Стремление к совершенству: Как я стал лучшим среди худших

      Из коридора донёсся глухой звук, — что-то упало. Я моргнул, выходя из подавленного состояния. Перевёл взгляд в сторону, слегка повернул голову. Источник шума был в спальне.       Кажется, 'Л' пришла в себя.       Я медленно поднялся — движение отдавалось тяжестью в мышцах — но не торопился. Просто направился в сторону спальни, однако не спешил заходить. Вместо этого чуть приоткрыл дверь, заглядывая внутрь одним глазом.       Девушка лежала на полу, свернувшись в позу эмбриона. Тонкие плечи приподнимались и опускались в рваном ритме дыхания. Рядом валялся стакан, из него растекались тёмные пятна воды. Видимо, пыталась напиться и не удержалась на кровати.       Бормотание.       Я вслушался.       Она говорила сама с собой. Тихо, срывающимся голосом, будто боялась, что даже стены смогут её осудить.       — ...Я хотела сбежать… Просто уйти, оставить всё позади… — её голос ломкий, с перехваченным дыханием. — Но не смогла… совершила ошибку… слишком страшную… не смогла спасти их… не смогла спасти его.       Моргаю.       'Л' явно говорила о прошлом. Слова текли обрывками, но в них читалась суть. Она винила себя. За решения, за поступки, за то, что не смогла изменить того, что уже случилось.       — 'А' говорил, что каждый совершает ошибки… — она почти шептала, — но как поступить, если последствия необратимы?       Пауза.       — Время лечит, — сухо повторила она, насмехаясь над собой. — Но что, если оно только калечит? У каждого есть предел… не так ли? И если больше нет возможности всё исправить, то пусть время заберёт меня из этого тяжёлого и серого мира.

Капля стала плакать, что рассталась с морем.

Море засмеялось над наивным горем.

