бесцветье
21 мая 2024 г., 00:21
Примечания:
Уилл/Майк
Когда Изнанку испепеляет Джейн одним взглядом (и огромным количеством потраченных сил), Майку приходится начинать жить обычную жизнь. Экстренно заканчивать школу, посещая вечерние курсы для всех, застрявших во времени точно букашки в янтаре, гулять только по выходным, точно ему снова тринадцать, подрабатывать на автомойке, а самое ужасное — каждое утро вставать с кровати, чистить зубы, умываться и видеть в отражении зеркала свое лицо.
Свои глаза.
Черная смола растекается медленно и тягуче, ее хочется собирать пальцами, она липнет к коже, впитывается, въедается внутрь.
Когда Изнанку испепеляет Джейн одним взглядом, им вновь приходится играть роли обычных подростков, словно Макс не подрабатывала в госпитале, а он сам не лез на рожон всякий раз, стоило отправиться на вылазку за продуктами, а потом просиживал в этом чертовом госпитале часами, а то и днями.
Серая сталь, закаленная, острая, горькая, она оседает пеплом в легких, тем самым, одновременно сухим и склизким, прогорклым и непередаваемо мерзким.
Когда Изнанку испепеляет Джейн одним взглядом, та оставляет на каждом из них шрамы, рваные и колотые раны, горечь не поражения, не победы — хлипкого перемирия.
Синева растекается по коже акварелью, Уилл размазывает ее пальцами, точно это и правда краски, у Майка в легких заканчивается кислород; он стискивает зубы до крови прокушенных насквозь щек, изъеденных солью слез.
Когда Изнанка испепеляет Джейн... им всем приходится мириться с последствиями.
Хоппер совсем больше не улыбается, Джойс и его мама же наоборот — как-то рвано, нервно, натягивая улыбку точно медную проволоку, абсолютно не прочную, того и гляди порвется.
Она рвется тогда, когда отец четвертый раз за неделю засиживается на работе допоздна, пытаясь вернуть иллюзию нормальности, и не возвращается к ужину вовсе.
За столом приходится сидеть вдвоем, друг напротив друга — как на поле боя.
Чернота, угольная, прожженная болью и изъеденная кошмарами — цвет запекшейся крови его радужек, в которых не остается места ни горячему шоколаду, ни летней зелени, ни привычной родной кофейной горечи.
Серая сталь — отражение в глазах Джейн, и он боится предполагать, чей именно это цвет глаз.
Он знает наверняка.
Синева — острая боль прошивает кожу синяками, когда он в очередной раз спотыкается на лестнице в чертовой школе, прихрамывая. На автомойке на его искалеченную ногу закрывают глаза, Майк же закрывает глаза на свою мизерную оплату труда, которой, тем не менее, хватает для того, чтобы считать себя самостоятельным и хоть немного взрослым.
А потому, когда Изнанку испепеляет Джейн одним взглядом, эта иллюзия нормальности кажется совершенно абсурдной — целующиеся на ступеньках Макс и Лукас, Дастин, шепчущийся с Джейн рядом, Уилл, смеющийся и болтающий с какими-то девчонками классом младше, но проходящие одинаковую с ними ускоренную программу.
Майк даже не помнит их ни в госпитале, ни на обедах в общей столовой, а оттого они раздражают еще больше. Кофейная горечь скрипит на зубах вперепешку со спекшейся кровью.
Уиллу как-то очень легко удается вернуться к нормальной жизни, он даже дополнительно записывается в класс рисования к ребятам помладше помимо основных занятий, а еще неожиданно пробует себя в спорте, с подачи Лукаса начиная посещать тренировки по баскетболу.
Майк же, застрявший во времени точно букашка в янтаре, прячется дома, бродит точно призрак, изредка пугая своим видом маму или Холли, хмуро смотрит на щебечущих с Уиллом девчонок в школе, а по выходным впервые за неделю делает скупые глотки воздуха, пока под поясницей пружинит матрас, а пальцы теряются в отросших каштановых волосах.
Взгляд Уилла словно бы не меняется, все такой же ореховый, но с темной патокой на дне, и у патоки этой — привкус кофе, горчинкой оседающий на языке. Майк погрязает в нем, осторожно скользя пальцами по огрубевшим за изнаночное время рукам, в панике хватаясь за сильные плечи, когда голову ведет в сторону, когда воздуха неожиданно — и вполне ожидаемо — не хватает.
— Уилл, — тихо выдыхает он в чужие губы, напряженно всматриваясь куда-то в переносицу. — Уилл, я...
Уилл, его чуткий, до боли и спекшейся соли слез знакомый с самого детства Уилл, мгновенно отодвигается, давая ему чуть больше пространства, уже привыкший к этим самоутоплениям.
— Все хорошо, Майк, — лишь напоминает он, но Майк знает — все очень не хорошо.
Когда Изнанку испепеляет Джейн одним лишь взглядом, они эйфорически целуются всю ночь, скользят пальцами от впадин к сколам ребер и тазовых костей, Майк празднует свою победу сладкими шипучими поцелуями, пока Уилл вырисовывает на его коже узоры и без всякой акварели, но на утро приходит осознание — не победа, перемирие.
Перемирие растекается серой сталью, острой и горькой, перемирие — чернота отражается по утрам в зеркале, затертом мыльными разводами и в уголке чуть искрящемся паутинкой трещин.
