медовая акварель

      Внутренности прожигает пустота, а взгляд упирается в грязную стенку напротив, исполосованную трещинами. Сквозь них пробивается выцветшая радуга, и видеть ее, жалкую, облупившуюся - смерти подобно.       Хочется кричать, но крик застревает в горле.       Когда-то здесь хотелось смеяться, изредка и очень-очень осторожно, чтобы не заметили братья и сестры. Видеть ее улыбку безопасно было только Первому, даже не Папе.       Его глаза никогда не пугали ее. Словно выцветшие, как эта жалкая радуга, почти бесцветные.       В них не примешивалась никакая акварель, никакая случайная взвесь оттенков, и этим так сильно нравились.       Эл казалось — в них затаилась колыбель спокойствия.       Первый с холодной улыбкой приносил ей конфеты, сейчас же — только головную боль.       Волосы жесткие и сухие от соли, кожа чуть шероховатая, напоминающая пилку для ногтей, которой Макс когда-то делала ей маникюр. Сквозь синий с блестками лак просвечивала ногтевая пластина, но на солнце они сияли точно море с журнальных картинок.       Они с Макс тогда мечтали как-нибудь оказаться в Калифорнии вместе, без глупых мальчишек и глупых концов света.       Сейчас все это кажется странным сном.       Одним из причудливых кошмаров, в которых ее преследует Первый.       Никогда не Генри — прозрачная туманная серость радужек, холодная стальная улыбка и протянутая на широкой ладони конфета.       Внутренности прожигает пустота, а сердце сводит спазмом от переизбытка соли — и в этом повинна не камера сенсорной депривации, в которой она вытягивает из себя все возможное, пытается отыскать невозможное и разгадать загадку без ответа на последней странице журнала, это слезы.       Ими она омывает лицо Макс, когда та наконец приходит в себя.       Первый отпускает ее.       Первый режет холодным бесцветным взглядом Эл на кровавые лоскутки, предварительно показывая картинки прошлого.       Вот Майк с нежной улыбкой и темным шоколадом глаз — это сравнение она однажды слышит от густо краснеющего Уилла, ей хочется гладить пальцами его веснушки и бесконечно держатьсч за руки, ощущая внутри что-то горячее и искристое, точно звезды.       Вот Макс с синим лаком для ногтей и пальцами, вплетающимися в ее кудрявые отросшие волосы, к цвету неба в глазах примешивается все тот же густой горячий шоколад. Эл уверена — это Лукас.       Эл уверена — это (где-то там, на самом дне) она сама.       Вот Дастин учит ее складывать бумажные самолетики с солнечной — уже белоснежной — улыбкой, рассказывая о стальных птицах-самолетах, протыкающих небеса.       Вот Уилл рассказывает ей о видах красок, о холстах, по-разному грунтованных, и о новых словах, невольно продолжая традицию ее папы.       Вот папа, худой, рваный, усталый, кружит ее в объятиях, и в глазах его — в глазах его густой пряный шоколад.       Эл бьет взглядом по испещренной трещинами стене, исполосованной выцветшей радугой.       Трешины сплетаются в кружево с тихим треском.       По губам течет — такая же соленая — кровь.       Первый смотрит на нее с холодной насмешкой, а в ладонях у него нет конфет, в ладонях у него припрятано кое-что поинтереснее.       Ее никогда не пугали его глаза.       Эл смотрит в ответ упрямо, мысленно рассекая его взглядом на кровавые лоскутки.       Первый усмехается.       Эл усмехается в ответ.       Джейн не смешно. У Джейн губы пропитаны солью слез, которыми она омывает лицо Макс, когда та приходит в сознание.       Эл протягивает свою руку в ответ, на ногтях давно уже облупился синий лак, и, конечно же, никаких конфет.       Джейн давно уже не скулит и не плачет, ее небо не протыкают стальные птицы, а в глазах Майка не ее шоколад.       Его глаза никогда не пугали ее. Словно выцветшие, как эта жалкая радуга, почти бесцветные.       В глазах Первого никогда не было чувств, в них была лишь прожигающая внутренности пустота.       Эл ему завидует — хочется тоже оставить в себе лишь гулкую пустоту без единого намека на эмоции, чтобы кожу разъедаоа соль из камеры сенсорной депривации — не слез.       Джейн никогда не любила эти чертовы конфеты.       Поэтому Эл протягивает свою руку в ответ, на ногтях давно уже облупился синий лак, и, конечно же, никаких конфет.       В ее протянутой ладони — хрупкое перемирие.       Первый смотрит на нее с холодной насмешкой, и в его глазах прозрачная туманная хмарь.       Его ладонь тяжело прихлопывает ее руку поверх, прижимая к прохладному дереву детской парты.       Эл смотрит на него с насмешкой в ответ, раздирая ногтями кожу.       Стена с выцветшей радугой наконец обрушивается с оглушительным треском.