      Я медленно вошёл в спальню.       — Для того, чтобы жить без тягот сожалений, необходимы изменения, — произнёс я спокойным голосом. — Новые начинания.       Присаживаюсь рядом, протянув к ней руку и мягко коснувшись её плеча. Кожа холодная. "Мои" пальцы плавно скользнули вниз, по руке, пока не сомкнулись, сжимая, передавая тепло.       Девушка напряглась.       Она вздрогнула, когда я осторожно приподнял, поддерживая под спину. Лёгкий толчок, и 'Л', сама того не желая, оказалась прижатой ко мне.       — Это же просто, — "мои" руки сжали её, начав ласково, но уверенно массировать озябшую кожу. — Всё, что от тебя требуется — просто идти дальше.       'Л' дышала глубоко, прерывисто. Молча. Глаза были широко раскрыты, но в них читался не испуг, а растерянность.       Как будто боялась, что это иллюзия.       Что это не взаправду.       Я держал 'Л', словно между нами не было ничего, кроме пустоты. Но "моё" тепло передавалось к ней, тонкая ткань футболки не могла скрыть её дрожь, пробежавшую по коже.       Дыхание девушки оставалось сбивчивым: глубокие вдохи, как если бы пыталась удержаться за что-то настоящее, за воздух в лёгких. Она не отстранялась, но и не шевелилась. Замерла, позволив себе быть в "моих" руках, будто не могла понять, стоит ли ей сопротивляться.       Я чувствовал, как напряжены её мышцы. Даже сейчас она не доверяла происходящему. Не доверяла мне.       Но и не отталкивала.       Волосы 'Л' были спутаны, пряди липли к влажной коже. На лице не было слёз, только следы усталости, застывшей на губах и в уголках глаз.       Я чуть сильнее сжал её ладонь, пальцы прошлись по запястью, где можно было ощутить пульс.       — Ты замёрзла, — отметил я.       Девушка слегка поёжилась, но не ответила.       Её губы приоткрылись, видимо, хотела что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко внутри. Она всё ещё дышала так, как будто пыталась убедиться, что это не иллюзия.       Наклоняюсь к ней ближе, наблюдая за лицом. Тёмные тени легли под глазами, взгляд оставался расфокусированным. Уста дрогнули, но не издали ни звука.       Я провёл ладонью по её плечу, продолжив массировать кожу, чтобы прогнать остатки холода.       — Ну же, — сказал я ровно. — Не падай духом.       'Л' молчит.       Но я заметил, что её пальцы слегка подрагивают, неуверенно вцепившись в ткань моей одежды. Неосознанный жест. Как будто ей нужно было что-то удержать.       Я перестал говорить. Просто оставался рядом, не двигаясь, позволяя 'Л' самой решить, как действовать. Не давил, не подталкивал, не навязывался — давал пространство, которое она могла заполнить по своему усмотрению.       Девушка не сразу, медленно, осторожно, словно проверяя реальность на прочность, начала обнимать меня. Сперва нерешительно, едва касаясь, будто опасаясь, что я растворюсь, если хватка будет слишком сильной. Потом всё крепче, сильнее, пытаясь убедить себя в том, что я действительно здесь. Что брат, который ушёл из её жизни, каким-то чудом вернулся. Чтобы поддержать. Чтобы остаться.       Я сохранял улыбку.       Неважно, кто я на самом деле. Неважно, что я всего лишь чужак, оказавшийся в теле мертвеца. Неважно, что всё это лишь часть сделки, и моё присутствие здесь продиктовано прагматичными соображениями. Сейчас я — её брат. И прямо сейчас мне отведена роль поддерживающего родственника. А поддерживать семью — это основа основ.       Она заметно встрепенулась, пальцы сильнее вцепились в "меня", как утопающий цепляется за спасательный круг. Дыхание срывалось, но она не плакала. Просто держалась. Просто верила.       Я не сказал ни слова.       Это было просто не нужно.       Но дальше следовало двигаться к следующему этапу. Молчание дало свои плоды: 'Л' начинала подавать признаки активности. Медленные вдохи стали ровнее, напряжённость в теле ослабла, но она всё ещё держалась за меня, не осознавая, насколько сильно...       Я заговорил шёпотом, чтобы не разрушить хрупкий баланс: — Иди в уборную, приведи себя в порядок. А я пока приготовлю чаю. Тебе надо согреться.       Хватка 'Л' не ослабла. Наоборот, она только сильнее прилипла ко мне, как будто моя попытка дать ей свободу представляла для неё угрозу. Я не мог оттолкнуть её, не мог просто отступить, как бы мне ни хотелось. На Земле у меня не было сестры. Не было опыта настолько тесного контакта с родственниками. Мне приходилось импровизировать.       Я аккуратно выбирал слова: "Я буду рядом. Не расстанусь с тобой. Просто дай немного пространства, чтобы мы могли хотя бы встать" .       'Л' не ответила сразу. Я чувствовал её сомнения, борьбу внутри. Впрочем, спустя несколько мгновений девушка всё же разжала объятия и неохотно кивнула, избегая взгляда.       Помогаю ей встать, но стоило мне ослабить хватку, как "сестрица" тут же вцепилась в "мою" руку, словно нашла компромисс для себя. 'Л' не могла просто отпустить, уж слишком крепко ухватилась.       Сохраняя настрой и не делая замечаний, пошёл с ней в туалет. Пока это был её способ справляться, и мне оставалось лишь идти с ней дальше...       После того как 'Л' привела себя в порядок, мы направились на кухню. Всё выглядело так, будто ничего не произошло. Ни намёка на прошедший разговор с прошлым "я", ни следа от оставленного фастфуда — комната вновь была в идеальном состоянии. Как будто события недавнего времени просто стёрлись.       Я едва вздохнул. Кое-как уговорив 'Л' сесть за стол, направился к плите, чтобы приготовить чай.       Открыв шкаф, достал небольшую жестяную коробку, аккуратно снял крышку. Внутри лежал сбор сушёных листьев и цветов; лёгкий травяной аромат тут же охватил воздух. Лаванда, мелисса, немного чабреца. Это должно согреть её и помочь немного расслабиться.       Выбрав небольшую керамическую заварочную чашу, зачерпнул щепоткой смесь и перелил в пустой чайник. Добавил чуть больше лаванды — на случай, если трудно будет заснуть.       Вода в ковше уже начинала закипать. Я подождал, пока не уйдёт первый пар, затем снял с огня и дал немного остыть. Заваривать травы кипятком нельзя: сожжёт вкус, оставит только горечь. Спустя пару минут осторожно залил воду в чайник, наблюдая, как листочки и цветы медленно разворачиваются в горячей воде, окрашиваясь в мягкий золотистый оттенок.       