Стремление к совершенству: Как я стал лучшим среди худших

      Белый цвет. Везде только белый цвет. Стою посреди этого пространства уже... не знаю сколько времени. Странно, что не могу вспомнить, как сюда попал. Должно быть, что-то было до... но в голове пустота, такая же белая, как и всё вокруг.       Осматриваюсь снова. Ни стен, ни потолка, ни даже намёка на горизонт: всё сливается в одну белизну. Интересно, если пойти вперёд, что-нибудь изменится? Хотя какой здесь "вперёд"? Все направления одинаковые.       Поднимаю руку: на белом фоне она выглядит нормально. Значит, не всё здесь белое. По крайней мере, я остаюсь в своей обычной одежде. Делаю несколько шагов. Звука нет, но я чувствую твердую поверхность под ногами.       Логично было бы запаниковать в такой ситуации. Но мне... любопытно. Что это за место? Может быть, какой-то эксперимент? Или новый вид виртуальной реальности? Хотя нет, ощущения слишком реальные. Воздух, который я вдыхаю, прикосновение ткани к коже — всё настоящее.       Продолжаю идти. Или стою на месте? В белизне невозможно понять, двигаюсь ли я вообще. Нет никаких ориентиров. Может быть, я просто топчусь на одном месте, думая, что иду вперёд? Забавно. Как в той игре, где завязывают глаза и просят идти прямо. Только здесь глаза открыты, а результат тот же.       Единственное, что остается реальным — это мои мысли и тело. Всё остальное... просто белый холст. Интересно, что будет, если...       Сначала едва различимый, но постепенно нарастающий рокот разрезает тишину. Знакомый звук... Слишком знакомый. Глубокий, с характерным тембром работы двигателя S58. Я поворачиваюсь на источник звука: из белой пустоты, словно проявляясь из ниоткуда, выплывает чёрная BMW M4 G82 Competition. Каждая линия кузова, каждый изгиб — всё в точности, как... Стоп.       Память накрывает волной. Это же моя машина. Была моей. До того, как... Опускаю взгляд на руки, чужие руки. Чувствую чужое тело, другой рост, другой вес. Однако сознание моё. Касаюсь лица: незнакомые черты под пальцами. Какая ирония: моя прошлая жизнь приехала ко мне на той самой машине, которую я собирал по своему вкусу, выбирал каждую деталь, каждую настройку.       Двигатель продолжает работать на холостых — тот самый звук, который я слышал каждое утро. Машина застывает передо мной, как чёрная акула в этом море белизны. Глянцевая краска отражает несуществующий свет, массивные воздухозаборники жадно глотают воздух. Всё точно так же, как на Земле.       Интересно, это какая-то шутка? Или послание? Забавно получается: новое тело, старая машина. Словно кто-то специально решил столкнуть прошлое с настоящим. Протягиваю к ней руку: интересно, она настоящая или просто иллюзия, как и всё здесь?       Пытаюсь подойти к машине, но расстояние не сокращается. Я будто смотрю на экран в кинотеатре: всё видно, но не потрогать. BMW стоит там, впереди, словно дразнит меня. И память снова накрывает, но теперь уже полностью.       Помню, как считал за неё каждый платёж. Не самое приятное вложение денег, если честно. Особенно когда львиная доля заработка уходила на съёмную квартиру. Но выбора особо не было: в офисе, куда я пробился из своего захолустья, внешний вид значил слишком много.       С одеждой было проще. Научился находить идеальные реплики брендовых костюмов. Настолько точные копии, что даже самый придирчивый взгляд не отличил бы от оригинала. Но с машиной такой фокус не провернёшь. Пришлось брать настоящую, в максимальной комплектации. Чтобы соответствовать, чтобы не выделяться. Парадокс — купить M4, чтобы не выделяться. Хотя в столице она действительно не привлекала особого внимания, — там и не такое увидишь.       Относился к ней, как к инвестиции: бережно, аккуратно, планировал продать позже с минимальными потерями. Каждую царапину воспринимал как личное оскорбление, каждую копейку на обслуживание просчитывал заранее. Не из любви к машине, а из практичности. Она была инструментом, маской, необходимой деталью образа начинающего топ-менеджера.       А теперь она здесь, в белой пустоте. Последняя машина, которой я владел на Земле. Смотрю на неё, и странное чувство накатывает: вроде моя, но дотянуться не могу. Как метафора всей той жизни: вроде всё имел, а по-настоящему ничем не владел.       Белизна вокруг начала преломляться, как будто реальность складывалась оригами. Пространство обрело форму: появились стены, потолок, глянцевый пол. Свет изменился, заиграл бликами на чёрном кузове BMW. И вдруг — движение сверху.       С потолка, словно в ускоренной съёмке, спускалась фигура с зонтом. Он использовал его, как викторианский джентльмен, превративший падение в изящное представление. Приземление — лёгкое, точное, без единого лишнего движения, прямо возле машины. Я видел только его спину, но эта осанка... движения... Я знал их слишком хорошо.       Разворот — отточенный, как у танцора. Поворот головы — плавный, уверенный. И эта ухмылка — воплощение абсолютного превосходства. Его образ бил по глазам отточенной эстетикой каждой детали: безупречно скроенный чёрный костюм, подчёркивающий атлетическую фигуру, белоснежная рубашка, небрежно расстёгнутая у горла — каждая деталь говорила о власти и свободе. Стильные очки в тонкой оправе подчёркивали острый, цепкий взгляд. Шатеновые волосы уложены с небрежной элегантностью, словно он только что встал с подиума модного показа. Идеально подстриженная щетина обрамляла чётко очерченную челюсть, придавая образу хищную притягательность.       Каждое движение излучало силу и контроль. Он стоял так, словно весь мир вращался вокруг него, и это было естественно, как восход солнца. Его присутствие заполняло пространство непоколебимой уверенностью человека, который точно знает своё место в мироздании — на самой вершине.       И глядя в знакомые глаза за стёклами очков, я понимал: передо мной стоял я сам. Я из прошлой жизни. Тот, кем я был до всего этого.       Его рука медленно поднимается к очкам, а зонт исчезает так естественно, будто и не было — фокус, не требующий внимания зрителя. Одним плавным, но стремительным движением он снимает очки, и реальность трансформируется. Цвета начинают блекнуть, словно он вытягивает их из пространства, собирая как дань за своё присутствие. Плата за совершенство.       Его тело начинает двигаться в ритме неслышимой музыки. Каждое движение — отдельная история, каждый жест командует пространством. Аура пульсирует, как тёмное пламя, но он держит её под контролем, словно дрессировщик опасного зверя. Дозирует силу воздействия, позволяя наблюдать, но не давая сойти с ума от своего присутствия.       