Остров

      — Не надо… — Этот полузадушенный сиплый голос вырвал Цзяня из привычной сосредоточенности. В гулком пустом помещении было темновато — время к вечеру, в это время года темнело рано и пустые проемы окон под потолком не добавляли света. Одна голая лампочка не давала разглядеть сегодняшний материал, темным силуэтом прорисовывающийся в углу. Остальные опять перегорели. Чёртова влажность. Не то, чтобы у него было желание смотреть, тем более что работать предстояло одним ножом. Будет грязно. Цзянь тяжело вздохнул, предвидя стирку и уборку, достал из ножен и погладил тускло блеснувшее лезвие.       Быстрее начнет — быстрее закончит. У прямоугольника выхода замерла фигура мастера. Жаль нельзя просто перерезать глотку — задача была расписана по анатомическому атласу, валявшемуся тут же. Что же натворил этот… мужик? Парень? Видимо, на самый дальний круг ада хватило. Мысли текли отстраненно, пока Цзянь не шагнул в угол, выволакивая его за плотно стянувшие веревки на свет.       Первым, что бросилось в глаза были русые, растрепанные пряди, на виске слипшиеся от крови… потом серо-голубые радужки широко распахнутых глаз, густые ресницы и брови… Мир замер. Оглушительный писк в ушах, разрывающий перепонки, мгновенно схваченные дрожью пальцы выпустили нож, легкие схлопнулись, отказываясь делать очередной вдох…       Нож с грохотом проехался по бетонному полу, вырывая его из ступора и запустив время снова. Судорожный вздох, с каким-то жалким всхлипом… нет.       Нет. Это не он. Не он.       Наваждение длилось несколько секунд, за которые земля и небо успели поменяться местами, выбивая из него всё: мысли, дыхание, последние остатки сосредоточенности. Пульс оглушительно бился, не давая даже расслышать вопрос мастера. Тот подошел, грубо встряхивая за плечо. Цзяня мотнуло, как тряпичную куклу. Он поднял невидящие глаза. То, что он чувствовал не было облегчением, его словно обожгло изнутри, и в этой выжженной пустыне сейчас кружился пепел, не давая разглядеть ничего вокруг, забивая глотку мерзким солено-железным привкусом. Он медленно моргнул, силясь навести резкость, но его тряхнули снова, и он пошатнулся, цепляясь за чьи-то руки, которые не давали ему сейчас упасть.       — Эй, эй! Какого хера? — мастер отвесил пощечину.       Вспыхнувшая боль привела в чувство. Цзянь стряхнул чужие руки и выпрямился.       — Ничего. Голова закружилась.       — Смотри мне. После ужина сходи в медблок. Блядские джунгли — здесь столько ебучих тварей живёт — может тебя укусил кто… пусть вколют что-нибудь. Сейчас-то работать сможешь? Могу перенести на утро — за ночь не протухнет.       Он хохотнул своей шутке, возвращаясь к выходу, откуда наблюдал. Оценивал.       — Нет. Сделаю.       Смотреть на лежащего у ног всё ещё было… страшно. Так, что шевелились вставшие дыбом волоски на шее и холке. Почему он так похож?! Какая мразь это придумала? Чего добивались? Чтобы его инфаркт прикончил? Это можно было сделать в разы быстрее и проще, без спецэффектов… сердце всё ещё билось, с натугой качая кровь сильнее необходимого.       Сейчас было сложнее обычного превратиться в функцию, не испытывающую по отношению к набору из костей, мышц, внутренних органов и кожи, пока всё ещё бывшему человеком, никаких эмоций. Ему отчаянно не хотелось работать, но и оставлять этого… парня ещё на одну ночь здесь на полу, в темноте, с четким пониманием приближающейся мучительной агонии, не хотелось ещё больше. Он в любом случае будет казнён. Для всех будет лучше, если он закончит сейчас.       Стиснув зубы так, что они хрустнули, Цзянь подобрал нож, резко потянул испуганно дернувшееся тело на себя и вогнал лезвие. Крик. Красное на сером…       На то, чтобы убраться, сменить одежду и явиться на ужин, ушли остатки сил. Перед глазами всё ещё стояли глаза, волосы, черты лица, которые плыли, трансформировались, и вот уже перед ним, окровавленный, захлебывающийся криком… Цзянь в очередной раз помотал головой, усилием воли подавляя отвратительную дрожь, обхватив ладонями колени.       Сидящий напротив Тянь в очередной раз бросил заинтересованный взгляд сначала на него, потом на нетронутую тарелку.       — Хэй, конфетка. Ты там сейчас какое кино смотришь?       — Тебе бы не понравилось, — слова давались с трудом. А ведь скоро наступит ночь, и он останется один на один… вот тогда-то и начнется основной показ. При этой мысли Цзяня всё же передернуло.       — Знаешь, я к тебе уже как-то привык. Будет хреново, если ты кончишься. Чем бы тебя там не переебало… если я что-то могу…       — Тянь. Приходи через полчаса туда же.       Молчаливый кивок.