Во время всего процесса я ощущал на себе взгляд. Непрямой, но постоянный.       Боковым зрением я видел, как 'Л' сидит неподвижно, но её взгляд неотрывно прикован ко мне. Едва моргая, она следила за каждым моим движением, как если бы боялась, что стоит хотя бы на мгновение потерять меня из виду, и я исчезну.       Я не подавал виду. Просто продолжил заваривать чай.       Всё было готово. Теперь можно было приступить к чаепитию.       Разлил чай в чашки и поставил перед 'Л'. На стол поставил сладости: несколько плиток шоколада и простое печенье. Стандартный набор, ничего лишнего.       'Л' осторожно взяла чашку, согревая руки, глубоко вдыхая изысканный аромат напитка. Несколько секунд она просто держала её, впитывая тепло. Затем потихоньку подула на поверхность чая, наблюдая, как лёгкие круги расходятся по золотистой жидкости.       Первый глоток. Плечи чуть расслабились. Ещё один — дыхание стало тише, ровнее. Привычное напряжение в её позе ослабевало с каждым новым глотком. Со временем слежка за мной ослабла, взгляд уже не был таким цепким, пристальным. 'Л' позволила себе отвлечься, закусывая плиткой шоколада.       Я просто пил чай.       Сладости были предназначены для гостей, так что я не составлял ей конкуренции в поглощении излишнего сахара.       Спустя время 'Л' заговорила:       — Итэр… Ты изменился. Стал взрослее, мудрее, спокойнее, другим. Иногда мне даже кажется, что это не ты… Что ты не мой брат.       Я посмотрел на неё, не отрываясь от чашки.       — Многое произошло, — безмятежно ответил я, отпуская чашку. — И чтобы преодолеть трудности, мне пришлось измениться.       'Л' незаметно улыбнулась, продолжая пить чай. Несколько секунд она просто смотрела на поверхность напитка, будто видела там что-то важное. Затем тихо сказала: — Было бы славно, если бы это чаепитие никогда не заканчивалось...       Я чуть заметно качнул головой.       — Не стоит зацикливаться на прошлом. Даже несмотря на то, что мы близнецы, что мы понимаем друг друга с полуслова… мы должны быть сильны, даже если нас разделили. Жизнь не благосклонна ни к кому. У каждого будет тёмный путь. Как сейчас.       'Л' поникла. В глазах мелькнула тень.       Я продолжил:       — Грустить — это нормально. Но опускать руки не стоит. Ведь у нас появился шанс, не так ли? Шанс всё исправить.       Она подняла на меня взгляд. Несколько секунд молчала, затем тихо кивнула.       — Точно… — пробормотала она.       Девушка сделала ещё один глоток, затем подняла глаза и произнесла: — Итэр… спасибо тебе.       — Конечно, — я слегка пожал плечами. — Мы же не чужие люди.       'Л' смотрела на меня, и в глазах мелькнуло тёплое, почти детское чувство.       — Ты… ты самый лучший… брат на свете, — сказала она, расплываясь в улыбке       Я улыбнулся в ответ. Продолжая поддакивать девушке. Не из интереса. Нет. Не потому что хотел говорить. Просто... это необходимо.       Она уже начала рассказывать о каком-то сне; голос срывался, блестели глаза. Я кивал в нужных местах, вставлял нейтральные фразы: "понимаю", "да, это непросто", "ты только держись". Всё по шаблону. Всё в пределах роли.       'Л' — в уязвимом состоянии. Сломанная, трещащая по швам. И прямо сейчас перед ней должен быть брат. Не чужак, не гость. А брат. И я тот, кто играет эту роль. Потому что иначе всё развалится окончательно.       Я вижу её насквозь. Обычный узнаваемый типаж. Таких я видел ещё с детства: в книгах с цветными обложками, в слезливых фильмах про "силу доброты", в подростковых драмах, где героиня с золотым сердцем ломается под тяжестью банальных жизненных обстоятельств. Я знал таких даже в жизни; они всегда исчезали так же быстро, как и появлялись, оставляя после себя бессмысленный шум, жалкую драму и никчёмную пустоту.       Она именно из этой породы. Пластмассовая глубина, заранее прописанный сценарий: "я чувствую вину", "мне тяжело", "я не справляюсь", "мне страшно быть одной", "у меня опять месячные", "почему я родилась женщиной в мире мужчин". Тексты, прошитые в сознании массовой культурой. Подай руку — она скажет, что ты для неё спаситель. Забудь — она скажет, что ты предатель.       Но я должен сейчас думать не о себе. Не сейчас. Здесь не я, а её брат. И этот брат должен говорить то, что нужно. Слушать, кивать, успокаивать.       Она прекрасна... Прекрасная в том смысле, как красивы фарфоровые куклы: блестящие глаза, аккуратные черты, тонкие запястья. Но это всего лишь оболочка. Внутри — пустота. Не тёмная, нет. Просто скучно пустая. Как металлическая коробка от дорогого печенья, внутри которой ничего нет.       Я замечаю, как её пальцы вновь дрожат. Улавливаю изменение дыхания. Всё говорит о том, что она на грани. Нужно быть осторожным. Я не могу позволить 'Л' сломаться, иначе всё потеряет смысл.       — Всё наладится, — говорю я мягко, по-родственному. — Всё уже позади.       Она кивает. И на секунду кажется, что верит. Или просто хочет верить. Что, впрочем, сути не меняет.       Я не чувствую ни раздражения, ни сочувствия. Лишь необходимость. Как хирург, который оперирует без привязанности к пациенту. Не из жестокости. А из точности. И дисциплины. Просто надо сделать то, что надо. Быть братом — сейчас это мой единственный функциональный контекст.       Она продолжает говорить. Слова звучат, как будто их кто-то написал за неё: в дневнике, в фанфике, в клише о сломанных девочках, которых может спасти только любовь. Но в этой сломанной версии у неё, к сожалению, только я. И здесь я не чтобы по-настоящему любить. А лишь чтобы обеспечить стабильность.       Когда "сестрица" замолкает, я сжимаю её ладонь. Без особых волнений. Просто как должен. Это прикосновение не про тепло. Оно про баланс. Про контроль. Чтобы не споткнулась. Чтобы не разбилась. Чтобы не утонула в своих же слезах.       Её пальцы цепляются за "мои". Я не чувствую ничего особенного. Только ритм дыхания 'Л'. Всё остальное — непримечательный фон.       Она просто ещё одна с идеально тупым, но прописанным внутренним хаосом. А я — тот, кто просто должен быть рядом. Потому что такие, как она, ломаются не от ударов. А от тишины. От одиночества. От отсутствия зрителя.       И пока я здесь, 'Л' может продолжать свой неосознанный спектакль. И я буду рядом. Потому что так надо. А не потому что хочу...

