывками пересекать комнату, сомкнувшись в одном ритме с чужим телом.       С Джулианом у неё на это не хватило времени.       Они выжали всё из каждой секунды — но они любили друг друга. Им бы всегда было мало времени вместе.       Когда Джулиан открыл перед ней дверь своего дома и зажёг свет, Долли, всё ещё висящая на его руке, замерла с открытым ртом.       — Я не брежу, — выговорила она.       — Нет.       — У тебя реально вместо дома полностью воссозданный зал «Боярышника». И кухня в том числе.       — Не полностью. Заметь — тут нет людей.       — Ты ненавидишь людей и любишь роботов?       — О роботах не задумывался, как и о любви в принципе.       — Боже. Это ты вдохновился пословицей «Жить на работе»?       Джулиан виновато, улыбчиво поджал губы, и, заперев дверь, взмахнул свободной от Долли рукой:       — Я ведь не думал, что я буду сюда кого-то приводить. Повара никого не интересуют.       — Меня интересуют!       Он рассмеяся:       — Спасибо.       Когда они вошли в его кабинет и начали пробуждать радиоприёмник от сна, Долли спросила:       — Можно тебя нюхать?       Джулиан моргнул:       — Я вряд ли хорошо пахну, но, если тебе хочется…       — Если тебе хочется.       — Я не против.       Пока он организовывал прибытие катера, Долли, уткнувшись ему в плечо, глубоко вдыхала — чтобы запомнить.       Дезодорант без отдушки — запахи кухни — запах тела — кровь, железо, что-то неповторимо старческое. Он дёрнулся, когда она поцеловала его в шею. Она споткнулась об извинение. Он не обвинял.       Долли не запомнила, когда это было, но Джулиан выволок из себя виноватое признание.       — Я не умею флиртовать и делать комплименты и много чего, связанного с романтикой, не умею.       Ещё он сказал ей, закатив глаза в комичной, фальшивой покорности судьбе:       — Человеческое сознание противоречит само себе тысячу раз на дню. Я не исключение, ты не исключение.       Один из ярчайших комплиментов, которые Долли слышала — и Джулиан сказал его, завершая один из своих монологов, так, будто это само собой разумеется:       — И ты гениально пишешь…       Он осёкся, услышав, как Долли ахнула в ладонь. Под его вопросительным взглядом она выдохнула:       — Гениально пишу?!       — …Да? Конечно? Я весь ужин воровал твои формулировки.       — Так это было намеренно?!       — Конечно! Господи, конечно!       И самое, самое нежное:       — Я понимаю, что тебе будет больно, и мне очень жаль. Пожалуйста, запомни, что я всё знал. Хорошо? Я знал всё, что ты хотела бы мне сказать, даже если ты не произнесла мне это сегодня вслух.              — И что я люблю тебя?       — Конечно. Долли, как… Как это можно было не понять?       — Что я люблю тебя очень сильно?..       — И я люблю тебя.       Они неловко стукнулись зубами, когда поцеловались впервые. Долли извинялась; Джулиан смеялся. Он сказал ей:       — Многие простые правды могут казаться ложью. Это такой же газлайтинг, только на этот раз от внешнего мира.       Сколько раз за тот вечер Долли пронизывал жар согласия? Глубокого, идейного — и, сколько бы раз она ни издавала нечленораздельные, ликующие, радостные возгласы в ответ на слова Джулиана, сколько бы раз она ни кивнула, ей всегда казалось мало.       — Все клиенты «Боярышника» получают подарочные пакеты.       Долли получила подарочный рюкзак.       Рюкзак Джулиана. Его рубашку — тёмно-синюю, в мелкий белый горошек. Он сложил её аккуратными движениями ладоней; она, смелея от недостатка времени, потом ненадолго ухватила его запястье, чтобы поцеловать. После этого он вытащил из тумбочки что-то маленькое и блестящее.       — Я был в браке… — начал он виновато, и Долли перебила его. Ей потом было жгуче стыдно за это, как и за все порывистые жесты — так легко было при перемене света думать о них, как о неуместных или ранящих. Она вскрикнула:       — Ты даришь мне обручальное кольцо?!       — Если ты…       Неловкий танец: она жадно потянулась за кольцом, отдёрнулась, он, восхищённый, мягко, но бескомпромиссно схватил её руку и надел кольцо на её безымянный палец. Долли с писком носилась от этого по комнате, обмирая, едва дыша от восторга. Под взглядом Джулиана, пристальным и безоговорочным, ей хотелось то ли раздеться, не то исчезнуть с лица земли.       Так странно — они даже научились целоваться. Учились вместе, как нерадивые ученики, прогулявшие занятия и пытающиеся наверстать за ночь до экзамена. Не за ночь даже — за час.       Целовалась Долли жадно, глубоко и трепетно.       Джулиан о многом успел подумать в хватке её рук: о глупостях, как решил потом. О разнице в возрасте и о своих извинениях, которых ему тоже казалось мало. О том, как странно и прекрасно — он ведь думал что для него всё кончилось. Что поздно хотеть, что этого с ним никогда не случится: поглощающий избыток нежности и обожания, оплавляющее кожу удовольствие и саднящий слюнявый голод.       После неловкой шутки о презервативах и бездыханного смеха друг другу в губы Джулиан предложил:       — Фроттаж?       — Я ещё не настолько разбираюсь в кулинарии.       — Нет, ты не поняла…       Он подарил ей кухонный таймер. Они, полураздетые, говорили и сверяли планы.       — У тебя будет около четырёх минут, чтобы отбежать как можно дальше и лечь на землю. Предлагаю выставить три минуты тридцать секунд. Не забудь открыть рот и закрыть уши. Тебя не должно затронуть…       — Всё ты беспокоишься.       — Ты не обязана смотреть презентацию.       — Я убегу вовремя.       Так он и подарил ей рюкзак — туда они положили её сумку. С рюкзаком было удобнее бежать. Он вложил туда и свой дезодорант, и своё сердце.