Дневник Дождя

Сегодня я остался ночевать у Долматовых. И Ярик. Время к трём ночи, сижу у окна, свечу себе телефоном, пишу. Благо, блокнот маленький, и ручка, всюду их с собой таскаю. Расскажу про самые интересные события. Замечал, как смотрят друг на друга и обращаются Матвей с Яриком. Нежность. Забота. Трепетность. И проявление этих чувств вовсе не смотрятся как проявления слабостей. Удивляюсь, как вообще между парнями могли возникнуть такие чувства. - Как вы познакомились? – спросил сегодня я Матвея, развалившегося на диване в его зале и пускавшего дым в потолок, когда Ярик с Тимошей уходили покупать еду. - С Яриком?.. – он повернул голову. Я сидел на ковре около его дивана, на классном пушистом ковре цвета черепаховой кошки, и водил по нему рукой. Как будто и правда кошек использовали для ковра… - С Яриком мы познакомились года два назад, на каком-то фесте. Потом общались год. Потом обнаружили, что не можем друг без друга. Ну, не как «братухи» там, все дела, а по-настоящему. – Он затянулся. – А потом как-то получилось, что мы случайно поцеловались. А потом повторили. Ну и, в общем, вот. – Он пустил в потолок дым. – А зачем тебе? - Любопытно просто. Ладно, меня тянет в сон. Завтра, верней, с утра напишу. 1 ноября 2013, утро Вот я и дома. Как же херово… Описываю последние события. Проснулись мы вчетвером от позвякиваний посуды на кухне. Ярик с Матвеем спали на диване в зале, а мы с Тимошей – на разложенных огромных креслах. Надо сказать, что Долматовы, хоть и без отца, семья далеко не бедная. Услышав «звяки», я разлепил глаза. Утро. Приятно пахнет Тимошиной квартирой. Призраки ночи, воспоминания о наших ночных разговорах, уже рассеяны лучами хмурого утра. А звуки с кухни возвратили нас, людей, из призрачной и полной впечатлений ночи к суровой повседневности. Ночью ничего особого не было, были только тихие безпалевные целовашки и уйма разговоров всех четверых. От некоторых слов или тонов голоса кого-то из троих у меня то дух захватывало, то появлялась куча возражений или своих мыслей… За эту ночь я узнал, что Долматовы и Ярик – интереснейшие собеседники, и сделался рад, что они – мои хорошие друзья… Ну так вот, об утреннем. Я поднял голову. Увидел, что Тимоша тоже проснулся. Я сначала подумал, что это Матвей или Ярик шебуршат на кухне, но увидел их обоих на диване. Они тоже зашевелились. Матвей поднял заспанное лицо – тоже убеждался, что шумит не один из нас. Тут мы синхронно, все вчетвером посмотрели друг на друга. И синхронно потихоньку офигевали… Матвей выполз из-под одеяла и пошел, видимо, в кухню. Как самый бесстрашный. Мы прислушались. - Мама?! – послышалось с кухни. - Доброе утро, сын. – Тихий, раздраженный голос. Звякнуло что-то железное. Да что она там делает, в самом-то деле… - Слушаю оправдания. И тут нам троим сделалось как-то стрёмно. Тима говорил, что их мама очень недолюбливала геев. И подозревала их в своих сыновьях. Но сыновья не палились. А теперь, с неожиданным приездом мамы с командировки, им просто некуда стало деться. Я огляделся. В принципе, ничего подозрительного: друзья спят. Мы все вроде не в обнимку лежали. Ну не знаю, как там Ярик с Матвеем, но мы с Тимой вовсе по краям кресел проснулись. Так что, надеемся на лучшее. Тихие разговоры переместились в прихожую. Звук отъезжания купейной двери (шкафа в прихожей, насколько я помню), звук застёгивающейся «молнии»-замка, и все это время тихие переговоры, бас Матвея. Наконец, хлопок входной двери, проворот ключа в замке. В зал