"Назови меня по имени".

      Фраза прозвучала слишком спокойно, но в этом спокойствии было что-то тревожное. Почти как пауза перед разрывом кабеля.       Я поднял голову. Глаза девушки смотрели на меня с какой-то глупой, почти детской надеждой. Словно ожидала, что я вспомню за неё то, что она потеряла. Будто моё знание её имени — это нечто святое, способное восстановить в ней то, что давно рассыпалось.       Вот только беда в том, что я знал её как 'Л'.       Просто 'Л'. Укороченное, почти аббревиатура. Форма, лишённая конкретики. Маска, которую она сама выбрала и которой мне оказалось достаточно. Но теперь она ждёт большего.       Вот так всё и рушится. Даже если ты действуешь безукоризненно, даже если каждое движение точное. Одна мелкая деталь, один пробел — и сложный механизм рассыпается в прах...       Зараза, сука, падла! Да чтоб вас всех.       Нельзя молчать слишком долго. В её взгляде уже появляется лёгкое сомнение. Пару секунд, и она почувствует подвох. Система даст сбой. Надо что-то сказать. Что-то, что удержит равновесие. Хоть что-нибудь.       Я открываю рот, и в голове слышу:       "Люмин. Её зовут Люмин".       Имя будто появляется из ниоткуда. Ни логики, ни ассоциаций. Просто... как будто вложено в меня кем-то другим. Как будто не я сам его вспомнил, а оно вспомнило меня.       — Люмин, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Девушка замирает. Несколько мгновений — ни звука. Только сдержанное, натянутое дыхание. Затем медленно кивает. Словно имя зафиксировало её, будто вернуло к реальности. Я отслеживаю каждый мускул на её лице, и, кажется, она успокаивается. Хорошо.       Получилось. На этот раз. Но только я собираюсь выдохнуть, как чувствую. Что-то не так. Поворот головы; в проёме кухни стоит он...       Фигура, почти как отражение. Словно смотрю на себя через туман. Те же черты. Те же волосы. Но… нет. Это не я. Это сам Итэр...       Мальчик стоит тихо. Почти растворённый в полумраке — основные лампы выключены, только приглушённый свет от плиты и потолочный рассеиватель, еле-еле дающий очертания. Но даже в этом свете он выглядит... чужим. Одиноким. Отчуждённым.       Вот только... почему?       Стоит, не зная, зачем он здесь. Как будто смотрит на Люмин и не видит в ней то, что когда-то было значимым. Словно не она для него цель. Складывалось впечатление, что я, паразит в его оболочке, не представляю никакой угрозы.       Никакой сцены. Никакой драмы. Ни страха, ни ярости в мою сторону.       Итэр просто смотрит. И во взгляде утомлённая усталость. Ни разочарования. Ни принятия. Просто... констатация. Факт: я здесь. Мы — тоже.       Я не двигаюсь. Не подаю виду. Только медленно сжимаю ладонь Люмин, она всё ещё держит "мою" руку, не замечая его.       Может, он ушёл?

Щёлк!