BMW, будто почувствовав вызов, оживает. Двигатель взрывается рёвом, турбины подхватывают волну мощности. Машина срывается с места и начинает кружить вокруг него в идеальном дрифте. Чёрный хищник, танцующий со своим укротителем.       Я пытаюсь сохранять спокойствие, но внутри всё сжимается. Каждый визг шин по полу — как по нервам. Тормозные диски уже светятся красным, дым от покрышек поднимается вверх, но его это не беспокоит, БЛЯДЬ! Он продолжает танец, словно машина — просто ещё один элемент его шоу. Движения всё так же точны и элегантны, будто вокруг него не носятся две тонны раскалённого металла, а порхают бабочки.       Моя машина, моё прошлое — всё слилось в безумном танце, а я могу только смотреть, как зритель в первом ряду на представлении, которое никогда не планировал посещать.       Танец завершился, и машина, как верный партнёр, замерла рядом с ним. Цвета хлынули обратно в пространство, заполняя реальность привычными оттенками, когда прошлый "я" застыл в безупречной позе: как фотограф поймал идеальный момент на плёнку.       BMW остывала, издавая серию характерных звуков. Я знал каждый из них: трескающийся металл выпускного коллектора, шум помпы, гоняющей охлаждающую жидкость через раскалённый двигатель, шипение турбины, остывающей после безумной нагрузки. Звуки, которых я никогда не слышал от своей машины. Берёг, следил за температурой, не позволял себе таких экспериментов.       Внутри всё сжималось от симфонии остывающего мотора. Каждый щелчок, каждый металлический стон отдавался где-то в груди. Но я держал лицо. В конечном итоге это уже не моя машина. Уже не мои проблемы...       Но M4 продолжала светить фарами, как хищник, готовый к новому прыжку. Застыла в ожидании следующего акта причудливого представления. Прошлый "я" продолжал оставаться на месте: идеальная статуя в идеальной позе, словно весь спектакль был лишь прологом к чему-то большему.       И тут фары машины погасли, а двери синхронно распахнулись. Первым появился водитель: всё в той же белой кепке, как будто это часть его сущности, бессменный атрибут во всех реальностях. С пассажирского места выбрался второй: его чёрные волосы и густая борода неизменны, как я и помнил.       Передние сиденья плавно сложились, освобождая путь остальным. Из тесного пространства купе выбрался третий: его лысина блеснула в свете потолочных ламп, густая борода придавала вид мудреца. А затем...       Последний. Я почувствовал, как перехватило дыхание. Короткий ёжик волос, аккуратно подстриженная борода без усов — его образ вызвал внутри волну... чего-то. Чего-то, о чём я не хотел думать.       Они встали полукругом возле моего прошлого "я", подобно группе исполнителей перед главным номером. Пять версий прошлого, пять историй, которые знал наизусть. Каждый в идеально сидящем костюме, каждый излучает готовность к действию. Они выглядели как элитная команда, собранная для особой миссии. И судя по их позам, представление только начиналось...       Музыка зазвучала из динамиков BMW, наполняя пространство электронными битами. И они — пять фигур в безупречных костюмах, — начали двигаться, превращая помещение в сюрреалистическую сцену.       Моё прошлое "я" в центре, его движения нарушали все законы анатомии. Руки двигались под невозможными углами, суставы, казалось, работали в обратную сторону. Каждый удар бита заставлял тело дёргаться, будто кто-то дергал за невидимые нити. Плавные переходы сменялись резкими рывками, словно видео, где вырезали кадры. Движения были точными до миллиметра, идеально синхронизированными с музыкой, но от той точности становилось только более жутко...       Остальные двигались вокруг него, как спутники вокруг планеты. Парень в кепке сиял улыбкой, будто происходящее было лучшим моментом его жизни. Чёрноволосый сохранял маску строгости, движения были чёткими, выверенными. Лысый с густой бородой вкладывал в каждое движение всю душу, словно от этого зависела его жизнь. А тот, с нулевой стрижкой... лицо оставалось неподвижным, как у манекена.       Но самым завораживающим было лицо моего прошлого "я". Оно менялось с каждым битом: улыбка сменялась гримасой боли, затем удивление, ярость, восторг, отчаяние. Эмоции накладывались одна на другую, искажали черты лица, словно пытались уместить всё одновременно. Брови взлетали вверх и опускались, губы растягивались в улыбке и тут же кривились в усмешке, глаза расширялись от ужаса и сужались в презрительном прищуре. Казалось, что его лицо — это отдельное представление, никак не связанное с телом, которое продолжало свой жуткий механический танец.       Его движения оставались безупречными: каждый поворот головы, каждый взмах руки точно попадал в ритм. Но лицо продолжало безумную череду трансформаций, будто перебирало все возможные маски не в силах выбрать одну.       Моргнул, и реальность сменилась, как слайд в проекторе. Танцующие фигуры исчезли, уступив место знакомой до каждой трещины в обоях кухне. Моё первое "место силы", если можно так выразиться.       Сижу за столом в своём подростковом теле. Странное ощущение: всё такое маленькое, или это я был меньше? Беру вилку, пробую ужин — вкус тот самый. Мамина готовка, такая же пресная, как и атмосфера за столом. Но здесь спокойнее, чем в шумной столице. Проще. Понятнее.       Мать сидит напротив с привычным выражением усталой меланхолии на лице. Из кабинета отца не доносится ни звука: как всегда, закрылся в своём мирке. Всё как обычно, каждый вечер одно и то же представление под названием "семейный ужин".       Поворачиваю голову к месту брата, и... что за? Вместо него там сидит какой-то парень со светлыми волосами и необычной одеждой. Он смотрит на нас, на меня, словно изучает экспонат в музее. Взгляд цепкий, внимательный, — так смотрят следователи на месте преступления. Несмотря на яркую внешность и золотистые глаза, он словно впитывает окружающую серость, становится частью унылой картины.       Странно, но его присутствие кажется... уместным? Как будто он должен быть здесь, наблюдать за монотонным ритуалом, за мной-подростком, всё ещё не знающим, что ждёт впереди.       И тогда я вспомнил: в реальности я сейчас в другом теле, в теле светловолосого путешественника. А здесь, во сне, в подростковом теле, сижу за старым кухонным столом и слушаю исповедь матери:       — Тебе не бывает иногда одиноко? Остальные ребята твоего возраста... наслаждаются молодостью. Один ты у нас особенный — весь такой дикий и нелюдимый! В сыром тренажерном зале обливаешься потом каждый божий день! Разве это не жалко? Не унизительно? Твоя бесценная молодость оказывается потрачена ни на что!       