вошел Матвей. - Мама удивилась, что у нас «гости», - голос его был недовольным, он растерянно приглаживал волосы. – Сказала больше так не делать. Она приехала утром, очумела… - А чего она приехала-то на три дня раньше? – спросил Тимоша, отбрасывая одеяло. - Отпустили пораньше. Говорит, хотела эти три дня дома провести, но, цитирую: «оказывается, за вами глаз да глаз нужен». - Ну мы же не пили, - страдальчески протянул Ярик. – Ольга Витальевна же обычно была не против нашей ночевки… - Не против… - Матвей пальцами расчёсывал растрепавшийся ирокез, - Просто она удивилась, спросила про Тёму, кто такой, спросила: «Ничего же не было, надеюсь?»… Не знаю, что она имела в виду, но я ответил отрицательно… У нас была вписка. Не в том понятии, которое о ней имеют нынешние тинэйджеры – бухло, толпа, тёлки, громкая музыка, срач в квартире – а в том, какой она бывала в девяностые: только близкие друзья, уютная атмосфера, песни под гитару, совсем немного некрепкой выпивки. Только и всего. Одевшись, умывшись и покушав салатик, приготовленный сыновьями Долматовыми, мы пошли бродить вчетвером по городу. Просто бродить, разговаривая обо всём. На улице было холодно. Снега не было, светило солнце и синее небо, по-дурацки капали сосульки, как будто блин весна, а не ноябрь. Зато хрустела иногда под ногами промёрзшая жёлтая трава, блестели в этой траве невидимые снежинки, и разбитые белые куски льда в лужах выглядели как-то разочарованно. Не люблю такую погоду. А Тимофей весь день ходил какой-то задумчивый. Зачем, почему, он отвечал на всё только фразами «грустно почему-то», «замёрз», «устал спать». И всё хмурился, редко улыбался шуткам. Я брал его холодную руку, грел дыханием, сжимал, а Тимоша всё никак не сознавался, в чём причина его апатии. *** Мы сидели втроём в той беседке напротив магазинчика, докуривая последние сигареты и дожидаясь Матвея с сигаретами и «чем-нибудь пожрать». - Тим, ты такой же хмурый сегодня, как эта тучка. – Ярик беспечно показал в небольшое серое облако посреди синего неба. – Что-то случилось? Тима, видимо, сначала хотел ответить на «отвали», что было видно по его нахмурившимся бровям и капризному выражению лица, но потом вдруг эта его мордашка сменилась на простое, грустно-задумчивое лицо. И он ответил тихо: - Я просто задумался. После этой его фразы и мы с Яриком призадумались. О чем можно так долго и так усердно размышлять? - О чем таком ты думаешь? – лукаво поглядел на него Ярик. Тима кинул на него недобрый взгляд. - Да ладно, Ярик, пускай думает. – Я стряхнул пепел с сигареты. – Может, откроет новую теорему. Ярик улыбнулся. - Или новый порно-сайт… - Тёма, - прервал меня тихо Тимоша. – Ты меня выводишь. Я человек, по своей природе неконфликтный, и ожидал того же от Тимоши. Видимо, Ярик тоже, потому что мы оба изумленно вытаращились на него, сидящего между нами. Тимофей смотрел в пустоту. Его чуть насупленные брови и крепко сжатые челюсти не обозначали ничего, кроме, может быть, едва ли уместной тут решительности. - Ты чего?.. – выдавил я. - Мало того, что я терпел твои закидоны с Настей. – Тут я совершенно потерялся, пытаясь понять, откуда… - Твои мутки с Яриком. – Мы с Яриком отпрянули – откуда, ё-моё?! – Но твои подкаты к своему брату я терпеть не намерен. – Я чуть не упал. – Жду объяснений. - Подкаты? – Ярик вперился взглядом в меня. – К Матвею? Какие такие подкаты? - Что?! – Я вскочил. – Вы о чем, ребятня?! Какие подкаты? Мы только-только с ним нормально общаться стали! – Я нервно