Sorry, will you marry me?

Юнги ненавидит Намджуна. Возможно, он просто ненавидит «Друзей», но именно омега уломал его посмотреть хотя бы парочку серий древнего ситкома, поэтому ему и нести груз вины. Вины тяжелой, страшной, которую невозможно простить ни в этой, ни в следующей жизни. Юнги вечность будет припоминать Киму ту злосчастную рекомендацию, из-за которой теперь вся жизнь альфы напоминает низкокачественную пародию на «Друзей». Сначала Тэхен с Чонгуком, затем will you marry me и вот теперь: — Нам стоит взять перерыв. Юнги смотрел «Друзей» дважды и все равно не мог понять концепцию перерыва в отношениях. Либо ты расстаешься, либо работаешь над проблемой, продолжая встречаться. Иного не дано. Потому он не был в состоянии выбрать сторону в самой известной ссоре за весь сериал. Считается ли тот пьяный секс Росса изменой, учитывая, что официальные отношения были поставлены на паузу? Что вообще значит взять перерыв от своего партнера? По-честному, Юнги до сих пор не знает. Тем не менее он попросил Хосока о перерыве. Бросить бету казалось чем-то предельно неправильным, Юнги точно не хотел расставаться. — Почему? — прицельно спросил мистер Пак на одном из сеансов. — Потому что он не заслуживает этого. — То есть вы просто жалеете его, Юнги-щи? Стало стыдно. Юнги и впрямь до боли жаль Хосока. В ту ночь, после больницы, бета рассказывал историю своей жизни до пяти утра. Ничего не утаил, все в подробностях раскрыл: как выступили слезы на глазах, когда гинеколог бесчувственно заявил об отсутствии матки; как скрывал свой новый пол в школе, а в университете ради интереса притворился альфой; как все загнобили, узнав правду, и с маниакальным интересом разглядывали его слитые голые фотографии. Хосок рассказал обо всех 39 партнерах. Часть из них оказались любовниками на одну ночь, которые не ради секса, а чтобы поднять внезапно рухнувшую самооценку. Еще часть, небольшая, — постоянные половые партнеры, с которыми Чон спал по влюбленности, в надежде привлечь. Половина же состояла из его бывших. Некоторых Хосок сам бросал, потому что оказались знатными мудаками, но подавляющая часть кидали его первыми — потому что бета. Юнги осознавал, что разорвав отношения, вряд ли вступит в отряд мудаков-бывших. Длительная планомерная ложь — обоснованная причина расстаться с человеком. Именно такого исхода Хосок и ожидал, замолкнув в шестом часу утра и посмотрев уставшим сонным взглядом. Он мужественно ждал любой вариации слов, которые бы сводились к «такой ты мне не нужен» или более щадящему «я не могу тебя простить, извини». Вместо этого получил всего лишь перерыв. Может, из жалости, может, из страха окончательно надломить человека, а возможно, Юнги настолько влюблен, что даже после обмана не готов отпустить Хосока. От миллиона «а может» и «возможно» в голове Мин уже вторую неделю просыпается с мигренью. Не знает он, блять, что делать. Даже что чувствует, не в состоянии понять. Психолог, к удивлению и жалости, конкретно в этом вопросе оказался совершенно бесполезен, после каждого наводящего вопроса мистера Пака альфа лишь еще сильнее запутывается. Юнги разговаривал с Намджуном, Чимином, даже Чонгуком и Тэхеном, к которым лезть вот уж точно не следовало, потому что Чон ожидаемо расчувствовался и прохныкал в трубку «хен, какой кошмар, мне так жаль», а Тэхен, после всей оказанной Хосоком поддержки, встал — так же ожидаемо — на защиту беты и нравоучительно трындел только о том, что «хороших мужиков сейчас днем с огнем не сыщешь, хен, обманул, да, недоговорил чутка, но Чон Хосок лучший из всех». Спорно. Юнги был уверен, что Хосок лучший, идеальный, самый совершенный из всех, которых встречал — а потом узнал, что тот врал ему все это время и даже, черт возьми, в процессе отношений. Удивительно то, что ложь — не самая кричащая проблема. Что по настоящему вдарило по лицу с разворота, так это психическое состояние Хосока. Трясущиеся руки и тотальная ненависть к себе, увиденные в ту ночь, вызывали жалость. Самоотверженное желание угодить, перекроить все тело, напичкать себя гормонами, лишь бы скрыть свою ложь и соответствовать стандартам одного-единственного человека, вызывало страх. Хосоку надо лечиться, а Юнги надо бы его забыть и отпустить. Непосильно строить здоровые долгосрочные отношения при таких условиях. Проклятое «надо» вкручивается в мысли так же сильно и чертовски больно, как «может» и «возможно», но Юнги продолжает делать прозрачнейшее ничего. Он не знает, что ему делать. Спустя две пустых