      На кухне вспыхнул весь свет, обнажая каждый угол, каждую деталь, которую до этого прикрывал полумрак. Слишком ярко, слишком внезапно, будто кто-то сжёг театральную кулису, за которой пряталась хрупкая иллюзия уюта.       У выключателя стоял прошлый "я".       Высокий, в идеально сидящем белом костюме. В руках — букет. На лице — улыбка. Коктейль кокетства и добродетельного лицемерия.       — Наконец-то вы собрались, сегодня точно будет запоминающийся вечер, ха-ха. Поняли, да? Типа за окном темно и всё такое, — пропел он с интонацией придурка, которого поставили на сцену по ошибке, но он решил, что всё идёт по плану.       Тишина легла мгновенно.       Не просто пауза. Застывание. Казалось, будто в комнату вошёл волк в овечьей шкуре и насмехается над всеми за то, что они его "не узнали".       И, не теряя ритма, он обвёл всех взглядом. Затем — в сторону Итэра. Путешественник продолжал стоять молча, без реакции.       Мужчина подошёл к мальчику — неспешно, почти дружелюбно. И вдруг, не меняя выражения лица, не подав ни намёка на агрессию, ударил его. Чётко. Костяшками. В плечо.       Сухой звук. Без пафоса. Без угроз. Просто факт: ты здесь, значит, я могу с тобой подурачиться.       Итэр вздрогнул, качнулся, прижал плечо. Не упал, но сжался — как от комариного укуса, но с выученной стойкостью. Не столько от боли, сколько от унижения. Он был здесь — как тень, и теперь ему напомнили, что он именно тень. Не субъект. Присутствие, не действующее лицо.       Прошлый "я" скосил глаза на меня, приподнял бровь и с преувеличенной вежливостью выдал:       — И вообще, вы почему игнорируете нашего Хоста? — он театральным жестом указал на пострадавшего. — Вообще-то он здесь мой гость. Самая важная персона, как бы. Проявите к нему уважение!       Сарказм стекал с него, как лакированный блеск с витрины. Мёртвый по сути, но живой по форме.       Рядом — Люмин. Я почувствовал, как пальцы крепче сжали "мою" руку. Рефлекторная реакция. А затем... она отпустила. Не резко. Мягко. И замерла.       Это не было страхом. Не злость на него. Не ярость.       Это было чувство, для которого не существует подходящего слова. Оно всегда в суперпозиции, как квантовое состояние: пока не смотришь — всё возможно, но как только пытаешься описать, оно исчезает. На него невозможно было реагировать привычным способом. Он — вне рамок. Не человек, с которым можно спорить, не фигура, которую можно понять. Он ускользал от классификаций, не давал опоры, не предлагал контекста. Слишком хаотичен, чтобы быть врагом. Слишком уверенный, чтобы стать другом. Слишком… другой.       Прошлый "я" читал девочку. И он сбросил маску шута. Стал тем, кто может удержать внимание без шутки. Сердцеед, психолог, демагог — всё в одном флаконе.       Он мягко заговорил, обращаясь к ней:       — Люмин, ты наконец-то смогла воспрять духом... — его интонация была бархатной, тянущей, почти убаюкивающей. — Счастье для меня, как ты стараешься идти дальше. Это большой прорыв. Ведь тебе пришлось пережить невозможное...       Мужчина замолчал ровно на ту паузу, которая была нужна для эффекта. Он знал, как добиться нужной реакции, даже если она была внутренней. Даже если никто не мог её увидеть.       Шаг вперёд.       Он вытянул букет. В моей ситуации это было бы смешно, но для неё выглядело как презентация трофея.       — И ради этого. Ради прекрасного момента. Я хочу подарить тебе чудесный букет, — он продолжал говорить голосом с эффектом музыкального тона. — К сожалению, в моём мире нет таких прекрасных цветов, какие когда-то украшали твою светлую и невинную голову...       Мужчина приподнял букет. Демонстративно, с театральной жестикуляцией. Почти как продавец в телемагазине, только вместо товара — символическое приближение к утерянному идеалу.       — Плюмерия. Жасмин. Клематис. Орхидея. Анемона, — произнёс он, как алхимик, подбирающий ингредиенты к запрещённому зелью.       — Если их соединить… если извратить нашу ленивую природу… если смешать слабое, чтобы получить сильное, может быть, наверное… они смогут приблизиться к твоим. Так что... Примешь ли ты мой букет?       Последнее слово было сказано, и в комнате повисло дыхание. Не тишина — именно дыхание. Его дыхание. Мужчина начал тяжело и непрерывно дышать. Очень. Как будто в лёгких не хватало воздуха или, наоборот, как будто его было слишком много. Громко. Глубоко. Мерзко. Это было похоже на АСМР для мазохистов — тот сорт звука, от которого у одних по спине бегут мурашки ужаса, а у других… странное возбуждение. Я не принадлежал ни к тем, ни к другим. Просто знал: каждое его действие — осознанное. Это не спазм, не эмоциональный срыв. Это эффект. Он дышал так, потому что знал, что будет услышан. Он хотел, чтобы именно это ощущалось.       И Люмин не исключение.       Девушка сидела тихо. Не испуганная. Не благодарная. Просто… потерянная. Не из-за его слов, а из-за того, что он делает с реальностью. Он разрушал предсказуемость. Он не человек, с которым стоит пререкаться. С ним нельзя вступить в конфликт, потому что конфликт требовал границ, а у него их не было. Его нельзя разрушить, он давно разрушил себя сам и стал чем-то другим. Сложнее. Глубже. Опаснее.       Люмин прикрыла глаза чёлкой и наклонила голову вперёд, чувствуя, насколько сильно её освещает окружение. Такое впечатление, что она — фотография, на которую слишком резко направлен свет прожектора.       А я сидел. Без слов. Без движения. Просто наблюдал. Потому что когда прошлое возвращается в комнату, ничего не остается, кроме как молча изучать.       Я смотрел на него. На того, кем когда-то был. На конструкцию, сшитую из привычек, правил и холодной харизмы. Он стоял легко, уверенно. Букет в руке, поза — открытая, как у профессионального оратора. Всё в нём будто безопасно. Но только для тех, кто не знает, что под белым костюмом стальной скелет намерений.       Девушка продолжала прятать глаза, будто спасаясь от чужого взгляда, который слишком точно её видит. Она застыла в подвешенном состоянии — ни шагу вперёд, ни назад. Внутренняя пауза, где сердце уже готово повиноваться, а разум ищет повод не подчиняться. Словно жаждала от него приказа, а не выбора. Выбор — это ответственность. А приказ — это освобождение. Если бы он просто сказал "сделай", Люмин бы сделала. Без вопросов, без сопротивления. Просто подчинилась бы силе, которая не требует объяснений. Но он этого не делает. Несмотря на свою ауру — властную, хищную, давящую — он действовал по правилам. Корректно. Почти заботливо. И это сводило с ума сильнее, чем любое насилие. Он дал ей свободу, но сделал это так, что отказ казался предательством. А согласие — слабостью. Она не знала, чьему голосу подчиняться. Моему? Его? Или тому, который она сама в себе давно заглушила? Я смотрел на неё и видел, как девочка ломается. Тихо. Без крика. Без истерики. Именно в этом колебании, в попытке не распасться было что-то болезненно настоящее. Возможно, самое живое, что происходило передо мной. И в этом, как ни странно, была для меня первая ценность в ней. Не в силе. Не в драме. А в той доле секунды внутреннего сбоя, когда человек не знает, что делать, потому что выбор не между хорошим и плохим, а между двумя пустотами с разным оттенком.       И пока прошлый "я" продолжал нагнетать своим присутствием, меня накрыло не воспоминание, скорее, сжатый архив. Компрессия воспоминаний, хранящихся в секции "не прикасаться без крайней нужды".       Психиатр.       Он сидел напротив меня, в кожаном кресле, похожем на трон без царя. Много бумаг, мало слов. Голос звучал в моей памяти и сейчас — глухо, сдержанно: "У вас выраженный дефицит эмпатии, нарушение эмоционального отклика и высокий болевой порог совести. С большой долей вероятности мы имеем дело с расстройством, которое…"       Дальше я не слушал. Я понял главное:

МЕНЯ СЧИТАЛИ ОПАСНЫМ!

      Поначалу я спорил. Не с ним. С собой. С образом, который строил годами. Я — не тот. Я — нормальный. Я работаю. Я общаюсь. Я живу как надо. Разве не это критерии? Но в какой-то момент я принял слова психиатра в штыки. Как диагноз без права на апелляцию.       Я купил всё, что мог.       Успокоительные разной тяжести. Сначала по рецептам, потом с оговорками. Спорт больше не давал нужного сброса. Эндорфины иссякли. Механизм больше не спасал. Я гасил внутренние выбросы химией. Тупил. Блокировал. Давил.       Но не разрушал себя. Никогда.

      

      ПРАВИЛА ОТЦА.