Слушаю её слова, такие редкие моменты откровенности. Всё это время я знал, какой была история моей матери: несостоявшаяся карьера, мечты о большом городе, амбиции, похороненные под тяжестью семейных обязательств. Брак по договорённости семей, где желания не учитывались. Отец тоже сопротивлялся до последнего, пока угроза лишения наследства не сломила его волю.       Два человека, загнанные в ловушку чужих ожиданий, произвели на свет меня и брата. Интересно, что больше её злит — то, что я повторяю путь отца, запершегося в своём кабинете, или собственная несостоявшаяся жизнь?       Светловолосый путешественник сидит на месте младшего брата, наблюдая за сценой. Глаза парня влажнеют, дыхание сбивается, но он продолжает смотреть, как если какая-то неведомая сила принуждает быть свидетелем воспоминаний. Моих воспоминаний.       Странно. Моя рука сама поднимается и опускается на стол. Удар. Ещё удар. Методично, почти механически. Наблюдаю за процессом со стороны, как будто это не моё тело совершает эти действия. Интересно... никогда раньше не замечал за собой склонности к подобной демонстративности. Особенно в присутствии Отца — такое поведение было бы непростительной ошибкой.       При каждом ударе старое дерево отзывается глухим стоном. Звук разносится по кухне, отражается от стен, возвращается эхом. Всё громче и громче. Мать застыла с приоткрытым ртом, явно не зная, как реагировать на происходящее. А я продолжаю наблюдать за собственной рукой с академическим интересом. Почему именно сейчас? Почему здесь?       — ПРЕКРАТИ! — доносится голос светловолосого парня. Он выкрикивает какое-то имя, пытается схватить меня за плечи.       Одно движение, и он отлетает в сторону, как тряпичная кукла. Даже в этом подростковом теле сила остаётся при мне. Продолжаю методично бить по столу, наблюдая, как на старом дереве появляются вмятины. Каждый удар оставляет след, точный, выверенный, словно ставлю печать на документе.       Удар. След. УДАР. СЛЕД. Всё громче и громче. Интересно, когда Отец выйдет из кабинета? Или сделает вид, что ничего не слышит, как обычно?       Реальность раскалывается, как треснувшее зеркало. Темнота. Звон. Я в лифте. ААААААААААААААААААААААААААААААА!       Крик вырывается из груди, заполняя тесное пространство кабины. Не от страха, нет, в этом крике нет эмоций. Просто выброс накопившегося напряжения, как выпуск пара из перегретого котла. Механическое действие, необходимая процедура для поддержания системы в рабочем состоянии.       Моргаю. Тело снова чужое: светлые волосы падают на глаза, руки меньше и легче. Но что-то не так. Это не "реальность", в которой я застрял. Смотрю на кнопки лифта: знакомая панель, потёртые цифры этажей. Звук открывающихся дверей возвращает в пространство.       Девятнадцатый этаж. Коридор тянется вперёд, серые стены, люминесцентные лампы под потолком — всё как в той съёмной квартире в столице. Путь, который я проделывал сотни раз, возвращаясь с работы. Шаги отдаются эхом в пустом коридоре, пока иду к своему дому.       Останавливаюсь у знакомой двери. Рука машинально тянется к карману: годами отработанный жест, въевшийся в мышечную память, несмотря на это чужое тело. Нащупываю пустоту. Конечно, откуда у этого тела ключи от моей квартиры? Нелепая ошибка, порождённая автоматизмом.       Разглядываю дверь. Та же обшарпанная коричневая краска, те же царапины возле замка — следы от соседей, которые они оставили, когда пытались "по-дружески" достучаться после очередного корпоратива. Сам я никогда не участвовал в этих попойках: либо пил безалкогольные аналоги, либо, если не было выбора, сразу шёл в уборную избавляться от "угощения". Потеря контроля недопустима.       Протягиваю руку к дверной ручке. Просто из интереса, — проверить, насколько точно память воспроизводит детали. Прохладный металл ощущается удивительно реально. Легко нажимаю, готовясь к сопротивлению.       Но ручка поддаётся. Плавно, без единого скрипа. Дверь медленно открывается внутрь, впуская меня в темноту квартиры. Любопытно. В реальности я всегда запирал дверь на два замка, даже находясь дома. Привычка, выработанная годами жизни в мегаполисе. Но сейчас...       Что ж, похоже, подсознание решило сделать мне подарок. Или это очередная проверка?       Переступаю порог. Снимаю обувь. Опускаю взгляд и замечаю, что одет не в привычную странную одежду путешественника, а в простую белую футболку и штаны, типичный домашний гардероб того времени. Интересное внимание к деталям, учитывая природу происходящего.       Двигаюсь по квартире бесшумно, позволяя глазам привыкнуть к темноте. Не включаю свет, — элементарная предосторожность. Никогда не знаешь, кто может наблюдать за освещёнными окнами. Изучаю пространство методично, комнату за комнатой, не заглядывая в них полностью, позволяю себе только короткие, оценивающие взгляды.       Рабочий кабинет встречает стерильной чистотой. Всё именно так, как оставила клининговая служба: ни пылинки, ни единого намёка на то, что здесь кто-то был после их визита. Стол идеально пуст, монитор компьютера накрыт защитной тканью. Система хранения документов нетронута: папки аккуратно выстроены по цветовому коду, который я разработал для удобства навигации.       Продвигаюсь дальше по коридору. Большая площадь квартиры сейчас играет против меня: слишком много пространства для потенциальных сюрпризов. Прохожу мимо гостиной, кухни, гостевого санузла. Каждое помещение как кадр из фотографии — застывшее, нетронутое, ждущее.       Звук. Едва различимый, но определённо доносится из спальни. С каждым шагом он становится более отчётливым. Навязчивым. Методично прижимаюсь к стене рядом с приоткрытой дверью спальни. Из щели пробивается тусклый свет — не яркий, скорее похожий на отблеск экрана или ночника.       Замираю. Анализирую ситуацию. Прислушиваюсь к каждому шороху, каждому изменению в звуке. Нет смысла торопиться, — время сейчас работает на меня. Чем дольше наблюдаю, тем больше информации получаю. А информация — это контроль над ситуацией.       В тишине коридора звук становится более отчётливым: приглушённое, затруднённое дыхание? Характерные признаки механической асфиксии? И интенсивность постепенно снижается... Наклоняюсь к щели между дверью и косяком, оценивая ситуацию.       Картина, открывающаяся передо мной, вызывает когнитивный диссонанс. На кровати — молодая девушка со светлыми волосами, а над ней... я сам. Вернее, моё прошлое "я". В домашней футболке, в боксерах [наверное], руки на её шее — профессиональный захват.       