бесполезных недели без единого упоминания о себе Юнги полез на стену. Началась сущая ломка: по смеху Хосока, улыбке Хосока, его тонким пальцам, которые идеально разминали плечи перед сном, и его матерным пассажам в отношении всех токсичных преподов, которые посмели испортить учебный день его альфы. Ломало и из-за обиды. Такой глупой, почти детской, но очень ощутимой: почему он скрывал? Юнги в первую очередь, перед предложением встречаться, рассказал о своем заболевании — о самой важной вещи, которую должен знать партнер, прежде чем решить: встречаться или нет. Он раскрыл самый уязвимый факт о себе, потому что доверился и дал шанс самостоятельно сделать выбор. Хосок влюбил в себя, привязал к себе — и бросил «делать выбор» в одиночестве с разбитым сердцем. Юнги мутило каждый раз, когда он думал о бете, а думал он о нем каждую минуту своего апатичного двухнедельного существования. Помог Чимин, который позвонил однажды вечером, чтобы смущенно признаться в том, что рассказал обо всем Чонхену, своему младшему брату. — Не хочешь с ним поговорить? Предложение было логичным. С кем еще обсудить весь происходящий пиздец, как не с прямым представителем интерсекс? Юнги не совсем представлял, что именно говорить, о чем спрашивать, поэтому просто вывалил всю историю, которую младший Пак и так знал, приукрасив собственными эмоциями и многочисленными сомнениями. Для своих 18 лет Чихен звучал пугающе зрело: — Мне очень жаль, что вам приходится все это переживать, Юнги-щи. Я понимаю, почему вам обидно и больно. Наверное, окажись я на вашем месте, я бы вообще не думал и тут же бросил человека, который врал мне столько времени, но я с самого рождения нахожусь на месте Хосока-щи, так что… не то чтобы я на его стороне, но я могу представить, почему он так поступил. Юнги-щи, вы ведь осознаете, что даже если бы Чон Хосок изначально сказал вам о том, что он бета, он бы все равно соврал? Дело не в том, что третьего пола во всем остальном мире не существует. Он не осознает себя как бета. Он вообще не понимает, кем себя осознает. И самое главное — ему очень тяжело признать, что он никем себя не осознает, поэтому продолжает переодеваться во все придуманные им образы, чтобы хоть немного соответствовать обществу. Просто представьте. Вы родились омегой, все вокруг относятся к вам как к омеге, но что-то не то. На самом деле это гормоны, но вы этого не понимаете и будучи ребенком просто чувствуете, что отличаетесь от других детей. В подростковом возрасте вас ставят перед фактом: вы бета. Всегда неприятно осознавать себя третьим лишним, но в данном случае вы третий лишний для всего человечества. Что бы вы чувствовали? Ненависть к себе, комплексы, неприятие собственного тела. Вы правильно говорите, что Хосоку-щи нужна помощь специалиста. Мне проще, я всегда ощущал себя альфой. Хосок-щи, насколько я понимаю, никогда не понимал себя. Мне бы хотелось думать, что его поддержат близкие, в том числе и вы, Юнги-щи, но я не хочу давить. Вы имеете право поступить так, как вам самому будет комфортно. Но, пожалуйста, хотя бы на немного постарайтесь поставить себя на его место. Хосок-щи поступил неправильно, это правда. Но в первую очередь он неправильно поступает по отношению к самому себе. Ему нужна помощь не только врача, но и всех самых близких людей. Чихен открыл глаза на многие вещи, но не аккуратно и бережно, придерживая пальцами, а вставив спички меж век, чтобы глаза больше никогда не закрывались. Юнги просидел в прострации следующий час после разговора. Никакой новой информации он не услышал, просто Чихен раскрыл ее с совершенно другой стороны. Юнги уже тысячу раз понял, что Хосок — бета, тем не менее он никогда не ставил себя на его место. И тогда он попытался, честно, приложил все мыслительные усилия ради одной воображаемой картинки. Максимум, чего добился, это новой головной боли. Цисгендерность не позволила даже представить себя омегой, что ж уговорить про положение интерсекс-персоны, который сам не знает свой гендер. Мин ощущает себя альфой, каким родился и каким его воспитали. Крах мысленного эксперимента напугал и встревожил еще сильнее. Как Юнги собирается продолжать отношения с Хосоком, если не в состоянии его понять? Вопрос требовал ответа, найти его не получилось даже спустя несколько дней. Мин мог бы опустить руки, признать поражение и написать Чону трусливое «думаю, у нас все-таки ничего не выйдет», но именно отсутствие разговора привело все к нынешней ситуации. Юнги, как ни крути, человек на терапии: даже если очень хочется спрятать голову в песок, начищенный и ограненный у психолога здравый смысл заставляет поднять задницу и встретить проблему лицом к лицу. К лицу Хосока, если уточнять. Потому что если и расставаться, то смотря ему прямо в глаза.