      Они стояли как забор из шипов. Преступи — и система заметит. А она не прощает. Если ты внутри — ты игрок. Выйдешь — станешь мусором, и тебя затопчут. Поэтому я оставался. Прятал своё. Прятал себя. Ровно настолько, чтобы система не распознала.       Внезапно я вернулся в настоящее — к её взгляду. Люмин смотрела на меня. И я узнал это выражение сразу. То самое, которое знал наизусть. Я видел его у людей, которые слишком долго находились рядом со мной. Сначала тёплая нейтральность. Потом осторожный интерес. А затем… внезапное, почти физическое смятение. Будто в их восприятии прорезалась тень. Что-то не то. Что-то не сходится. Нечто, что не клеится с поверхностью, не укладывается в образ. И чем дольше они всматривались, тем быстрее отступали. Девушка смотрела на меня именно так. И не потому что поняла. Нет. Она почувствовала. Интуитивно. Как зверь, который ещё не видит хищника, но уже слышит ломающийся ритм леса. Это был момент, когда инстинкт громче разума. Когда маска вроде на месте, но что-то в ней не двигается. Как будто актёр забывает моргать.       Я устало улыбнулся в ответ... Не для неё. Для себя. Не как попытка утешить. Не как жест сочувствия. Просто так. Заполнить паузу. Маленький способ не выдать, что сам не знаю, как выйти из этой сцены сухим. Потому что сейчас, в театральной кухне, между психом с букетом и тенью прежнего владельца тела я был единственным, кто не играл. И, по иронии судьбы, именно это делает меня наименее настоящим из всех присутствующих.       Люмин всё же решилась подняться. Медленно, словно каждая мышца сопротивлялась. Букет в её руках чужеродный, собранный не из флоры, а из чужих намерений. Но девушка принимает его. Потому что в тот самый момент отступать было уже поздно.       Прошлый "я" восстанавливает дыхание, наклоняет голову, склоняясь к Люмин, и выстреливает вопросом:       — Ну как тебе? — голос лёгкий, как будто он приносит чай, а не задевает нервы, к которым она не прикасалась с тех пор как рухнуло её прошлое.       Люмин подносит букет к лицу, вдыхает аромат. Закрывает глаза. Кивает. Кажется, с одобрением. И тогда он достаёт другое. Не очередной букет, а только несколько особенных цветков. Не подобранные, а её. Те самые, что были с ней в нашу первую встречу. Настоящие. Не с Земли, с чего-то далёкого. С её вселенной. С её памяти. Я сразу понял: он набивает для себя очки. Пытается показать, мол, смотри, я помню, смотри, я сохранил. Цветы, которые когда-то были частью её. Символ. Якорь. Миф. Теперь — его трофей. И он отдаёт их не с торжественностью, а с небрежной щедростью, которая только подчёркивает: это делается намеренно. Он улыбается. Не для всех. Только для неё. Девушка теряется. Я вижу, как внутри неё щёлкает замок. Как руки начинают дрожать. Как тело осознаёт раньше, чем разум, что оно уже проиграло. Струны души, которые она пыталась оборвать, снова натянулись, и он сыграл на них так, будто делал это всю жизнь. Безошибочно. Он приближается, осторожно касается её светлых волос. Сажает цветы туда, где им положено. Как садовник. Как кто-то, кто не забирает, а возвращает. И именно в этом вся эффективность трюка. Никакого давления. Никакого насилия. Только иллюзия заботы, которая заглушает любые попытки сопротивления.       — Я берёг, — говорит он тихо, почти шепчет. — Дабы ты в момент горя не испортила их. Чтобы они не повторили участь тех перьев, что ты выбросила в пустоту.       Пауза. Он улыбается теплее, но я вижу: он раскручивает темп.       — Ты же наша звёздочка, солнышко, Люмин. Как же мы будем без тебя в этой тьме?..       Голос у него становится мягким, будто бы сломанным. Пугающе искренним.       — Знаешь... я ведь считаю тебя первым настоящим другом, перед которым не притворяюсь. И как друг... я продолжу искать всё, что ты когда-то отбросила в порыве отчаяния.       Мужчина поднимает глаза. Взгляд как у ребёнка, играющего во взрослого.       — Я верну всё, чего ты желаешь всем сердцем... Только прошу, свети нам. Иначе мы исчезнем. В этой бесконечной, вязкой тьме. Просто живи. Будь моей причиной, энергией, ради которой могу продолжать идти дальше.       Прошлый "я" продолжает доказывать. И я уже не могу с уверенностью сказать, играет ли он с ней по полной. Нет, игра — это факт. Но в ней уже не только расчёт. Мужчина добавляет туда и что-то ещё. Он смешивает техники: немного искренности, немного топорной податливости... Надо же. Он не просто дурачится от скуки. Ему действительно что-то от неё нужно.       Люмин держит букет в одной руке. Другой медленно касается цветка в волосах. Её дыхание сбивается, по телу проходит дрожь. Девочка кивает. Ему. Себе. Что поняла. Что не нужно напоминать. Не нужно давить. Она всё уже знает.       Прошлый "я" дает ей сигнал почти ласково:       — Поставь букет в вазу. В коридоре. Там светлее. Там безопаснее.       Девушка повинуется. Не спорит. Мужчина галантно приоткрывает даме дверь. Как джентльмен из старой эпохи. Подобно хищнику, загоняющему в клетку свою жертву, которая не замечает, что это именно клетка.       Люмин выходит. Но перед этим оборачивается в мою сторону. Глаза мокрые. Не от слабости. От перегруза. Потоп уже на пороге, и ей нужно остановить его, хотя бы на миг. Я встречаю взгляд "сестры" спокойно. Без спасательной реплики. Без фальшивого утешения. Только нейтральная маска. Лёгкий изгиб губ, почти учтивый.       — Сама судьба подскажет путь, — без сил говорю я. Ровно. Без надрыва.       — Не смотри так печально, — продолжаю я. — Мы ещё встретимся, 'Л'…       Девушка тяжело вдыхает. У неё пролились слёзы. Она протягивает руку. И с трудом ревёт:

"Итэ-э-эр!"