Майк знает — за этой чернотой выжженная пустошь, бескрайнее ни-че-го, его собственное выгорание от всяческих эмоций, среди которых остается место лишь знакомой прогорклой боли, оседающей пеплом в легких.
А потому лишь по выходным делает скупые глотки воздуха, давится им и захлебывается.
Эмоций в его обычном бесцветье становится чересчур, они льются через край, и в такие моменты он нервно стискивает плечи Уилла и бормочет свое жалкое:
— Уилл, я... не могу.
Не хочу.
Мне страшно.
И этого он, конечно, не говорит, но Уилл всегда понимающе улыбается и говорит свое извечное "хорошо", хотя Майк знает — все очень не хорошо.
— Я не знаю, я... этого слишком много, мне...
Уилл в этот раз вдруг цепляет пальцами его подбородок и заглядывает в глаза — чернота растекается по радужке запекшейся кровью.
— Майк, я понимаю. Слишком мало времени прошло, я знаю, Джонатан тоже... он тоже не может оправиться, это нормально.
Это ничерта не нормально, но у Майка язык присыхает к небу, и сил говорить совсем не остается.
— Давай сегодня не будем... кхм, целоваться, — но ему хватает сил заметить, как очаровательно растекается багрянец по щекам Уилла. — Если хочешь, говорить мы тоже не будем.
— И что, просто будем сидеть молча друг напротив друга, как два идиота? Уилл, я же вижу... я вижу, что тебе хочется чего-то нормального, а я, я...
— Эй, а может, ты не будешь за меня додумывать, Майк? — хмурится Уилл, вдруг откатываясь к краю кровати и ныряя взглядом под нее.
Майка пробирает стыдом и злостью на самого себя, и он все же делает скупой вдох, думая, что опять все портит своими собственными стараниями.
Возвращается Уилл, уже вновь мягко улыбаясь и держа в руках какую-то картонку, старую, с выцветшим рисунком. Присмотревшись в полумраке, Майк понимает, что это коробка акварели.
Дыхание перехватывает.
— Я думаю, что нам не обязательно говорить или делать что-то, что... что будет для тебя слишком, Майк. Не нужно заставлять себя, пожалуйста.
Уилл тянется к тумбочке, на которой стоит стакан с недопитой водой, кажется, еще с прошлых выходных. Возможно, Уилл тоже лишь прячется за иллюзией нормальности.
— Я... мне жаль, Уилл.
— Все хорошо, — запястье согревают огрубевшие за изнаночное время пальцы, на лице напротив растекается мягкая улыбка, не такая, как у мамы, — тонкая, нервная и рваная, а настоящая, согреваюшая шоколадом и патокой, которых сам Майк лишился тем утром, когда понял, что за иллюзией победы кроется закаленная сталь. — Тебе не нужно ни за что оправдываться, помнишь?
Майк помнит.
Майк не может не.
— А теперь, пожалуйста, закрой глаза.
Черная смола растекается медленно и тягуче, ее хочется собирать пальцами, она липнет к коже, впитывается, въедается внутрь.
Под веками — тоже она, из-за чего они тяжелеют, ресницы слипаются, и не понять — смола или спекшаяся соль слез.
Щекучеще-мягкое, влажное прикосновение вдруг расчерчивает внутреннюю сторону запястья, отчего позвоночник простреливает мурашками, и Майк рвано выдыхает.
— Попробуй угадать, что это будет, — в голосе Уилла, насквозь пропитавшем все вокруг, сквозит все та же теплая улыбка.
Мазок акварели растекается на коже, под кожей, в венах, расчерчивая черноту пряно-рыжим — почему-то именно такой цвет представляется Майку.
А Джейн бы раньше непременно рисовала сердечки.
Уилл же вдруг неожиданно переходит на его острую коленку, заставляя сбиться с намеченной мысли.
Этот мазок почему-то кажется изумрудно-зеленым, такими остались в его памяти кроны летних деревьев из далекого детства, когда для него не существовало еще никакой Изнанки, лишь жар плавящегося в лучах солнца асфальта, скрип велосипедных колес и смех Нэнси, обгоняющей его на роликах.
В его воспоминаниях у нее мягкая, еще совершенно беспечная улыбка, короткий цыплячий хвостик вьющихся темных волос и холодная ладонь, за которую, тем не менее, так приятно держаться, когда толща воды Ловерс Лейк выталкивает их к искристым лучам закатного солнца.
В его воспоминаниях Нэнси...
Уилл мягко скользит кистью, вдруг вырисовывая будто бы те самые кроны деревьев на его коленках, а потом небо — бескрайнее летнее небо, испещренное витражом закатных красок.
Майк выдыхает шумно всякий раз, стоит холодной мокрой кисти сделать первый осторожный росчерк на коже.
Все внимание однако концентрируется на теплом дыхании Уилла, согревающем кожу, когда тот старательно вырисовывает на его коже разноцветье красок, потопляющее собой любую черноту.
— Уилл, я люблю тебя, — сипло выдыхает Майк словно в первый раз — почти неожиданно, почти удивленно.
Ему даже не нужно искать отражение в мыльной глади зеркала с щербинкой с краю, чтобы знать, что сейчас за закрытыми веками на его черной насквозь радужке растекается карамельно-ореховый тонким слоем поверх.
Чувства и эмоции внутри ненадолго раскладываются по полочкам, а во рту оседает со скрипом вкус прибрежного песка на озере Ловерс Лейк. — Спасибо.
И его острой коленки вдруг касается не холодная влажная кисть, а мягкие теплые губы.
Майк забывает выдохнуть.