Отступаю на шаг. Что здесь, нахуй, происходит? Эта девушка... почему она так похожа на... И самое главное — почему мой двойник нарушает закон? Нет, это категорически недопустимо. Все мои действия всегда оставались в рамках правового поля. Всегда... НЕПРИЕМЛЕМО.       Толкаю дверь и вхожу в спальню. Реакция прошлого "я" мгновенная: руки поднимаются в универсальном жесте капитуляции, он отступает от кровати.       — Постой, это не то, что ты думаешь, — голос мужчины звучит спокойно, уверенно. — Всё по обоюдному согласию. Я бы никогда не навредил твоей сестре. Соблюдал все протоколы безопасности.       Замираю, анализируя ситуацию. Моё прошлое "я" говорит со мной, как с отдельной личностью. Интересный поворот для подсознания — создание автономной версии себя прошлого.       Перевожу взгляд на девушку. Быстрая диагностика: дыхание восстанавливается, характерные признаки гипоксии минимальны. Зрачки реагируют, сознание возвращается в пределах нормы — десять-тридцать секунд, стандартный показатель. Положение тела стабильное, видимых осложнений нет.       Поднимаю глаза на своего двойника. Он стоит, изображая виноватую улыбку, точно такую же, какую я использовал на корпоративных встречах, когда нужно было разрядить напряжённую ситуацию. Каждая деталь мимики, каждый жест — как смотреть в зеркало памяти.       — В курсе ли ты, сколько ей, хотя бы, лет? — произношу я ровным тоном, подавляя нарастающее раздражение. — Она выглядит как школьница, нахуй. Вся ситуация крайне подозрительна, долбоёб.       Моё прошлое "я" слегка хмурится, словно не понимая сути претензии:       — Я спрашивал про возраст. Она что-то невнятно бормотала, явно была в подавленном состоянии. Вот и предложил альтернативный способ поднять настроение... — он делает паузу, изучающе глядя на меня. — Собачий кайф, ты же знаешь?       Мужчина медленно опускает руки. Поза становится более расслабленной, глаза сужаются, будто что-то анализируя.       — Ты ведь... Итэр? — произносит он с явным интересом в голосе.       Сохраняю молчание. Интересный выбор имени: то же, что использует светловолосый путешественник.       На лице прошлого "я" появляется улыбка облегчения:       — А я-то думал, что настоящий Итэр опять пришёл читать мораль. Он уже порядком заебал, — он делает шаг вперёд, рассматривая меня с нескрываемым любопытством. — Но ты... ты другой. Лже-Итэр, верно?       — Блядь, что ты несёшь? — обвинил я со сдержанной напористостью. — Ты хочешь сказать, что не собирался её выебать?       — Конечно, нет, — спокойно отчеканил он.       — Да у тебя щас стояк порвёт трусы, животное ебаное, — указываю я на очевидное. — Ты кого наебать хочешь?       — То, что естественно, не безобразно, — оправдывается он, прикрываясь. — Эрекция возникает не только от пошлых мыслей! Трусы же у меня, блядь, сухие. Чё ты ноешь?       Напряжение в комнате достигает пика. И прошлый "я" внезапно поворачивается к потолку: "Сири, включи-ка мне какую-нибудь... трендовую музычку".       Интересно наблюдать, как система ИИ среагировала на команду, — значит, в этой версии реальности технологии работают. Помещение заполняется медленными, гипнотическими битами.       Мой двойник начинает двигаться. Каждое движение выверено, каждый жест отточен, — я будто смотрю запись своих тренировок перед зеркалом, когда отрабатывал язык тела для важных презентаций. Только теперь техника применяется к танцу...       Анализирую ситуацию. Очевидная попытка разрядить обстановку через нестандартное поведение. Тактика, которую я сам использовал не раз, когда требовалось перехватить контроль над неудобной ситуацией. Тело реагирует автоматически, считывая знакомые паттерны движений.       Присоединяюсь к танцу. Не из солидарности, просто интересно, насколько точно это тело может повторить отработанные годами движения. Результат превосходит ожидания: несмотря на другие пропорции, каждый жест выходит идеально.       Наблюдаю, как мужчина плавно перемещается к выходу из спальни, продолжая представление. Отступаю, освобождая пространство для манёвра. В конце концов, чем быстрее он покинет комнату, тем скорее можно будет разобраться с реальными проблемами.       Покидая спальню, моё прошлое "я" неожиданно демонстрирует впечатляющий уровень физической подготовки. Тело, находящееся на пике развития, движется с механической точностью: каждый мускул, каждое сухожилие работает, как часть идеально настроенного механизма. Колесо переходит в сальто, затем серия акробатических элементов, которые обычно ассоциируются с выступлениями молодых олимпийцев.       Наблюдаю за очередным представлением с профессиональным интересом. В то время, когда большинство мужчин его возраста начинают жаловаться на боли в спине и проблемы с суставами, это тело функционирует на пределе человеческих возможностей. Годы методичных тренировок, выверенного питания и строгого режима создали машину, способную конкурировать с атлетами вдвое младше.       Прыжки и кувырки продолжаются по пути в гостиную, помещение, которое я переоборудовал в домашний спортзал. Рациональное решение: гостей всегда можно принять в рабочем кабинете, а пространство использовать с максимальной эффективностью.       Его задорное поведение становится понятным. Повышенный уровень тестостерона после недавней ситуации требует выхода. А что может быть лучше интенсивной силовой тренировки? Типичная реакция — трансформирование потенциально проблемной энергии в продуктивную активность.       Очередное подтверждение нашей общей философии: в любой ситуации, каким бы странным ни был поворот событий, всегда можно найти возможность для извлечения пользы. Кризис — это не только проблема, но и потенциал для оптимизации.       — Сири, выключи музыку, — командую я, закрывая дверь спальни.       Возвращаюсь к девушке. 'Л', как она представилась при первой встрече, когда поручила мне задание вернуть её брата. Состояние уже полностью стабилизировалось, как и предполагалось.       Изучаю её лицо, — золотистые глаза расфокусированы, взгляд отрешённый. Похоже на классическую реакцию диссоциации, когда сознание отключается от внешних раздражителей. Она продолжает лежать неподвижно, будто бы реальность за пределами внутреннего мира перестала для неё существовать.       Провожу быстрый анализ обстановки на предмет следов возможного насилия. Воздух в комнате свежий, без характерных признаков интенсивной физической активности. Запах нейтральный, без раздражающих примесей. На ней футболка моего прошлого "я", чистая, без повреждений. Нижнее бельё также без следов воздействия.       Методично осматриваю тело на наличие травм. Проверяю ключевые зоны, где обычно остаются следы сопротивления или принуждения. Сухая. Единственное видимое повреждение — покраснение в области шеи, что соответствует недавнему удушению. Характер следов подтверждает использование правильной техники.       