***

Переписка спустя 16 дней молчания ощущается так же тяжело, как первая тренировка в спортзале после месяца перерыва. Мышцы заново ноют и забиваются, прежний вес гантель кажется неподъемным, дыхалка сбивается уже на пятой минуте. У Юнги, который просто пишет своему — все еще — парню короткое «привет, давай встретимся», начинается натуральный тремор, в голове кисель из мыслей, а грудь трепыхается от скорого тревожного дыхания, как при беге. Будто и не было месяца отношений, будто они не целовались ни разу, а уж пальцы Хосока точно не знакомы с задницей Мина. Все вернулось к начальной точке. Возможно, даже откатилось назад. Неловкость чувствуется в каждой букве, даже простое пассивное «давай», которое Хосок пишет молниеносно в ответ, будто бы тревожно дрожит на экране смартфона. Дрожат на самом деле руки. Юнги не удается взять над ними контроль, потому все последующие сообщения приходится несколько раз переписывать из-за опечаток. Однако отсутствие агрессии или минимального неодобрения со стороны беты помогает спустя пару минут слегка успокоиться. Мин очень боялся, что Хосок наотрез воспротивится идее приглашать альфу к себе в общежитие. Юнги ни разу там не был, послушно проглатывая оправдания от своего парня вроде «да у меня нечего делать», «не убрался», «давай лучше погуляем». Теперь он не может избавиться от мысли, что общежитие — еще один ключ к пониманию Хосока. Сейчас бета лишь на несколько секунд напряженно замолкает, прежде чем написать безвольное «приезжай». К удобству обоих у Хосока нет сегодня работы, а у Юнги только закончились пары, поэтому маршрут мигом перестраивается с дома на чужое общежитие в другом конце города. Стоя у контрольного пункта, Юнги нервно курит и мысленно взвешивает на весах — дурак он или нет. За час дороги сомнения с головой накрыли. Может, нет в общежитии Чона никакой загадки? Хосок просто не хотел приглашать к себе «домой», потому что дом этот — общий, с тараканами и запахом рамена, который въелся в стены. Общаги везде одинаковые, пахнет в них лишь сексом, дешевым алкоголем и предсессионной депрессией, но уж точно не тайнами. Юнги слишком много думает и подозревает. С таким бойфрендом, как у него, не мудрено, но, возможно, правда не стоило докапываться до таких мелочей. Первым делом он замечает нежно-розовые пижамные штаны и гигантскую черную дутую куртку. Аутфит по-домашнему несуразный, но походка от бедра возносит его до уровня подиумной моды. Только Чон Хосок на такое способен. Подойдя к шлагбауму, бета лишь кивает в знак приветствия, после чего вежливо улыбается охраннику в будке и дает свой студенческий. Оформление пропуска занимает пару минут, за которые Юнги успевает с головы до пят осмотреть Хосока. Подмечает синяки под глазами, обострившиеся скулы, пару прыщей на лбу. На Чоне нет даже тоналки — невероятно редкое событие для человека, который и мусор выносит причесавшись. До здания общежития идут молча. Лишь в лифте, задохнувшись от напряженной тишины, Хосок тихо спрашивает: «Как учеба?». Юнги в стиле всех подростков кидает неловкое «нормально». Уже в комнате он жадно осматривает стены, мебель, заправленную кровать, пытаясь ухватить хоть какую-нибудь компрометирующую деталь — ее нет. Жилой блок Хосока самый обычный, ничего странного, подозрительного или смущающего. Единственное, что бросается в глаза: неестественная чистота. Комната настолько опрятно-безжизненная, что если прямо сейчас очистить шкаф и ящики от вещей, ее можно прямиком сдавать в руки другого студента без дополнительного клининга. — Почему ты раньше меня не приглашал? — в лоб спрашивает. Хосок, то ли готовился к вопросу, то ли окончательно устал от своей тайной жизни, буднично выдает гостю тапочки, на ходу отвечая: — Потому что я живу один на весь этаж. Юнги на пару секунд глючит, замирая в наполовину снятой кожанке и одном надетом тапке. Он даже не заметил. Коридор был пустым, но Мин не придал этому значения. Какое ему дело до других людей? — Почему? Хосок уже выдвинул два стула около стола. Сложенные в идеальную стопку учебники его по неясной причине раздражают, поэтому он перекладывает их в ящик, пока из-за плеча поясняет: — Потому что если бы меня подселили к альфам, меня бы изнасиловали. А если бы меня подселили