медовая акварель

      Майк почти удушливо завидует Уиллу: у него, кажется, совсем нет проблем с излишними влюбленностями, он погряз в холстах и красках, всегда измазан акрилом или пастелью, с кисточкой за закатно-алеющим ухом, запутавшейся во встрепанных волосах.       У него всегда глаза такие невозможно ореховые, но с темной патокой на самом дне, иногда с солнечными прожилками, но всегда, всегда одного и того же цвета.       Джейн же всегда смотрит на него карамелью вперемешку с шоколадным сиропом, и изначально это невозможно греет, точно жаркое июльское солнце.       Майк горит в поцелуях с ней, они скрашивают неудачный день и проблемы в школе, потому что с ней, с Джейн — он супергерой.       Ее личный, такой персональный.       Она спасает его от чудищ, он ее в ответ — от человеческих.       В детстве мама часто повторяет, укладывая его спать, что когда ты полюбишь свою родственную душу, цвет глаз навсегда перестанет меняться, застывая в этом бесконечном, бескрайнем выражении теплых чувств.       У Майка с этим проблемы — долгие годы его глаза цвета топленого шоколада с ноткой кофеина на дне, но почему-то со временем к ним примешивается летняя зелень.       И Майк в панике.       Паника улыбается ему нежно и тонко, смотрит украдкой и сжимает в пальцах, измазанных красками, новый холст.       У Майка с этим проблемы — его паника никогда не сменяет цвет радужки, но с годами эти взгляды пропитывает какая-то острая кофейная горечь.       От нее молотый кофе скрипит на зубах.       Разумеется, Джейн это тоже замечает, пусть и не сразу. Сладкие поцелуи сменяются встревоженными взглядами, мягкие объятия — острой болью.       Эта боль сквозит в каждом разговоре, каждой редкой — теперь редкой — встрече.       Теперь их общение пропитано склизкой неловкостью после вполне очевидного расставания, и Майк бы рад с ним затянуть, умолчать, выдавливать из себя улыбки и жалкое подобие чувств, вырезать из себя эти невнятные эмоции при взгляде на орошенные теплым солнечным румянцем щеки, родинку над верхней губой, остро врезающуюся в память, но глаза — зеркало души (трижды ха).       Чертовы предатели, выдающие его с потрохами.       И склеивать разбитое как-то не получается. Дружить пока что тоже — они не успели научиться, врезавшиеся в эти отношения с разбега.       Майк уверен: Уилл замечает эти изменения тоже, но почему-то впервые ни о чем не говорит. Улыбается украдкой, тащит в его комнату очередной холст, мажет влажной кисточкой уже не по акварельной бумаге, по его ладоням.       — Тебе везет, — однажды все же вздыхает Майк, не выдерживая. Тяжко падает на сложенные на коленях руки.       — Майк, ты испачкаешься! — но он бы и рад утонуть в этой едкой медовой акварели, окраситься в нее весь — не только радужкой.       Уилл заботливо скользит по его запястьям влажной тряпкой, стирая разноцветье пятен — в этот раз пестрые цыплячьи подсолнухи.       Джейн бы добавила яркие сердечки.       Снова глотку затапливает горечью.       Майк так сильно не хотел причинять ей боль, так сильно хотел быть ее супергероем.       Но супергероиня в этой истории одна — и она героически отступает, со слезами на глазах роняет теплое: «Так даже лучше. Я хочу найти свою истинную родственную душу, Майк. Мы просто освободили друг другу дорогу, пусть это и больно».       Пусть это и больно.       — Почему это мне везёт? — возвращает его к разговору Уилл, и на мгновение его радужки становятся темнее, кофейнее, когда взгляд застревает на Майке.       — Ты ни в кого не влюбляешься! Отношения — это так сложно! Девчонки — это так сложно!       Влажная тряпка сменяется влажными же пальцами, скользящими по обожженому солнцем лбу. Они так нестерпимо нежно ерошат отросшую челку, что Майка вновь захлестывает паника.       Паника эта охлаждает лихорадочно горящие щеки осторожными касаниями, стирающими бесстыже размазанную краску, хмурится в ответ, осторожно откладывая палитру подальше.       — Почему это я никогда не влюбляюсь? — на лице Уилла — искреннее недоумение, почему-то такое немножко горькое. Кофейно-приторное.       — У тебя всегда глаза одного цвета!       — Просто я давно уже люблю одного человека, — слишком тихое, слишком честное, и Майк знает, Уилл не привык иначе — «друзья не лгут».       Друзья в друзей же не влюбляются.       — Кого?..       Майк в растерянности, он слишком привык думать о том, что Уилл просто не для него — не для девчонок и влюбленностей, он для захлестывающего с головой моря красок, для игр в «Подземелья и драконы», для такой честной дружеской нежности и поддержки, к которым не примешивается ничего постороннего.       Уилл, сколько Майк его помнит, с самого детского сада ореховый, но с темной патокой на самом дне, у патоки этой — привкус кофе, горчинкой оседающий на языке.       В этот раз без осторожных солнечных прожилок.       В этот раз горчит сам Майк, измазанный акварелью, неловко встрепанный, с легкими влажными прикосновениями к лихорадочно-горящим щекам.       Уилл, сколько Майк его помнит, не сменяет оттенка радужки.       Выходит, Уилл?.. Можно ли в это верить?..       И Майк на пробу верит, медленно поднимает взгляд, осторожно исследует им нестерпимо привычное, родное лицо.       Застревает на родинке над верхней губой. И дальше сдвинуться просто не может — только ниже.       — Майк? — тревожно окликает Уилл, обеспокоенный молчанием.       Паника захлестывает Майка с головой. У его паники нелепая стрижка, огромные ореховые глаза с темной кофейной патокой у самого дна, неловко сложенные на коленях ладони.       И Майк на пробу мажет по мгновенно заалевшей закатом щеке, замирает губами на обжигающей коже и резко дергается обратно.       У Уилла теперь — солнечно-желтый акварельный мазок на лице.       — Что?..       — Я тебя испачкал, — досадливо морщится Майк.       — Можешь повторить, — вдруг смело улыбается Уилл, на дне радужек играют солнечные бесенята. — Чтобы стереть, конечно.       И Майк повторяет.       Чтобы стереть, конечно.