      Дверь захлопывается, отрезая меня. Её. Всех.       Я не двигаюсь. А прошлый "я" не теряет ритма.       Мужчина театрально закатывает глаза и говорит:       — Следовало назвать её по имени, тебе не кажется? Ха-ха, хулиган… пытаешься выделиться.       Он улыбается мерзко, широко.       — Только уже поздно, не думаешь? Ты уже не тот, кем был раньше. Ты, блядь, вообще никто.       Я не отвечаю.       Прошлый "я" вздохнул. Глубоко, беззвучно. Как человек, который только что окончил спектакль и знал, что аплодисментов не будет. Прошлый "я" больше не играл. Ни передо мной, ведь он — это я, ни перед Итэром, ведь тот изучал наше прошлое, как архив, и с каждым прочитанным слоем впитывал бездушную серость нашего мира. Всё это было уже не нужно. И это, кажется, его расслабило.       Мужчина подошёл к мальчику сзади. Почти беззвучно, намеренно скрыв шаги. Возложил руки ему на плечи неагрессивно, но с контролем.       — Люмин, которую мы все видели, — начал он, — это… неудачное завершение пути. Финальная форма. Усталое эхо.       Он не смотрел ни на кого из нас. Он говорил в пустоту, но знал, что его слышали.       — А он… — продолжил мужчина, чуть сильнее сжав плечи, — этот... маленький мальчик, этот бедолага, только начинает. Он — параллельная линия. Начало без знания будущего.       Прошлый "я" усмехнулся.       — Поэтому между ними не было искры. И никогда не будет. Потому что они одно и то же. Только на разных концах прямой. Она — конец. Он — старт. Противоположные по времени, идентичные по сути. Грустно, правда?       Он отпустил плечи, но не отстранился. Продолжил стоять за спиной мальчишки, будто комментируя экспонат в музее.       — Ну и, конечно, гендерное отличие, — зачем-то добавил он, объясняя очевидное.       Прошлый "я" сделал шаг вбок, задумчиво погладив подбородок, словно только что озарённый внезапной теорией:       — Знаете… я вот иногда думаю… Может, всё дело в том, что Люмин не смогла нормально завершить своё путешествие просто потому, что у неё... месячные? Ну, вы поняли, биология. Гормоны. Всё такое. А будь на её месте ты, Пу-те-ше-стве-нник, со своими… ну, отсутствием физиологических колебаний, да ещё с мужским телом, возможно, шансы были бы повыше. Ну... статистически. Гипотетически.       Клоун на секунду замолчал, прислушиваясь к тишине, и тут же сделал шаг назад, вскидывая руки, будто ловя невидимую аудиторию:       — Стоп! Так, погодите! Это не значит, что я женоненавистник, окей? Я, вообще-то, абсолютно ко всем людям одинаково отношусь, игнорируя их половые признаки. Реально. Гендер, гормоны, сиськи, письки, вся вот эта человеческая шелуха — неважно. Только личность. Только суть. Так что... если вдруг кто-то подумал, будто я сексист — фу, ай, хуй вам. Мы тут все адекватные.       Он хлопнул себя по груди.       — Потому что обесценивать кого-либо — глупо и неправильно. Женщины вообще могут сделать неожиданный смертельный удар в самый критический момент. А ты будешь стоять такой: "Ой, я думал, ты хрупкая", — и всё, пизда, причём во всех смыслах. Поэтому, между прочим, кидаю себе респект. Всегда держу наготове щит. Или шлем. Или и то и другое. Лучше не рисковать перед ними.       Прошлый "я" перевёл дух, почесал висок и на удивление серьёзно добавил:       — Хотя, если судить по воспоминаниям самой Люмин, все её циклы проходили вообще идеально. Без побочек. Без боли, без истерик. Как будто в этом мире физическая реальность прогнулась под её сценарий. Потому что, ну... она же была главной героиней, чё вы хотели. Выбранная. Особенная. Буквально сверхсущество. Всё было честно и логично.       Мужчина улыбнулся с той мерзкой, фальшивой теплотой, что используется только на корпоративах, когда надо выжить среди чужих:       — И, как вы понимаете, это не может не вызывать зависти. И ненависти. От несуществующего женского наблюдателя. Я прям нутром чую, как бы она поглумилась: "Так тебе и надо, сучка! Не испытывает она дискомфорта, блядь!" Вот такая вот… си-ту-а-ция. Мда-а-а-а... ебать её в рот, блядь, сука-а-а-а...       Он шумно выдохнул, драматично раскинув руки, как будто только что вышел из-под допроса.       — Хорошо, что тут чисто мужская компания. Да, братишки?       Никто не ответил. Никто не двинулся. Тишина была сравнима с бетонной стеной.       Прошлый "я" на мгновение замер, почесал подбородок и с видом человека, который наконец вспомнил, о чём до этого говорил, воскликнул, вернувшись к теме:       — Ах да, повторюсь, тоска Итэра вызвана не тем, что он разлюбил сестру, а тем, что он не видит в ней именно сестру, а видит в ней параллельного себя. Как бы это кринжово ни звучало. Ещё раз... он стоит в начале. А она уже конец. Два конца одной прямой. Только в разных... полах?.. Такая вот… геометрия отчаяния.       