к омегам, я бы их изнасиловал. По крайней мере такой логики придерживалась администрация. Голос у Хосока пугающе равнодушный. Он вообще весь незнакомо апатичный, блеклая тень прежнего себя. От дерзости остался лишь всепоглощающий сарказм; природный шарм и обаяние перекрылись флегматичным хладнокровием. Прежде звонкий громкий голос звучит глухо и скрипуче. Юнги невыносимо думать, что именно он стал причиной всех изменений. Альфа через силу пытается не винить себя: не он врал на протяжении полугода о своем поле. Но вина, нет, даже сожаление уверенно растет внутри, как ртуть в градуснике при температуре в 40. Юнги неосознанно вспоминает, почему на самом деле у Хосока нет загранпаспорта. Тот рассказал в ту же ночь, когда надрывал глотку своей биографией. Никакой столь же вопиющей дискриминации в этом вопросе нет. Большинство стран не воспринимают интерсекс как третий биологический пол, потому в загране бет указывают их изначальный пол. Достаточно принести свидетельство о рождении и можно лететь куда угодно. У Хосока все нутро противится такому положению дел, не может он спокойно принести справку о своем омежьем прошлом — слишком плохие воспоминания, а после радостно гулять заграницей как омега — не воспринимает себя таковым. Возможно, проработай он столь жесткое отрицание любого гендера в себе, Чон бы и наплевал на бюрократию, на которую остальным уж точно срать, но пока Юнги может лишь сесть на предложенный стул и нервно оттянуть горловину черной худи. Две недели обмозговывал все происходящее, и нихрена легче не стало. Хосок тем временем спрятал все учебники, подчистую оголив стол, и достал из ящика белый крафтовый пакет. Он вытягивает вперед руку, впервые за сегодняшний день улыбаясь: — С днем рождения. Юнги растерянно берет пакет, медля проверить содержимое. Его день рождения прошел пять дней назад. Прошел без Хосока по понятным причинам, что ощущалось тоскливо и одиноко. Бета написал тем утром поздравление, Мин ответил кратким «спасибо», без скобочек и эмоджи. Вот такая грустная у них лав стори. — Я уже давно подготовил для тебя подарок, до того, как между нами все это произошло, — внезапно оправдывается Хосок. — Я не пытаюсь подкупить тебя или что-то вроде того. Просто я выбирал эти подарки специально для тебя, передаривать кому-то не хочу, поэтому, пожалуйста, прими их. У Хосока взгляд такой беспомощно-просящий, что было бы преступлением отказать. Юнги и не собирался на самом деле, но решится ли он пользоваться подарками — большой вопрос. Таинственные вещи уже сейчас хранят в себе слишком много воспоминаний. Юнги открывает пакет и на самом верху видит знакомую квадратную коробочку — именно об этих наушниках он сказал, когда Хосок месяц назад спросил у него, что подарить. Альфа на них уже и не рассчитывал, в такой шаткой ситуации, как у них, вообще странно покупать друг другу что-то ценное. Ирония в том, что Юнги больше никому этот пункт из виш-листа не отдал — где-то внутри себя надеялся, что рано или поздно все образуется и Хосок гордо вручит пару наушников, радуя своего парня давно желанной вещью. — Спасибо, — сконфуженно хрипит. — Это не все, — с внезапно проснувшимся волнением подсказывает Чон. Коробка откладывается на стол. На дне пакета шуршит оберточная бумага, по ощущениям в ней что-то мягкое. Юнги кидает на бету быстрый взгляд, подмечая взволнованно поджатые губы и сверкающие глаза. Ключевым подарком точно были не наушники. Рвать красивую темно-бордовую упаковку жалко, но та все равно пойдет в мусорку, поэтому руки работают быстро. Юнги в душе не представляет, что может быть внутри. Обертка летит на пол, пока глаза пораженно распахиваются. Юнги требуется несколько секунд на осознание. Ладони мигом начинают потряхивать. Оранжевая баскетбольная форма с крупным JOHNSON 32 на спине лежит в руках, как настоящая реликвия. Юнги никогда не думал ее покупать, это та самая вещь, которую хочется, но жалко тратиться — просто для души. Мин всегда был очень практичен в покупках, потому даже в качестве подарка никогда не просил для себя ничего «бесполезного». Это и удивительно. Юнги лишь рассказывал Хосоку о своем кумире — Мэджике Джонсоне, одном из величайших игроков NBA. В середине карьеры баскетболист публично признался в своем ВИЧ-статусе и отыграл после признания еще множество сезонов. Уже на протяжении многих лет он занимается благотворительной деятельностью и развеивает мифы о ВИЧ и СПИД. С момента постановки диагноза Джонсон был и является главным примером для