На протяжении всего осмотра она остаётся безучастной, не проявляя никакой реакции на мои действия.       Завершив проверку, я сажусь на край кровати и выдыхаю. По крайней мере, он действительно говорил правду [надеюсь], — никаких признаков нежелательного физического контакта. Всё в пределах нормы.       Протягиваю руку к её лицу, располагая ладонь так, чтобы почувствовать дыхание. Воздушный поток равномерный, без признаков обструкции, — значит, отёк гортани не развивается. Но что-то в психическом состоянии 'Л' вызывает подозрения. Слишком глубокая диссоциация для простого эпизода асфиксии.       Впрочем, анализ ментального статуса может подождать. Сейчас есть более насущные вопросы. Поднимаюсь с кровати и направляюсь к выходу из спальни. Звуки интенсивной тренировки из гостиной подсказывают, что прошлый "я" нашёл себе подходящее занятие.       Проходя мимо гостиной, слышу неестественно громкий оклик. Прошлый "я" в наушниках и солнцезащитных очках; явно не осознаёт уровень собственного голоса... Останавливаюсь, наблюдая за ним.       Он кивает мне и направляется к напольному турнику. Хватается за рукоятки и начинает демонстрировать одно из любимых упражнений — походку в воздухе. Движения точные, выверенные: дойти до лопаток, вернуться к середине, выпрямить спину. Техника идеальная, как будто смотрю старую видеозапись своих тренировок.       Поворачивает голову в мою сторону, не прерывая упражнения: "Йоу!"       Подавляю желание закатить глаза. Направляюсь в сторону кухни, игнорируя возмущённые крики вслед. Даже в этом сюрреалистическом сне моё прошлое "я" умудряется быть максимально... выразительным.       Иду на кухню. Из шкафа достаю стеклянный стакан, но, поймав своё отражение в хромированной поверхности чайника, замираю. Секунда размышлений, и меняю его на пластиковый. В текущей ситуации лучше избегать потенциально опасных предметов.       Набираю воды и собираюсь вернуться в спальню, но движение в гостиной привлекает внимание. Останавливаюсь в коридоре, наблюдая за очередным представлением моего прошлого "я".       Застываю. На нём безупречно сидящая чёрная черкеска, каждая её традиционная деталь подчёркивает атлетическое телосложение. Серебряные газыри на груди поблёскивают в приглушённом свете, узкий пояс стягивает талию, подчёркивая V-образный силуэт. Длинные полы придают фигуре величественность, а чёрная папаха идеально сидит на голове, акцентируя внимание на горделивой осанке.       Пропускаю удар сердца. Этот образ... он возвращает меня туда, где всё началось. К корням, которых я так старательно обрубал.       И тут он приступает к танцу. Каждое движение выверено с математической точностью, но при этом наполнено какой-то первобытной энергией. Руки взлетают вверх, — плавно, как крылья горного орла. Ноги выбивают чёткий ритм, то стремительный, как горный поток, то медленный, как таяние снега.       Он двигается по кругу, и полы черкески развеваются в такт движениям. Взгляд прикован к невидимой точке на горизонте, гордый, независимый. Спина прямая, как струна, плечи расправлены. В каждом жесте читается история народа, который никогда не склонял головы.       Кинжал на поясе поблёскивает при каждом развороте, газыри отбрасывают блики на стены. Он то застывает в горделивой позе, то срывается в вихрь движений. Папаха слегка покачивается в такт, но не падает, словно приросла к голове.       Но самое поразительное — его лицо. Впервые вижу на нём не маску, а реальные эмоции. Глаза горят внутренним огнём, на губах играет неподдельная улыбка. Он растворяется в танце, позволяя себе быть... НАСТОЯЩИМ.       Танец заканчивается, и маска возвращается на место. Папаха слетает с головы, когда он переходит в брейк-данс. Тело закручивается в немыслимые спирали, ноги взлетают к потолку. На лице появляется привычная ухмылка виртуоза.       Я почувствовал, как внутри поднимается волна ярости. Разворачиваюсь и возвращаюсь в спальню. Ставлю стакан на тумбочку рядом с 'Л', — если придёт в себя, сможет попить. А у меня есть незаконченный разговор. Он явно провоцирует меня, и пора выяснить причину.       Выхожу из спальни и сталкиваюсь со своим прошлым "я". Он стоит, прислонившись к стене, в банном халате после душа. Капли воды стекают по шее, впитываясь в махровую ткань.       — Я, конечно, всё понимаю, — начинает он с наигранной серьёзностью, — у тебя теперь есть милая "сестрёнка", — последнее слово он произносит с особой интонацией, растягивая гласные, — но не забывай про меня, про своё прошлое, про корни. Помни.       — Теперь я здесь. И готов к развёрнутому разговору, — изложил я, возвращаясь в исходное состояние.       Лицо прошлого "я" мгновенно меняется, копируя моё выражение, такое же скудное и непринуждённое. Он разворачивается и направляется на кухню. Следую за ним, сохраняя дистанцию.       Захожу через несколько секунд после него. Замечаю, как он достаёт картонные пакеты с фастфудом.       — Будешь? — спрашивает он, демонстративно потряхивая пакетами.       — Нет, — отвечаю я сухо, занимая место за столом.       Он закатывает глаза и передразнивает мой отказ, растягивая слог. Начинает выкладывать содержимое пакетов: огромный говяжий бургер, истекающий фирменным соусом, горку жареных креветок, большую порцию картошки фри с целым набором соусов, мороженое, щедро посыпанное шоколадной крошкой, и... газировку без сахара. Забавно — будто все калории сосредоточены именно в напитке.       Мужчина поглощает всё это с явным удовольствием. Чавкает, щедро обмакивает каждый кусок в соусе, помогая еде легче проскальзывать в желудок. В прошлой жизни я крайне редко позволял себе уличную еду — всегда готовил сам, распределяя порции по контейнерам.       — Хотя бы не чавкай, — говорю я, чувствуя, как нарастает раздражение.       В ответ он издаёт оглушительный звук, высасывая остатки газировки через трубочку. Пытается что-то сказать с набитым ртом, но выходят только невнятные звуки. Заглатывает остатки бургера практически целиком.       — За столом не пиздят, — произносит он, наконец проглотив. — Держи рот на замке, пока я не закончу.       Возвращаюсь к наблюдению за тем, как прошлый "я" продолжает пиршество. По его стандартам это, видимо, лишь остатки, — огромная порция креветок исчезает вместе с картошкой, и он уже переключается на десерт.       Поглощение пищи занимает у него мало времени. Закончив, он морщится и глотает последний кусок: "Надо было брать чай вместо газировки..."       