Остров

      Глядя в спину уходящему Тяню, И почувствовал, как его начинает знобить, несмотря на влажную духоту вечернего воздуха. Вот теперь он совершенно точно — один. И будет один до того самого момента, когда придется как бойцовый пёс на арене, насмерть сцепиться с тем, кто когда-то был так оглушительно близок. Всю прошлую ночь он безнадежно пытался сложить кубик Рубика из имеющихся фактов и предположений, но собрать какой-либо другой цвет, если все грани чернильно-черные было просто невозможно.       Полтора года само существование Тяня было для него своеобразным обезболивающим — кто-то ещё переживал то же, что и он. Переживал, и не ломался, оставался целым, а не грудой кровавых обломков. Значит, это возможно. Значит и он мог так же. В тот момент, когда его почти выжгло изнутри, именно Тянь оказался рядом, пускай ядовитой, но такой нужной таблеткой, приглушившей ревущий внутри шторм, не дав ему разорвать аорту, захлебнуться металлом и солью. Забрал дрожь своими пальцами, которые были так убийственно нежны… и остались невидимыми следами, охранявшими до самого утра его сон, в который он провалился сразу же, как тело коснулось постели…       Больше всего этого у него не будет. Хэ до конца остался тем, кто не предал. Слишком гордый, чтобы пачкать себя ещё и ложью, подлостью… это его и погубит однажды. Впрочем, возможно, всё это — не более чем порыв сентиментальности к прошлому, которое они символизировали друг для друга — кто знает. Не то, чтобы Цзяню совсем уж было плевать на прошлое — он иногда доставал воспоминания и перебирал их, как ребенок цветные камушки, когда становилось грустно, но гораздо больше ценил настоящее — и будущее. Ради которого собирался выживать и дальше.       Если для этого нужно стать зверем, рвущим чужие (не чужие) глотки — он будет их рвать. Глотать чью-то кровь, смотреть в гаснущие глаза, и они никогда не будут ему сниться там — на большой земле, в бескрайнем мире, который ждёт его, когда он вырвется с Острова. Не если. Когда. Возможно, там его кто-то ждёт. Возможно, там есть для него место. И уже этого призрачного шанса — для него достаточно.       Цзянь выпрямился, до хруста расправил плечи и легко побежал по периметру до пустой сейчас спортивной площадки. Оттолкнулся, руки привычно сжали металлическую перекладину турника. Мышцы на руках напряглись — подъем! Несколько раз подтянувшись, вытащил себя наверх. Переворот. Ещё. Тело работало, как механизм, радуясь нагрузке, освобождая голову от мыслей. Он уже не мог представить того времени, когда на физкультуре был не в состоянии пробежать и километра, обливаясь потом и задыхаясь, мучаясь колющей в боку болью и хватая сухим ртом режущий лёгкие воздух.       Как сознание пластично перестраивалось, при необходимости обрастая шестеренками, перемалывающими своими острыми зубцами немыслимые задачи и события, так и тело стало гибким, сотканным из стальных струн, не хуже них способным оборвать чужую жизнь, как гнилую нитку…       Соскочив на землю, И глубоко вдохнул и мрачно улыбнулся. Прости, Тянь, ничего личного…