Юнги. «Он смог, значит, и я смогу». Юнги просто рассказывал. Хосок запоминал. — Можешь ее примерить, — скромно предлагает Чон. Юнги ни секунды не думает. Молниеносно разрывает прозрачную упаковку, натягивает майку поверх черной худи и подлетает к зеркалу в полный рост, стоящему в углу комнаты. Смотрится комично, конечно. Никто не носит баскетбольную форму с толстовками, но общий вид не имеет значения. Юнги пиздецки счастлив, ему кажется, что он взлететь сейчас способен на невидимых крыльях сумасшедшего фанбоя. Хосок стоит позади, привалившись плечом к стене. На лице у него самая ласковая теплая улыбка. Юнги так сильно хочется его поцеловать, а еще крикнуть на эмоциях «я люблю тебя, я готов взорваться от любви к тебе, ты лучшее, что со мной случалось в жизни». Вместо этого лишь разворачивается. Смотрит пару секунд в тепло-карие глаза и уверенно сокращает расстояние, чтобы обнять крепко, стискивая почти до боли в попытке хоть так выразить свои чувства. Хосок столбом стоит, ни одним мускулом в чужих руках не шевелит, боясь спугнуть и позволить себе лишнее. — Спасибо, — единственное, на что хватает смелости. — Рад, что тебе понравилось, — скрипит бета радостно-грустное. — Это правда не подкуп, честно. Шутка настолько правдивая, что аж зубы сводит. «И зачем только напомнил?», собирается горькое на языке, что, впрочем, Юнги не озвучивает. Насколько бы ни был великолепен подарок, нужно помнить, зачем они здесь собрались. Кто они вообще теперь друг другу. Хосок от греха подальше мягко выбирается из объятий и возвращается на стул. Юнги неровным шагом следует за ним. Майку не снимает: на сегодняшний вечер она станет его талисманом и моральным щитом. — Ты начал ходить к психологу? — спустя бесконечно долгую минуту напряженного молчания решается спросить. Хосок отзывается вялым подтверждающим мычанием. — И как? Помогает? Бета ведет плечами с самым искренним выражением «да хер его знает». — Плачу, как сука, на каждой встрече. — Значит, помогает. Это просто факт. Слезы на приеме у психолога во всех здоровых случаях означают: а) коннект со специалистом произошел, а следовательно, не стыдно прятать эмоции; б) пациент, наконец, начинает выплескивать те самые эмоции. Юнги больше всего переживал из-за личности специалиста, потому что именно он как бы эту личность посоветовал. Вернее, прямую наводку дал его собственный психолог, расхвалив своего коллегу с головы до пят. Вроде как психолог Хосока — сам бета, так к тому же работает в клинике, в которой около 80% всех медуслуг покрывает государство, то есть за приемы Чон платит гроши. Звучит хорошо, но Хосок по виду не очень с этим согласен. Возможно, ему просто тяжело признать, насколько правы были все вокруг: не трахаться ему нужно было налево и направо, а адекватную терапию начать. — Спасибо. Юнги удивленно вскидывает голову, меньше всего ожидая услышать сейчас благодарность. Хосок понуро смотрит куда-то в стену перед собой, взгляд тоскливый и болезненный, как и весь вид беты — будто он гриппом страдает, а не ментальными проблемами. — Спасибо, что нашел мне психолога, — сухим безжизненным голосом продолжает. — И что пришел, тоже спасибо. Я все еще не могу понять, что чувствую. Мне хреново на самом деле. Это, знаешь, когда генеральной уборкой занимаешься: сначала устраиваешь еще больший хаос, все дерьмо из-под всех углов достаешь, очень медленно его разбираешь, что-то выкидываешь, что-то отмываешь — и только под самый конец квартира блестит и пахнет. Но ты такой разъебанный к этому концу, что лучше бы не начинал. Вот такие примерно ощущения у меня. Но, — Хосок морщится, стискивая пальцы в кулаки, — я понимаю, что это, наверное, к лучшему. Давно было пора пойти к психологу, до этого мне просто гордость не позволяла. Поэтому спасибо. Именно ты подтолкнул меня к этому шагу. Губы альфы растягиваются слабой улыбкой, которая исходит лишь из одной эмоции — гордости. Юнги уже сейчас видит изменения в Хосоке: он стал вдумчивее и осознаннее. Конечно, его медлительная рефлексивная речь может быть связана с недосыпом, легким депрессивным эпизодом и другими последствиями ментальной генеральной уборки, но Юнги хочет верить в лучшее. Он хочет верить в Хосока. — И еще я хотел сказать, что тебе не нужно беспокоиться обо мне. Я имею в виду, — Чон нервно расчесывает шею, бегая взглядом по комнате, — тебе не нужно бояться бросить меня. Все нормально. Я не полезу в петлю, не стану еще более пизданутым на голову. У меня есть друзья, теперь есть психолог благодаря