Этот клоун методично вытирает руки салфетками и наконец-то приступает к разговору:       — Сейчас всё объясню, слушай внимательно, — в голосе появляется воодушевление. — Как ты уже понял, в чужом теле ты далеко не в лучшей форме. И этому есть объяснение.       Мужчина разводит руками:       — Нас тут трое с половиной. Оригинал тела, который мешает тебе жить. Наша заказчица, принявшая сделку от безысходности. И мы с тобой, — он делает паузу. — Как видишь, я целый, а ты... — Отрывистый и будто поддразнивающий смех разрезает тишину.       — Ситуация более-менее ясна, — отвечаю я спокойно, игнорируя намёк на неполноценность. — Как состояние нашей заказчицы?       — Надо же, — в его голосе звучит наигранное одобрение. — Не спрашиваешь, почему ты лишь половина. Сразу о "сестре" беспокоишься.       Прошлый "я" делает паузу, убедившись в моём нежелании реагировать на дешёвые провокации.       — Девчуля была той ещё проблемой, — говорит он. — Когда я только начал осознавать себя, она пребывала в крайне запущенном состоянии. Буквально жаждала моего уничтожения, как будто была под бешенством. На контакт не шла, постоянно пыталась догнать и угробить, — за этим следует усмешка. — Конечно, приятно, когда за тобой гоняются красивые девушки, но с намерением убить? И пытаться догнать по прямой? В сапогах? Меня? В спортивных кроссовках? — Он качает головой. — Я всегда был первым на стометровке, мэ-э...       — Короче и по существу, — обрываю я его.       Кретин выпучивает глаза с преувеличенным удивлением:       — Как это неважно? Я же атлетов обгонял! Мечты их ломал, — затем с наигранной обидой продолжает. — Воспоминания девицы были разбросаны повсюду. Я собирал их, иногда натыкаясь на светловолосого путешественника. У него тоже были вопросы, но я в основном прятался и от него, мало ли, это его сестра в маскировке. Они же буквально на одно ебало!       — Кстати, — продолжает он, — по сравнению с ним, ты выглядишь покрупнее, по-мужски, бля! Красавчик, нахуй. Я бы тебя тра...       — Не меняй тему.       Лицо мужчины в один миг становится бесстрастным:       — В воспоминаниях я увидел лишь очередной идеализированный образ из развлекательного контента для незрелых умов. Типичный пример для серой массы, чтобы каждый мог найти в ней частичку себя, мечтать стать похожим, не понимая всей пустоты стремления, — он поджимает губы. — Стандартный набор добродетелей без единого изъяна. Бесконечная самоотверженность, чистота помыслов, неиссякаемый идеализм... Как будто список качеств из учебника для начинающих первоклашек. Ни грамма реальной глубины, только красивая оболочка для проекции чужих фантазий.       Он постукивает пальцами по столу:       — Абсолютно бесполезный набор характеристик для реального мира. Сплошное клише о всепрощении, бескорыстной помощи и вере в лучшее в людях. Никакого применимого опыта, никаких приоритетных навыков выживания, только бесконечное упование на силу дружбы и чу-дес-ны-е сов-па-де-ни-я, — голос становится почти презрительным. — И теперь, когда я вернул ей воспоминания, она просто спряталась в своём выдуманном мирке, не справившись с осознанием собственного провала в спасении мира.       — Она крайняя противоположность, как и ты, только в другую сторону. И если причина твоей настоящей тревоги — бесконечное сравнение личных успехов с успехами более талантливых сверстников... то это не тревога. Это реальность. Ты ебучая бездарность. Да, и твоё волнение по поводу первых маленьких побед типа первой тренировки в спортзале или первых заработанных денег не имеет никакого веса. Это незначительная ерунда. Ты чмо, сдавайся. Прими реальность. Нужное время и нужное место для достижения результатов ты проебал давным-давно, и этого уже не исправить. К слову, музыка, которую ты иногда слушаешь, — унылая, кринжовая хуйня. Никому не рассказывай о своих музыкальных вкусах. Кстати, если ты остаёшься с человеком, который раз за разом причиняет тебе боль, то ты жалкий терпила и заслуживаешь того, чтобы тебя обоссывали ещё сильнее. И помни, что у многих историй есть счастливый конец, кроме твоей. Ведь тяжёлая ежедневная работа над собой не исправит самого главного. Ну, ты знаешь... — С доброй ухмылкой намекает прошлый "я". .       — Выбор, который ты сделал, не даёт тебе покоя, оказался неверным, и теперь ты мучаешься? Спокойно, это целиком и полностью твоя вина. Ничего не наладится и не станет лучше. Это была такая ошибка, которую не исправить, и на итоговый результат которой никак не повлиять. Самое прекрасное — осознание того, что время вспять не повернёшь, и единственное, что тебе уготовано, — это страдать за совершённую ошибку. Это была целиком и полностью твоя вина, братан. И не надо расслабляться. Напрягись. Всё, что тебе остаётся — это мука. Надеюсь, ты жалеешь о том, как поступил, и скоро с тебя спадут розовые разбитые очки, и утратишь иллюзию, что всё снова будет хорошо. Не станет. Это твоя вина. Большая неудача уже произошла, и ничего нельзя поделать. Работу над ошибками не провести, и пересдать экзамен не получится. Ты ошибся, и это конец. Это твоя вина. Ты ви-но-ват, — он звучно подмигивает.

..

      — Если ты боишься, что тебя кинут. Не волнуйся, так и будет. Ты — ресурс, ведь от тебя следует избавляться, как от любого другого ненужного предмета. При каждом удобном случае кидай того, кто тебе доверяет, как можно жёстче. И если вдруг на горизонте замаячит та самая вожделенная высота, смело шли нахуй всех, с кем ты ползал. Всегда упрекай ближнего своего за прошлые ебаные поступки. Нажимай на больные места и провоцируй деструктив. Ни к кому нельзя относиться с добротой и уважением. Особенно к тем, кто был с тобой груб. И не потому что они долбоёбы. А потому что долбоёб — это ты.

...

      — Тебя никто не любит. И это оправданно. Ты буквально как ребенок с церебральным параличом, который по какой-то нелепой случайности может ходить и время от времени составлять предложения, напоминающие осмысленные. Более того, подавляющему большинству людей из твоего прошлого окружения было просто наплевать на тебя. Если бы ты время от времени выдавал небольшие значимые поступки, тебя можно было бы хотя бы ненавидеть, но ведь ты даже этого не заслуживаешь. Безусловную любовь подарил нашему миру Иисус Христос, и за это его прибили ржавыми тупыми гвоздями к гниющей деревяшке. А Коран всё равно популярнее Библии. Так с чего бы ты заслуживаешь её? Не заслуживаешь. Помни, что подавляющее большинство людей из твоего нынешнего окружения, по какой-то нелепой причине вынужденных проводить с тобой время, предпочли бы эти муки Освенциму. Ладно... У многих историй в этой жизни есть хэппи-энд. Кроме твоей. ВЕДЬ ТЫ УБИЛ СЕБЯ.