***

      Душевая встретила привычным хлорно-болотным запахом, от которого замутило. На этот раз Тянь сидел на лавке и не делал резких движений. И рухнул рядом. Молчание длилось довольно долго — они просто ощущали присутствие друг друга, не соприкасаясь даже плечами. Наконец, Тянь не выдержал.       — Если ты позвал меня, чтобы сидеть молча и медитировать — то я пошёл.       — Сегодня привезли парня, похожего на… Чженси. Я убивал его. Долго. Тебе тоже такой… сюрприз устроили? Или это мне джек-пот выпал? — Первые слова он едва сумел выплюнуть, ощущая, как внутри начинает жечь той же опаляющей болью, но теперь разбавленной злостью и ядовитым отчаянием. С каждым словом говорить становилось легче, но внутри всё так же плескался жгучий коктейль. — Я, блядь, порезал его заживо на куски. Как свинью. Я видел его лицо. Он орал, но я слышал совсем другой голос. Что я, теперь, ебать, такое? Если мне приказать, я… вот так же? Просто возьму любимый нож и разделаю? Запихну в пластик, что останется. А потом, блядь, возьму швабру и начисто пол вымою? Так?! А, Тянь? Женщину. Ребенка. Собственную мать…       Он вскочил, как безумный оглядываясь, но ни на чем не задерживаясь дольше секунды.       — А ты? Если тебе прикажут? Ты убьешь меня? Рыжего? Своего отца, я не знаю, кто там ещё что-то для тебя значит? Ты хоть понимаешь, что с нами, нахуй, происходит?!       Он задыхался, в одном шаге от давно забытой истерики, когда его поймали руки Тяня и притянули, заставляя уткнуться в плечо, обтянутое черной футболкой. В ноздри шибануло запахом терпкой смеси табака, пота, и тела. Он задохнулся, блокируя защитную реакцию — врезаться кулаком в живот, коленом в пах, остатками рассудка понимая, что опасности нет, как бы не кричала об этом каждым нервом, взведенная, как курок, нервная система.       В ухо выдохнули, Тянь начал нашептывать, обнимая и поглаживая по спине:       — Ну всё, всё. Всё уже кончилось. Никто тебя не заставит. Не истери. Тшшшш… Выговорился? Вот и хорошо, конфетка. Было бы славно поплакать, но это вряд ли, да? Тогда по-другому, давай попробуем — вдруг станет лучше? Только не дергайся, убьешь меня ненароком — даже плакать в жилетку будет некому…       Он говорил и говорил, всё так же тихо и ласково, прижимаясь губами к мокрому виску, постепенно делая свои движения из успокаивающих — ласкающими. Кончики пальцев касались задней поверхности шеи, забирались под футболку, ощупывали косые мышцы, пресс, спускались на бедра, скользя по краю резинки спортивных штанов, под них…       Цзянь молча стоял, не двигаясь, как сквозь туман впервые ощущая такие прикосновения… и правда, впервые… и об этом — сейчас не думать. И он не думал. Словно вместе со словами — все мысли и эмоции, что рвали его на части по пути сюда, затёрлись и испарились. Измученное сознание отключило всё лишнее, оставляя тихую оторопь.       Он не сопротивлялся, когда Хэ потянул вверх футболку, и поднял руки, позволяя стащить её через голову. И когда штаны с трусами оказались внизу — просто переступил, оставляя их и легкую обувь. Также бездумно стоял, пока Тянь избавлялся от своей одежды, и вёл его, цепляясь за пальцы, в душевую кабину.       Закрыл глаза, когда вода потекла по ним, остужая разгоряченное лицо, прикрытое поверх налипшей мокрой челкой…       Руки Хэ не отпускали, намыливая и массируя тело, и это было самое приятное, из всего, что он помнил за бесконечно долгое время… а когда на смену рукам к его спине прижалась горячая грудная клетка, а к ягодице — твердый член, он качнул бедрами навстречу. Довольный взрык между шеей и плечом показал, что его поняли верно.       Тянь тонко чувствовал грань — не лез с поцелуями, не ставил меток, подталкивал, но не принуждал. И Цзянь согласился. Сейчас между ними — только желание взять и отдать. Забыться в плену чужого мимолетного тепла. И ни на грамм больше. Не помнить. Цзянь прогнулся, опираясь на скользкую стенку, всё так же, не открывая глаз, сосредоточившись на ощущениях. Как длинные пальцы начали проталкиваться, не слишком нежно растягивая, эта боль чувствовалась нужной, она позволяла быть здесь и сейчас, мешаясь с удовольствием от того, как вторая рука плотно обхватывает член, под её движениями неминуемо твердеющий. По-животному.       Благословенная пустота в сознании заполнялась тяжелым дыханием, ещё более резкой, распирающей болью, когда вместо пальцев пришлось принять уже член — без долгой раскачки, сразу на всю длину. Хрипловатый, низкий голос:       — Расслабься, ну же, вот так. Умница.       Крепкая хватка на талии, и после небольшой передышки — первый толчок, снова отозвавшийся болью, второй, третий… боль затухала, проникновение становилось легче. И прогнулся сильнее, находя более удобную позу, в которой что-то внутри давало импульс, заставлявший спавшую было эрекцию вернуться. Тянь трахал размеренно, и в том же ритме проходился кулаком по стволу, потирая головку, и Цзянь окончательно терялся в том, что дарило чужое тело его собственному, никогда раньше не знавшему ничего, кроме собственных рук. Спустя какое-то время, он кончил первым, подрагивая и мыча сквозь стиснутые зубы, и продолжавший задевать чувствительную простату член Тяня стал приносить невыносимые ощущения на грани терпения. Цзянь заерзал, сам подаваясь назад, и Хэ наконец вжался, выплескиваясь глубоко внутри. Только теперь И открыл глаза, позволяя опустить себя на пол кабинки, прислоняясь спиной к стене. Из него вытекала сперма. Так странно.       Мысли возвращались по одной. Он переспал с Тянем. Тянь стал его первым. Не Чженси. Должно было быть больно. Что там должно болеть? Сердце? Но больно не было. Похоже, ампутация прошла успешно. То ли хирурги тут талантливые, то ли удача всё-таки на его стороне… ещё одна фантазия о том, как чисто, красиво и по любви у него могло бы быть, пошла трещинами и осыпалась невидимыми осколками, слишком эфемерными, чтобы поранить. Он как тот самый кот, был сейчас и жив и мертв одновременно…