тебе. Я совершил ужасную ошибку и осознаю это. Не стану обижаться, убиваться, устраивать скандал или что-то вроде того. Я все понимаю. Сейчас я просто благодарен за то время, которое у меня было с тобой. Возможно, Хосок стал слишком рефлексивным. Про вдумчивость и осознанность можно смело забыть, потому что даже после начала терапии этот прямой представитель всех драма-квин в мире довел свои правильные на первый взгляд мысли до предельной точки, когда уже и близко неправильно и просто «какого черта?». — А я думал, ты умный. Хосок ошарашенно распахивает рот, в немом оскорблении встречая ситуацию, когда его же фразу использовали против него. Юнги прыскает умильно: вот это уже его Хосок. — Не понимаю, почему ты без конца говоришь о расставании, — с наслаждением дразнит все сильнее. — Может, это ты хочешь меня бросить? Чон чуть ли не за сердце хватается от тех компрометирующих заявлений, которые на него сыплются. Лицо у него вытягивается в кричащем «непростительно оскорблен и несправедливо оклеветан», в то время как голосовые связки, наконец, прорезаются, чтобы выдать визжащее: — Мин Юнги! А Юнги, такой глупый влюбленный дурак, неожиданно для самого себя запрокидывает голову и счастливо хохочет в потолок. Как же он скучал по этому рандомному воплю собственного имени. В последние полторы недели отношений «Мин Юнги» заменило Хосоку классический эмоциональный ор и даже мат, причем включая те ситуации, когда альфа вообще был ни к селу ни к городу. Привычка достигла своего пика, когда Чон в одну из ночевок ударился мизинцем о ножку стула и вместо логичного «блять» или хотя бы «сука» заорал имя своего парня. Юнги крайне скептично относился к этой практике, создавалось ощущение, что он повинен во всех смертных грехах, но сейчас понимает — он ужасно скучал. Он вообще по всему Хосоку скучает: по его запаху, громкому смеху, сумасбродным идеям, самым маленьким милым привычкам, о которых Чон, возможно, и сам не знает. — Я не хочу тебя бросать, — отсмеявшись, твердо заявляет в расширившиеся от удивления глаза. Хосок и так был раскрасневшимся от возмущения, теперь же, после признания, заливается краской до помидорного состояния. Глаза у него подозрительно блестят, меж бровей залегает не менее подозрительная морщинка: не верит. — Почему? Вопрос логичный. Юнги сам без конца им задается. Ведь самым разумным было бы бросить человека, который столько времени врал, так к тому же все еще не разобрался в себе, а значит, доверять ему все еще не стоит. — Не знаю, — отзывается честным. — Много причин. Я и сам не до конца разобрался, даже зачем пришел к тебе, не понимаю. Казалось, если я тебя увижу, все вопросы тут же решатся. Будто твое лицо сразу же на все мне ответит. Но я все еще ужасно запутанный и совершенно не понимаю, как мне поступить. Юнги буквально живет в состоянии: хочется, но колется. Да, он хочет продолжать встречаться с Хосоком, сама мысль бросить его кажется недопустимой, но… Слишком много «но», всяких разных, голова от них пухнет и взрывается, как маленькая атомная бомба. — Я могу попробовать ответить, — скромно предлагает Хосок, вытирая взмокшие ладони о пижамные штаны. — Эти сомнения и вопросы меня же касаются. Я могу попытаться помочь тебе их решить. Снова: логично. Юнги чувствует, будто они с Хосоком ролями поменялись. Будто режиссер перепутал листы с текстом, и все разумные вдумчивые реплики достались Чону. Ощущение странное, но разве так не правильно? Юнги пытается строить отношения с Хосоком — решать все проблемы тоже надо с ним. Юнги заглатывает побольше воздуха, прежде чем начать. — Я тебя не понимаю. Именно как бету, как интерсекс-персону не понимаю. Твое ощущение самого себя, оно… это как если бы меня попросили представить себя на месте инопланетянина. Я просто, блять, не могу представить, и меня это пиздец как сильно пугает. Ты находишься рядом со мной, думаешь о чем-то, определенным образом смотришь на себя и на мир, а я даже на 1% не могу разделить такое самоощущение. Меня пугает, насколько ты другой и что я из-за своего непонимания не могу помочь. Мин переводит дыхание, шумно всасывая кислород. Услышав свои мысли со стороны, ему кажется, что они прозвучали отвратительно дискриминационными. Нахрена он вообще упомянул инопланетян? В этом, блять, и проблема: Юнги даже свою речь не может фильтровать, чтобы слова никак не задели дорогого человека. — Когда я признался, что у меня ВИЧ, все так идеально вышло, — чуть спокойнее и вместе с тем тоскливее продолжает. — Ты сказал: «Я понимаю». Ты понимаешь, потому что тоже однажды болел венеричкой. Это одна из причин, почему я подпустил тебя к себе. Ты ни разу нигде не оступился, с самого начала вел себя идеально, как мне необходимо. У меня так не получится. Мне страшно от того, сколько раз я, скорее всего, оступлюсь и все равно никогда не смогу честно, от всего сердца сказать тебе: «Я понимаю». Вот теперь точно все. Ставки сыграны, больше добавить нечего. Юнги боится смотреть на Хосока. Всей его смелости хватило лишь на то, чтобы вывалить все чувства как есть, без утаиваний. Услышать реакцию на весь свой панический бубнеж — недоступный уровень отваги. — Ты когда-нибудь ломал лодыжку? — Хосок спрашивает беззлобно, почти умиротворенно. — Нет? Просто нет. Юнги никогда не ломал лодыжку. Однако смена темы настолько неожиданно резкая, что сравнима с невидимым кулаком, который бьет под дых со всей силой. — Я, вот, ломал, — беззаботно хмыкает Чон. — Лет 7-8 мне было, короче, пиздюк совсем. Играл с ребятами во дворе, там были такие круглые качели, знаешь, где много мест и вы все раскручиваетесь. Мне поплохело в какой-то момент, чувствовал, что секунда на секунду блевану, поэтому резко поставил ногу на землю, чтобы остановить качели. И все — лодыжка перпендикулярна ноге. Боли я не почувствовал, потому что почти сразу от нее отключился, но это были худшие каникулы в моей жизни. Лето на дворе, все гуляют, мороженое едят, на Чеджу ездят, а я месяц лежал с гипсом, следующие два — ходил на костылях. Родители, конечно, обо мне заботились, пытались как-то развеселить. Друзья частенько приходили, рассказывали мне всякие сплетни, строили вокруг меня берлогу из подушек и одеял. Это немного спасало, я не чувствовал себя таким одиноким. Ты бы поступил так же, если бы я сломал сейчас лодыжку? Юнги отупело моргает. — Ты спрашиваешь, заботился ли бы я о тебе, если бы ты лежал с гипсом? — Ага, — Хосок бодро кивает, мягко улыбаясь. — Конечно. — Но ты же никогда не ломал лодыжку. Мин понял, к чему все клонится, за несколько секунд до коронной фразы, которая по замыслу беты, видимо, должна была расставить все по полочкам. Юнги понял и понимает, но… — Глуповатая аналогия, знаю, — уже сам догадывается Хосок. — Однако смысл все тот же. Тебе необязательно испытывать на собственный шкуре опыт человека, которому ты сочувствуешь. Главное же эмпатия, какое-то банальное человеческое сострадание. Этого уже достаточно, чтобы помочь. Ты мне психолога нашел, выслушал меня, когда я во всем признался, а не прогнал взашей. Только этого хватило, чтобы я немного взбодрился и поверил в лучшее. Если мы все же продолжим отношения, уверен, ты будешь самым заботливым и понимающим бойфрендом на свете. Ты уже такой, ни разу не дал в себе усомниться. А если даже по незнанию скажешь или сделаешь что-то не так, я обещаю говорить об этом. Обещаю, что не буду ничего замалчивать и скрывать. Не позволю, чтобы ты чувствовал себя дураком. На последних эмоциональных фразах Хосок порывисто хватает альфу за руку, поддерживающе сжимая холодную шероховатую ладонь худыми пальцами. Юнги рефлекторно вздрагивает — касания в их ситуации такая же редкость, как случайно найденное золото. Хосок чувствует быстро промелькнувшую дрожь и поспешно разжимает пальцы, собираясь вернуть дистанцию, но Мин уже сам хватается за чужую ладонь. У них что ни шаг, так только назад. Пора это менять. Юнги обводит пальцем выступающую костяшку на тонкой кисти. От скромной ласки загорелая кожа мурашками покрывается, почти прозрачные волоски пушатся и вздымаются, как подшерсток у кошки. Картина простая и примитивная даже, но есть в этой реакции нечто очаровательно интимное, отчего губы альфы цепляет слабая неконтролируемая улыбка. — Хорошо, — уверенно поднимает голову, чтобы в глаза сказать: — Если ты обещаешь, то я готов попробовать. Нехорошо сейчас слишком ярко демонстрировать эмоции. В смысле, ничего же однозначно еще не решено, они просто «попробуют», финал может быть любым: от самого слащавого хэппи-энда до «извини, все-таки у нас не получается». Тем не менее Хосок уже сейчас хочет вскочить на стол, распахнуть окно и, как студенты перед сессией вопят отчаянно «Халява, приди!», на весь мир крикнуть: «Мин Юнги простил меня! Я встречаюсь с Мин Юнги, сучки!». Вместо победоносного клича и плана оглушить каждого в этой тупой ненавистной общаге Хосок только старательно прикусывает губу, чтобы улыбка его, одуренно нездорово счастливая, не светила альфе в лицо уж слишком очевидно ярко. — Это все