медовая акварель

      У раковины есть углубление для мыла, все в спекшейся пене, от него плетется паутинка трещин по мутной зеркальной глади, еще недавно наверняка бывшей кристально-прозрачной, но ее все равно хватает на то, чтобы зацепить закатно-алые щеки и злые голубые глаза, на дне которых всегда таял чернильно-черный, как цвет ручки, которой она писала дурацкие эссе по английскому,       или как цвет грязного ила на дне озера Ловерс Лейк.       Сейчас же они кристально-чистые голубые, без примеси всякой грязи, и Макс отчаянно убеждает себя в том, что все дело в том, что Лукас пропадает на дежурствах вместе с Байерсом, пока она сама прохлаждается в импровизированном госпитале, помогая раненным, неспособная ни на что действительно дельное.       Даже сейчас, стоит неосторожно перенести вес с одной ноги на другую, ее бесполезность напоминает о себе горько-кофейной болью, насквозь прострелившей хромое колено.       Макс шипит, стискивая пальцы на мутном мыльном кафеле, они не скользят — липнут, как она в своих метаниях.       Все дело в чертовых бинтах, путающихся в дрожащих пальцах, в алом закате за окном, в каштановых волосах, разметавшихся по подушке змейками, на концах еще немного выбеленных.       Колко-ледяная вода ни разу не спасает горящие огнем рдяные щеки, на которых исчезают даже привычные веснушки за этим бесконечным алым полотном.       Она продолжает пялиться в зеркало весь свой законный перерыв, но оттого из глаз не пропадает эта чистейшая кристальная синева.       Ни капли чертовых осадков.       А ведь бурей всегда была она. Макс помнит, как прибегала к Лукасу домой после каждой ссоры Билли с Нилом или ней самой, могла просто прижать к своим горящим от злости щекам его прохладные руки и дышать с ним в унисон.       Тот всегда смотрел на нее этим понимающим ласковым взглядом, успокаивающе ей улыбался — и ей правда становилось спокойно. Тихо.       Шторм мгновенно сходил на нет.       Макс нравилось — до сих пор нравится, черт! — с ним молчать. Хотя смеяться тоже — потому что в такие моменты в его глазах, наполовину кристально-голубых, зажигалось настоящее солнце, но не обжигающее, тлеюще-теплое, комфортное.       Сейчас в его глазах часто боль. И солнце становится черным, угасает, точно угольки в костре.       Потому что на чернильно-черном небе больше не видно звезд, лишь бесконечные багряные молнии.       Потому что солнце, как звезда, тоже гаснет.       Лукас теперь чаще молчит не с ней, с Уиллом, потому что они могут разделить какую-то непонятную ей общую скорбь.       Она свою перемалывает вместе с костями, когда возносится к потолку в доме проклятого Генри Крила.       Или все-таки все дело в чертовых бинтах, путающихся в дрожащих пальцах, в алом закате за окном, на фоне которых грозная, почти стальная кристальная синева кажется еще ярче, как неожиданный засвет на полароидном снимке.       Такие они как-то делают с Джейн, дурачась, и половина выходит совершенно неудачная, и Макс специально тащит в свою горстку именно такие, неправильные, испорченные.       Любит же она тосковать по изувеченным.       Зло звонко бьет себя по щекам, наконец приводя дыхание в порядок.       Хромает обратно, предварительно сделав глубокий вдох.       На кровати уже трут и без того протертые застиранные простыни линялые растянутые джинсы, Джонатан оборачивается на нее, кивает в знак приветствия, и Макс, на мгновение поморщившись, все же приходится ему ответить.       — Пора, — голос срывается, падает точно камень с обрыва. — Пора сменить бинты. Время перевязки, — слова рубленые, острые и колкие, точно ледяная вода в умывальнике.       — О, да, конечно, — Джонатан потерянно вскакивает, вертит головой из стороны в сторону, и Макс делает тяжелый вздох сквозь с силой стиснутые зубы.       — Да, Макс, отлично, — или все-таки дело в этом.       Макс зло дергает шторку перед лицом Джонатана.       Нэнси Уилер улыбается ей мягко и тепло, согревая в этом бесконечном зябком холоде, еще вчера грозная, активно сопротивляющаяся тому, чтобы ее уволокли в госпиталь, пинающаяся, бьющаяся, точно мотылек у края лампы, подпалившего темноту, бесконечно рвущаяся в бой несмотря на простреленный бок.       Не все готовы объединиться для того, чтобы выжить, некоторые готовы убивать за остатки былой роскоши — консервы, крупы или новое оружие, плевав на авторитет Хоппера, словно и без них недостаточно поводов сдохнуть.       Словно и без них демопсы и демомыши не справляются со своей задачей на «А с плюсом».       Нэнси попадает под руку таким, охраняя склад с продуктами, они нападают неожиданно, толпой, и их с Хендерсоном не хватает на пятерых.       — Я убью их! — зло не кричит — стонет Нэнси, когда Дастин волочет ее в госпиталь под руку с чертовым Джонатаном, и пока одна из главных медсестер ковыряется в боку у Уилер, чуть поодаль от правого легкого, выкорчевывая пулю, они курят у выхода из здания.       Макс отвлекает себя, перекатывая в горле обжигающий терпкий дым и расспрашивая Дастина о том, как там Лукас, что уже продолжительное время — к счастью — не объявляется в госпитале, потому что сюда попадают только в двух состояниях — вусмерть пьяными или тяжело раненными.       Лукас не пьет с ее воскрешения.       С ранениями удается почаще, за что она на него вечно шипит, с силой дергая вязь бинтов или ткани, когда тех не остается, а он в ответ с легкой улыбкой флиртует с ней, словно не кашлял кровью ей под ноги пару минут назад.       Но вместе они больше не молчат, Лукас чаще с Уиллом, а она — она в чертовом умывальнике в свой законный перерыв.       Нэнси, когда Макс скользит пальцами по ее тонким выпирающим ребрам, сглаживая ледяные прикосновения мягким теплым бинтом, не смеется и не флиртует.       Нэнси… Нэнси молчит.       Макс молчит вместе с ней, пальцы нервно подрагивают, отказываясь вязать ровный узел, а чужая кожа жжется тем самым солнцем, уже не тлеющим, огненно-обжигающим.       В глазах — бесконечная яркая синева, примесь чужой к собственной, сколько бы она себя не обманывала.       Чем чаще Нэнси Уилер попадает в госпиталь с очередным ранением, грозная, стальная и мягкая, теплая — для нее во время перевязок, тем ярче сияют радужки в отражении мутной мыльной глади зеркала с паутинкой трещин, тем ярче рдеют щеки.       И им не нужен чернильно-черный, потому что угольком тлеет сама Макс.       — Спасибо, — тонко улыбается Нэнси, когда она заканчивает перевязку и дергается в сторону другого пациента, в ее глазах яркая синева, кажущаяся еще ярче на фоне багряного заката, но на дне —       — на дне все же растворяется потеками зеленый чай.       За шторкой обнаруживается Джонатан с неловкой улыбкой.       В этот раз шторм гасить некому, хотя в отражении глаз — бесконечная спокойная гладь озера Ловерс Лейк, чертов штиль.       Без примеси ила.