оглядывался на магазин, яростно желая видеть выходящего из него Матвея. – Какие подкаты, Тима, пруф! Что за хрень я ляпнул, я догнал позже, но общий смысл фразы был понятен. - А как вы помирились? Почему я не был свидетелем? - А почему ты обязательно должен быть свидетелем всех событий, что со мной происходят? - Вот видишь! Нет доказательств, и я – твой парень, поэтому хочу знать всё, что с тобой происходит! – тут он тоже вскочил, - И всех, к кому ты подкатываешь, и причины этого подката! Я брезгливо поморщился. - Ведешь себя, как ревнивая девчонка. Успокойся ты, - я тронул его за плечо. – Причем здесь Матвей, с чего ты вообще это взял, что я подкатывал к кому-то? «Подкатывал». Идиотское слово. - А Настя? А Ярик?! – выдал он неопровержимый документ с каким-то лихорадочным блеском в глазах. - Нам Матвей рассказывал, что это за «мутки с Яриком» были. Настя? – тут из меня попёр сарказм. – Если это она тебе рассказала, так спроси же ее, кто к кому приставать начал, едва только войдя в мою квартиру! - Ха! Ну кто обычно начинает? Известное дело, а, Дождь?! Я отшатнулся. Вот это да. Словно время остановилось. Он никогда меня так не называл. Я стоял и смотрел на существо, которое любил. Я помню, что испытывал тогда. Помутнение картинки перед глазами. Пропал звук. Мир покачнулся. Зачем он меня так назвал?.. Никогда такого не было… Даже мысли кончились. - Всё. – Сказал он, опустив руки. – Уходи, Дождь. Ты мне не нужен. …Потрясенный, я развернулся и вышел из этой беседки. Мне плевать, что они сейчас скажут вслед. Время действительно остановилось. Я шагал и видел, как застыли прохожие, смотрящие вдаль. Как замерли голуби, так и не взлетев. Как не колышутся, словно замороженные, ветки деревьев. Сосульки прекратили свою дурацкую капель. Я шел и слушал тишину. Удушающую тишину. Тишину, разрывающую барабанные перепонки. Только мир не утратил свою красочность, и праздно светило солнце. А я всё шагал, переставляя ноги, вроде как домой. Туда, где обласкают… Встретят вкуснейшим ужином, наругают за то, что без шапки, а за чашкой чая дадут дельный совет. Оттуда, где всё вдруг рухнуло. Я почувствовал спиной, что всё позади меня рассыпается в песчинки. Не смогу теперь туда вернуться. Надо же. А я думал, что люблю. Люблю синие глаза и фиолетовые крылья, что подарили мне мои, чёрные крылья. «Мир, где меня примут, поймут, защитят», ты помнишь, ты так писал? Ты был уверен в этом. Но все рухнуло, и рассыпалось на миллионы песчинок. "Но мы, Тёма, настоящие, настоящие неформалы". Хм, усмехнулся я горько. Ты ошибся, о, обладатель фиолетовых крыльев. Крылья тут же осыпались, и прекрасные, переливающиеся фиолетовые перья стали горсткой бесцветного пепла, словно от сигареты. Ты ошибся. В себе. Я открыл дверь своей квартиры. Осел на пол в прихожей... И тут мир стал видеться мне в сепии. Не снимая ботинок, я дошел до комнаты. Он здесь, в ящике, я помню. Дернул ящик стола - на пол вывалилось несколько бумажек. Вот он, мой охотничий клинок. Отец подарил на мой десятый день рождения. Я подошел к окну. Мир в сепии. Прекрасный пейзаж... в песчинки. Ну вот и всё. Теперь за окном НИЧЕГО. Нож к горлу. Чувствую холодный металл. Забилась жилка на шее. И всё, никого не осталось?.. Ничего. Где сонная артерия?.. Никого. Рывок рукой. Горячая кровь струится по рукам. Раньше на текла во мне для него одного. Теперь его нет. Нет даже песчинок, которые были им. Теперь и кровь остановилась. Стены вокруг осыпались песчинками. И я. Теперь я стал частью НИЧЕГО.