***

      Последние полгода на Острове превратились в бесконечную шахматную партию: попытки выяснить хоть что-то о сопернике — потому что всё, что они знали ранее уже никуда не годилось. Остров размолол их в кровавый фарш и слепил заново жесткий корпус, куда залил перемешанное, кипящее содержимое. И оно застыло, напоминая прежних людей лишь внешне, не внутренне. Да и с виду непросто было сходу понять, что перед тобой тот же самый человек — они двигались и смотрели иначе, обросли новыми привычками и рефлексами, которые жестко держались на поводке, и по-очереди спускались с него при необходимости.       Цзянь пытался улучить момент, чтобы взглянуть на спарринги — хоть раз увидеть Хэ в тренировочном бою — это уже дало бы пищу для размышлений. Но с этого момента все занятия, которые раньше проводились на улице, перенесли в помещения, их ещё сильнее разводили по времени и расстоянию, подтверждая все теории. И стоило ему появиться в зале — наставник тут же останавливал любую активность.       Говорить о том, что сам он тренировался до упора, пока тело не отказывалось двигаться, не стоило. Тренер ворчал, что если он не перестанет — то неминуемо травмируется, но И лучше знал возможности своего тела, и использовал их по максимуму. Учитывая неопределенность, стоило уделять внимание разному оружию, и рукопашным техникам. Дни летели, складываясь в недели, те — в месяцы. По мере приближения осени Цзянь чувствовал, как через лихорадку прорастает какое-то внутреннее спокойствие и уверенность. Он сделал всё, что мог.       Их выдернули неожиданно, и дальше всё произошло стремительно, как это всегда бывает с событиями, которых ждёшь, как неотвратимого. Цзяню вспомнилась картина, которую он видел однажды: человек, сидящий на стуле, спиной к огромной волне, которая набирает силу за его спиной, и вот-вот обрушится многотонной соленой массой, погребая и ломая собой. Этот человек не оборачивался, не пытался сбежать, он просто ждал, когда это наконец произойдет. Ему казалось, что человек в этот момент почувствует только облегчение оттого, что больше не надо ждать.       Сам он тоже почувствовал что-то такое, сопровождаемый к площадке одним из тренеров. Ему никто ничего не объяснял — просто бросили «Пошли». И этого было достаточно. Просто.       Всё было предельно просто: круг, по сторонам — все те, кого они привыкли каждый день видеть в периметре. Чуть поотдаль — три фигуры: комендант, Хэ Чэн, отец Цзянь И. Ни разу ни святая троица. Судьи? Присяжные? Похоронная команда? Всё вместе.       Тянь появился с другой стороны круга, спокойный и сосредоточенный, скользнул нечитаемым взглядом.       Протянутый одним из стоящих рядом, любимый нож лег в руку, как влитой. Больше никого и ничего за пределами круга не существовало. Все чувства предельно обострились, настраиваясь только на мягким, звериным шагом приближающуюся фигуру…       Шаг. Ещё. Молниеносное движение, с которым лезвие переместилось из правой руки в левую… рывок вперед… ощущение, как острие вспарывает кожу… достал?       Сзади! Он почти успел развернуться, чтобы встретить новую опасность… несколько пар рук держали крепко, пока зрение не вернулось к привычному углу обзора, и вывернутые на максимум рецепторы не стали снова ловить всю картину.       Напротив точно так же замер удерживаемый парой тренеров Тянь, у которого успели забрать нож, оглядываясь с явным непониманием. Какого хрена происходит? Почему их остановили?       Трое приблизились, комендант театрально хлопал ладонями, бледные губы кривились в попытке улыбнуться.       — Поздравляю с выпуском. Мне будет не хватать вас. Простите за этот маленький перфоманс, но у нас здесь так мало развлечений. Вы были великолепны. Впрочем, я не прощаюсь — когда большой мир станет для вас слишком опасным местом — можете быть уверены, Остров всегда готов принять вас.       Стоявшие вокруг встретили его речь улыбками и одобрительным свистом. Бывшие палачи, которые учили их два года, провожали, похлопывая по плечу, пока Чэн молча уводил за собой Тяня, а отец — И. Через час их ждал скоростной катер до ближайшего большого острова, а оттуда — частный самолет. Всё только начиналось.