Что?

      — Но это же просто невозможно, — говорю я, стиснув зубы. — И это уже не смешно.       — Так это и не должно быть шуткой, — отвечает он с холодным презрением. — Почему это невозможно?       — ПРОСТО "НЕТ".       — Почему "нет", ты, малолетний уёбок? — Спросил он, в то время как с губ от гнева слетела слюна.       Слушаю его, и что-то внутри отказывается принимать услышанное. Это звучит абсурдно, нелогично, противоречит всем известным мне фактам.       — Не могу поверить в то, что ты сказал, — произношу я медленно, тщательно подбирая слова. — Всё это... звучит как бред.       В его глазах мелькает что-то неуловимое, — не то насмешка, не то разочарование. И тут я понимаю: он явно что-то недоговаривает. Слишком гладко всё звучит, слишком идеально складывается картинка. Как будто он рассказывает заранее отрепетированную историю, пытаясь направить мои мысли в определённое русло.       Каждая фраза, каждый жест словно рассчитаны на определённую реакцию. Но зачем? Что он пытается скрыть за этим потоком информации? И главное — почему именно сейчас решил поделиться всем этим?       Нет, здесь явно что-то не так. Слишком много нестыковок, слишком много намёков. Он явно ведёт какую-то свою игру, и я пока не понимаю правил.       Внезапно его поведение меняется. Наигранность исчезает, уступая место чему-то... более искреннему? Даже я, привыкший анализировать каждую интонацию, не могу уловить фальши.       — Это не игра, — говорит мужчина, и в голосе звучит отчаяние? — Не испытание, где должен быть победитель, — он подаётся вперёд. — Ты помнишь своё имя? Свой конец?       Сглатываю как можно незаметнее, сохраняя молчание.       — Я помню, — продолжает он с пугающей серьёзностью. — Помню имя, помню последние полгода, которые ты забыл, — он делает паузу. — Я не боюсь смерти. Не боюсь, если... за дело. На войне, например. Если есть серьёзная причина. Но видеть... — Голос нервно дрожит. — Видеть, как сильный, красивый мужчина... угасает. И сам ставит точку в своей жизни...       Впервые вижу, как он подбирает слова, будто действительно пытается выразить что-то настоящее. Ищу признаки лжи, малейший намёк на фальшь, но...       — Я был просто механизмом, — признаётся он. — Твоим внутренним истинным "я". Помогал достигать цели любой ценой, получать желаемое. Но что взамен? Ни-че-го. У тебя не получилось. Не получилось исполнить мечту матери, о которой она даже не просила.       Он проводит ладонью по волосам, качая головой.       — Я подвёл нас хоть раз?       — ...       — Ты ведь добился всего благодаря мне!       Пытаюсь сохранять бесстрастное выражение лица, но внутри что-то напрягается, как перетянутая струна.       — Мечта матери была лишь отправной точкой, — говорю я ровно. — Способом доказать, что я не хуже других. Но потом... это стало ориентиром. Маяком в темноте. Когда знаешь, куда двигаться, легче прокладывать путь.       Каждое слово даётся с трудом, но я продолжаю говорить — механически, словно зачитываю отчёт:       — Её нераскрытые амбиции стали моим компасом. Не из-за какой-то... преданности ей. Просто это была понятная, измеримая цель. Достичь того, чего она не смогла. Превзойти. Доказать... — Останавливаюсь, понимая, что начинаю сбиваться с ритма.       Делаю глубокий вдох, восстанавливая контроль:       — Всё остальное выросло из этого. Каждое решение, каждый шаг был просчитан и выверен. Потому что появился вектор движения. Направление. И уже не важно, помнит ли она сама о своих мечтах или...       Прошлый "я" резко перебивает меня, взрываясь потоком оскорблений:       — Ты конченый хуесос. Тебя все ненавидят, блядь. Ты нахуй никому не нужен был в той жизни. И мне в особенности! ПОШЁЛ НАХУЙ! Обратно в депрессию, бля...       — ...Круто, — апатично проговорил я.       Он восстанавливает самообладание, черты лица разглаживаются, возвращаясь к привычной маске:       — Еблан, есть хоть одна тема, на которую тебе не похуй?       — Ну-у-у... пф-ф-ф... согласен. Виноват.       — Хочешь знать, о чём ты думал перед концом? — Неожиданно спрашивает он.       Я киваю. Нет смысла отрицать очевидный интерес.       — Даже если ты повторил кончину Отца, ты никогда не приблизишься к нему, не вернёшь то время, когда он был жив.       ...Что-то внутри обрывается. Единственный человек, чьё одобрение имело значение... Отец. Тот, кто научил меня сосуществовать среди людей, контролировать себя, находить компромиссы с обществом. И до самого конца... до самого конца он ни разу не показал, что замечает мои старания следовать его учению.       Внутри образуется пустота. Холодная, бездонная. Всё это время... всё было напрасно? Каждый шаг, каждая попытка соответствовать его стандартам — всё это не имело никакого значения?       Впервые за долгое время ощущаю себя полностью дезориентированным. Будто опора выбита из-под ног, и я падаю в бесконечную темноту...

Есть ли лимит у разочарования?