Я продолжаю молчать. Мне не нужно было вмешиваться. Мужчина сам всё говорил. Он вёл свой монолог, как стендап на фоне трагедии.       — Вот и выходит, — сказал он мне, — что она теперь твоя сестра. Не его.       Пауза. Его голос стал чуть мягче, почти сочувствующим. Почти.       — Поэтому нашему мальчику и уныло. Видит её. Но не чувствует. Она визуальный маяк его боли, но не источник родственной любви.       Прошлый "я" полностью вошёл в поле зрения Итэра и, не сбавляя ритма, заговорил с ним:       — Чувак, ты реально думаешь, что если дойдешь до конца, то это не окажет на тебя никакого влияния?       Он ткнул в него пальцем с наигранной издёвкой — слишком ярко, слишком театрально, словно ждал сигнала. И он прозвучал.       Закадровый смех.       Густой, массовый, неуместный. Где-то наверху, как будто стены знали, когда смеяться. А затем — аплодисменты. Ровные, отработанные.       — То покалывающее чувство неопределённости для твоей психики было как нож для масла, и никакая сестра эту катастрофу уже не исправит, ха-ха!       Мужчина прицелился пальцем, будто из детской пушки, щёлкнул "выстрелом" и судорожно выхватил телефон. Вспышка — хлёсткая, ослепляющая.       — Ищи лучше самого себя! — выкрикнул он, щёлкая фото Итэра, будто это могло зафиксировать разложение личности.       Снова закадровый гул. Уже протяжный. Завывающий. С ноткой "мы тебя поняли". Он повернулся в пустоту — туда, где никого не было — и серьёзно бросил:       — Я не договорил.       Он сделал шаг вперёд. Всё с той же фальшиво-весёлой манерой, но уже целясь точно в слабое место:       — Ты, главное, не вини себя. Твои родаки залюбили тебя. Ты вышел в этот мир с раскрытыми руками, а он ударил тебя по лицу. Ничего личного. У судьбы нет любимчиков. И теперь ты — это ты. Не надо искать виноватых. Ни себя, ни других. В этом никто не виноват. Правда, последствия выгребать тебе одному. Ха!       Снова произошел тычок пальцем, — как печать на приговоре. На заднем фоне учтивые аплодисменты, будто зрители вежливо оценили монолог. Он посмотрел на Итэра сверху вниз, лицо было пустым. Без иронии. Без маски. И вдруг показал средний палец. Тихо. Спокойно. Буднично. Раздался взрыв закадрового смеха. Уже громче. Уже с аплодисментами. Будто это кульминация спектакля, и зрители в экстазе.       Парень молчал. Его голова была опущена. Глаза были скрыты за прядями. Ровно как это делала она. Спрятаться от зеркала. От жгучего света. От правды... Твою же мать. Куда я, блядь, попал?       "Осталась минута. Подумайте обо всём, что мы сделали".       Прошлый "я" наконец отпустил Итэра. Отошёл от него и подошёл ко мне. Он высокий. Всегда был выше. Ростом. Присутствием. Вниманием, которое вытягивал из всех, кто оказывался рядом. Даже сейчас стоял, будто готовился дать пощёчину, но вместо этого просто изучал меня. Как Отец. Только более планомерно.       — Не хочешь сказать пару слов? — спросил он, глядя на меня в упор. — Перед тем, как ты проснёшься. И забудешь о нас.       Он хотел вытащить из меня хоть что-то. Что-то "настоящее", как он любил делать с другими. Вырвать реакцию. Поймать живое.       Я медленно выдохнул. Гудение вытянулось из груди — ровное, чуть вибрационное. Не фырканье. Не смех. Просто сигнал. Монотонный.       — Извини, — сказал я, глядя в точку между его глаз. — Так ничего на ум и не пришло.       Прошлый "я" наклонил голову, как бы вслушиваясь. Взгляд пустой, как экран без сигнала. На мгновение — тишина. А потом он медленно отступил, словно разочаровался в спектакле.       — А-а-а-а-а… ясно, — протянул он с наигранной скукой.       Он сделал пол-оборота... и вдруг, броском вбок:       — Знаешь… я всё таки воспользовался моментом. НАТЯНУЛ ЛЮМИН ПО САМЫЕ ПОМИДОРКИ, КАК ТОЛЬКО ПОЯВИЛАСЬ ВОЗМОЖНОСТЬ. Прости… не удержался... Её незрелая кисонька была слишком аппетитной, — он вызывающе облизнул губы.       Тишина разорвалась.       — Что ты, нахуй, сказал?! — вырвалось из меня быстрее, чем я осознал.       Он смотрел прямо, спокойно, с озорной улыбкой. Ни капли раскаяния. Именно так он провоцировал — методично. Хирургически точно. Ему не нужна была правда. Ему нужна была моя реакция. И я повёлся.       — Ни один человек здесь не гарантирует тебе безопасность, — спокойно продолжил он, как будто читал погоду. — Ни один! Кроме меня.       — И кто ты такой, чтобы такое говорить?       Он шагнул ближе, крепко сжал "мою" руку, встряхивая, как деловые партнеры перед важной сделкой всей жизни.       — А*** Б*****! — представился он, глядя прямо в глаза. — Профессиональный Решатель Твоих Проблем.       Прошлый "я" отпустил руку, и на секунду всё снова стало тихим. Пытался прийти в себя. Слова всё ещё звенели в голове, как удар по металлу. И вдруг понял — время вышло. Скоро я проснусь. Вернусь в сказочный мир, оставив позади сюрреалистичный сон. Грустно ли это? Не знаю. Ведь я всё равно его забуду...