***

      Поздний вечер накрыл город плотными тучами, в воздухе висела водяная взвесь, и казалось, что вода забивает горло, и вот-вот утонешь, так и не дождавшись… Хэ Тянь тонул. Тонул в густой тени дерева, прислонившись к которому стоял уже второй час, беспокойно оглядывая прохожих. Пачка сигарет давно кончилась, в груди ныло. Он должен пройти здесь. Скоро. Уже скоро. Ему хватит увидеть. Увидеть и понять. Брат сказал, у него всё в порядке. Но слова — это всего лишь вибрация воздуха, цена которому — ломаный грош. Его до сих пор ещё ломало вот этим: людьми вокруг, шумом, переполняющими раздражителями. Брат настаивал, чтобы он провел хотя бы несколько дней дома, заново привыкая к жизни, из которой был вырван. Но удержать его теперь было невозможно, пока он не сможет убедиться…       В первый момент Хэ показалось, что он ошибся. Просто глаза подводят. Просто не может быть, чтобы… чтобы он… блядь, живой. Серая тень в сером городе, и только рыжие волосы по-прежнему отливали медью под светом фонаря. Руки глубоко засунуты в карманы, идёт, глядя под ноги, словно ловит в лужах своё отражение. Проходя совсем рядом — сделай несколько коротких шагов, и коснешься… Вдруг замер, словно почувствовав прожигающий взгляд, запнувшись на мгновение. Постоял и побрел дальше.       Тянь помнил его совершенно другим. Черты лица заострились, он весь будто выцвел. Боль в груди заворочалась сильнее, мешаясь с облегчением. Он действительно существует. Живёт. Дышит. Достаточно, чтобы выдохнуть, с трудом проталкивая воздух стиснутым горлом.       Недостаточно, чтобы не шагнуть следом. Не думая, что делает, не давая себе сформировать ни единой связной мысли, он пошел за ним. Ещё. Ещё мгновение разрешить себе видеть. Если подойти ещё на шаг ближе — ничего же не случиться? Он же не заметит? Не почувствует? Не обернется? Для него же не существует этих раскаленных натянутых нитей, которые протянулись, стоило увидеть… всё это происходит только внутри его больного воображения. Вот сейчас Тянь остановится, развернется и уйдет. Ему уже достаточно. Вот сейчас. Сейчас… Он оборачивается.       Оборачивается. Как в замедленной съемке. Тянь успевает повернуться спиной. На нем — черная куртка, на голову накинут промокший насквозь капюшон. Узнать со спины в неверном свете, среди спешащих прохожих — невозможно. Он просто уйдет, и всё будет в порядке. Тянь обещает себе, что сегодня был последний раз, когда он так рисковал. Когда позволил себе…       Обещает, что сделает всё, чтобы его жизнь никогда не пересекалась с той грязью и кровью, которой он покрыт с головы до ног. Обещает… Его нерешительно трогают за плечо. Поздно. Он рушится, слыша голос, от которого внутри всё переворачивается и дрожит.       — Тянь? Тянь! — В куртку вцепляются руки. Его трясут, повторяя имя, как будто можно вытрясти какой-то ответ… Он молчит. Молчит, когда ледяные пальцы лихорадочно ощупывают лицо, молчит, когда руки бессильно падают. Молчит, не выдерживая прямой взгляд, искаженные болью черты, стиснутые зубы, сжатые кулаки… молчит.       — Где ты был, ублюдок? — Даже едва слышный шепот режет, сильнее крика. — Два года. Два, сука, года. Мне никто не говорил, где ты. Ты не мог взять сраный телефон и позвонить? Чтобы я тут не подыхал без тебя, урод…       — Уходи. Сейчас. — Каждое слово резало так, что казалось, ещё одно — и с губ закапает алым. — Ты должен.       — Я должен?! Это ты мне, блядь, должен. Должен за каждый день, час, минуту, что тебя не было. Я не собираюсь отпускать тебя теперь, когда ты вернулся.       — Уходи. Так будет лучше.       — Кому лучше, Тянь? Меня спросить не забыл? — Злости не было, видимо, она давно перегорела в боль и усталость.       — Ты… мне не нужен. Проваливай. Прочь. Сейчас же. — Не голос — хриплый лай издыхающей псины.       — … Ты плачешь. — Холодные пальцы прошлись по щеке, стирая соленую воду. — Я, по-твоему, совсем дурак?       Тянь закрыл глаза, понимая, что только что совершил самую большую ошибку в своей жизни, за которую расплачиваться придется обоим.       — Ты пожалеешь. Я чудовище.       — Значит, буду твоей красавицей. — Тянет за руку, держа за запястье, воскрешая память о прошлом. — Идём. Ещё не поздно превратить тебя обратно в принца?       — Это страшная сказка, Шань. В ней превращаются только в чудовищ…