Мне кажется, его нет — Или я просто ещё не нашёл Тот свет, который меня согреет, И пока в руках моих тлеет жизнь, Я буду всегда помнить все те моменты, Которые сделали меня таким. Я не желал такого конца, Но, видимо, такова воля творца. Существует ли вообще судьба? Или я сам виноват всегда? Мне это ещё никто не сказал, Да и вряд ли скажет... У меня в голове однородная смесь — Типа... каша.       — У меня к тебе такой вопрос, — поинтересовался он, пытаясь вернуть меня. — Рассказывал ли ты кому-либо, когда тебе было плохо?       — Я никому не говорил, когда мне плохо, — вздыхаю я, — как и любой взрослый человек в принципе. Сколько бы ты ни пытался выразить то, что внутри, понятно это будет только тебе. Когда у меня было хорошее расположение духа... я звонил маме, чтобы делиться только радостными новостями, но делал это не для себя. Поэтому... как типичный традиционный мужчина, воспитанный в токсичной маскулинности, стоически переживаю всё в гордом одиночестве.       Вновь погружаюсь в молчание. Слова застревают где-то глубоко внутри, превращаясь в тяжёлый ком. Отмечаю, как подрагивают пальцы, — непроизвольная реакция тела на стресс. Интересно, это из-за нынешней оболочки или остатки привычек из прошлой жизни?       Взгляд фокусируется на случайной точке на столе. Наблюдаю за "собственным" отражением в полированной поверхности: искажённое, размытое, едва различимое. Как метафора всей данной ситуации: чем больше пытаюсь разглядеть детали, тем сильнее они ускользают.       Тишина становится почти осязаемой. Каждый удар сердца отдаётся в висках, отсчитывая секунды бесконечного момента.       — Если твоя мать, находясь с тобой в одном доме, спалит тебя за дрочкой, то тебе будет пизда.       — Нет, — возразил я. — Ты можешь убрать член обратно в трусы и сделать вид, что тебе плохо.       — Я смотрю, ты умник, — улыбается он.       — А чё ты здесь делаешь вообще?       Он вытащил из-под стола кейс.       — У нас одинаковые кейсы... — проронил я.       — Хуи, — ответил он. — Я произвожу резиновые хуи. Вот моя визитка.       Взяв визитную карточку, читаю содержимое: «"Мистер Пидор"».       — Ты знал, что смешав сперму с апельсиновым соком, ты будешь как еблан?       — Нет, я не знал. А это правда?       — Правда, — соглашается он. — Всякую хуйню можно творить из подручных материалов.       — Неужели?       — Если ты захочешь.       — Пидор, ты знаешь, ты... самый интересный из всех моих одноразовых друзей.       — ...       — Ведь во сне всё одноразовое, даже ты, блядь.       — О, ясно. Пошёл нахуй.       — Спасибо.       — ...И тебе это нравится? — ухмыляется он.       — Что?       — Быть пидорасом.       — Вполне.       — Замечательно. Иди нахуй.       Сидя за столом, наблюдаю, как прошлый "я" спокойно улыбается мне, будто давний друг, с которым мы не виделись вечность. Деловой, отстранённый, почти искусственный. Он говорит размеренно, без лишних эмоций, и я понимаю, что он давит на меня с пугающей точностью.       — Неужели ты пытаешься переделать меня? — спрашиваю я с усмешкой, хотя внутри нет ни капли веселья.       Прошлый "я" коротко хмыкает, покачивая головой.       — Ты правда так думаешь? От прошлого не уйти. Оно сделало тебя таким, какой ты есть. Отказаться от него — снова отказаться от себя. От всего опыта, что ты получил.       Я нахмурился. Логика в словах была непреклонной, как и сам факт моего существования. Я мог подавлять себя, мог пытаться заглушить внутренний голос, но он никуда не исчезал.       — Тейват — удивительно простой мир, — продолжает он, склонив голову набок. — Здесь души реальны, их можно ощущать, взаимодействовать с ними. Не как на Земле, где всё — химия, иллюзия разума. Там твоя концепция "я" была всего лишь электрохимической реакцией, биологическим программированием. Но здесь… здесь мы с тобой аномалия. Вирус в системе, нечто чуждое. Эта вселенная никогда не обнаружит нас, потому что не способна даже осознать наше существование.       Это же отлично, ведь так?       — Но есть кое-что ещё, — голос прошлого "я" становится тише, и в нём слышится лёгкая тень насмешки. — Не забывай, мы здесь не одни.       Я напрягаюсь.       — Путешественник тоже не стоит на месте, — взгляд мужчины пронизывает насквозь. — Он изучает тебя. Медленно, осторожно, по крупицам. И когда он дойдёт до конца, когда соберёт все куски… ты вспомнишь всё. Своё имя. Свои последние полгода. Всё, что привело тебя к роковому выбору.       Боже, как же всё сложно. Всё-таки этот гадёныш копается в моём прошлом.       Прошлый "я" медленно встаёт, направляясь к выходу из кухни. У самой двери он замирает, удерживаясь за дверной проём, и оборачивается.       — Желаю тебе в этой жизни три боли: физическую боль от жизненных невзгод. Психическую боль от осознания бессмысленности бытия. И боль одиночества в теле сверхчеловека. Ибо так говорил Заратустра…       — Заратустра?       — Забей. Просто имя пиздатое.       Он улыбается, на этот раз не фальшиво, а с холодным пониманием.       — У тебя есть возможность. Пока что. Продолжай путь. Измени себя ровно настолько, чтобы даже когда ты вспомнишь всё, смочь продолжить своё путешествие. Ведь даже я, будучи всего лишь голосом в твоей голове, всегда имел одну простую цель: выживание.       Оставаясь сидеть за столом, я бросаю на него последний взгляд, когда он покидает кухню, оставляя меня наедине с мыслями, игнорировать которые теперь невозможно. Всё, что он сказал — правда. Я могу подавлять себя, могу заставлять себя не думать, не чувствовать, но суть остаётся неизменной: я всё ещё здесь. Я всё ещё существую.       Путешественник изучает меня. Изучает постепенно, но неотвратимо. Рано или поздно он доберётся до самого конца, и тогда я вспомню всё. Имя. Забытые воспоминания. То, что привело меня к решению, которое, казалось, было единственно верным.       Но пугает ли меня это?       Я прислушиваюсь к себе. Холодного страха нет. Нет паники или желания бежать. Только странное, сухое понимание: "да, это может повториться". Да, ошибку прошлого не стереть. Но вот что делать с этим знанием, решать только мне.       Почему я вообще это сделал?       Я могу лишь догадываться. Из-за отца? Смешно. Я не настолько сентиментален, чтобы повторять судьбу старика. ЖАЛКОЕ ЗРЕЛИЩЕ.       Поднимаясь, ощущаю лёгкую тяжесть в теле. Ещё один миг в раздумьях, и я окончательно потеряю темп.       Путешественник двигается вперёд.       Чем я хуже?       Мысли о нём всегда вызывают во мне смешанное чувство: неприязнь, злость, даже азарт. Это раздражающее стремление быть первым, не позволять кому-то другому ставить точку в моей истории.       Я выдыхаю и, не теряя больше времени, шагаю вперёд.       Беру стакан и наливаю себе воды. Прозрачная жидкость без запаха, без вкуса, но сейчас это не имеет значения. Глоток. Второй. Стекло в руке кажется холодным, но я почти не чувствую его. Пальцы сжимаются машинально, будто чужие.       Я медленно опускаюсь на пол, прислонившись спиной к кухонной тумбе. Жёсткий угол дерева вдавливается в лопатки, но мне всё равно. Просто закрываю глаза и позволяю телу утонуть в ощущении тяжести.       Я устал. Очень. До ломоты в костях, до глухой, вязкой пустоты внутри.       Если бы я сомкнул глаза и не открыл их снова, этот мир бы ничего не потерял. Всё бы просто… растворилось. Исчезло. Как и я.       Прислушиваюсь к "собственному" дыханию. Мерное, ровное. Пока ещё живое...

Какое досадное недоразумение.