твои сомнения? — подползает на стуле ближе, практически сваливаясь с сидушки — так сильно хочет теснее. — Или есть что-то еще? Глаза у Хосока настолько же эмоциональные, как и он сам. По нему сложно сказать, о чем он думает, но настроение считывается молниеносно — прямо как сейчас, когда из-за эмоций даже радужка будто светлее кажется: вместо темно-карего заискрилась молочно-шоколадным. Хосок устал разговаривать, он хочет, наконец, приступить к действиям, к их пробам и ошибкам, которых впереди десятки, если не сотни. Юнги тоже хочет, но разговор еще не окончен. — Вторая вещь — это… — слова даются тяжело (совсем же глупость скажет), оттого тонкую ладонь в своей сжимает крепче, возможно, даже до боли, — я много думаю о своей ориентации. Это тупо, знаю, но меня всегда привлекали омеги. Я воспринимаю себя как гетеросексуального альфу, и этот факт всегда подтверждался, я никогда не смотрел на другой пол, в тебя я влюбился тоже как в омегу. Сейчас ты бета и, не знаю, я слишком сильно запутался. Кто я сам теперь? Во мне нет никакой гомофобии, но есть очень много сомнений, что, — передышка, исключительно для того, чтобы потянуть время. Юнги искренне стыдно за то, что он собирается сказать, даже в его быстром тяжелом дыхании отражается этот стыд. Хосок, напротив, настолько тих, что его присутствие совсем не ощущается в комнате. — Я не уверен, что ты меня привлекаешь. Мы целовались, мы спали, я видел тебя почти полностью голым — все было в порядке. Но я целовал тебя как омегу, я трахался с тобой как с омегой, плевать, что позициями поменялись. Все так просто и понятно было. Сейчас… есть этот барьер в голове. Эта навязчивая мысль: он не омега. И я… Юнги не заканчивает. Сомнения реальны, они беспокоят его растрепанный тараканами мозг чертовски сильно. Но разве его слова не трансофобны? Нет, точно не трансофобия. Тогда гомофобия? Юнги, блять, искренне не знает, просто чувствует, как плавает в своих предрассудках и невежестве. Стоило посмотреть хотя бы одно видео о том, как обращаться к небинарным людям, прежде чем приходить к Чону. — Ты не уверен, что у тебя встанет на меня как на бету, — подозрительно насмешливо констатирует Хосок. Вообще-то, Юнги пытался быть вежливым и политкорректным, именно поэтому нагородил триллион бессмысленных абстрактных предложений, которые, да — будем честными — сводились к элементарному: а встанет ли у гордого гетеро на бету? Альфу раскрыли, больше нет смысла скрываться. Кивок выходит трусливо-жалким, и никакой гетеросексуальной гордостью от него точно не пахнет. — Так поцелуй меня, ковбой, — находит быстрое решение Хосок, опираясь обеими ладонями на бедра Мина. — Тут своими мудростями я никак не помогу. Нужен пробный забег. Разумно. Если не уверен, стоит попробовать и понять. Юнги чувствует половину веса беты на своих ногах, тот не пытается нежничать. Тяжесть напоминает все моменты, когда Хосок сидел у него на коленях — а это его любимое занятие, и в желудке что-то скручивается, пружина страха и предвкушения одновременно. Лицо Чона очень близко, в сантиметрах десяти, не больше. Вроде близко, но очень далеко. Сокращать дистанцию Хосок не намерен, он все еще только предлагает, якобы сам решай, настаивать не буду. Юнги осматривает растрепанные пепельные волосы, круги под глазами, потрескавшиеся губы, прежде всегда увлажненные, — и видит самого красивого человека. Как это, дьявол, работает? Думать над ответом нет никакого желания. Есть желание целовать, и, уничтожив все раздражающие сантиметры расстояния, альфа кладет ладонь на острую скулу. Влажное горячее дыхание касается сухих бледноватых губ. Хосок закрывает глаза до состояния, когда почти жмурится. Юнги до последнего хочет наслаждаться этим самым красивым — для него одного — лицом, потому выжидает несколько секунд и лишь потом осторожно целует. Ничего нового. Все тот же Хосок, те же губы, очень приятно. Облегченно приятно, когда несколько минут не дышал и, наконец, выныриваешь из-под воды, жадно глотая сладкий кислород. Юнги целует и правда жадно, остервенело, сжимая меж пальцев пряди белых волос. Дорвался. Смазанные неразборчивые касания все чаще мажут не по губам, а по зубам — Хосок улыбается. Не может не, ведь все понятно: сомнения оказались пустышкой. Хосоку приходиться приложить усилие, чтобы оторвать от себя Мина и насмешливо спросить: — Ну, что? Юнги дышит рвано, неустойчиво. Очень сомнительно, понимает ли он вообще слова, потому что взгляд у него совсем мутный. — Еще не понял, — врет самым хриплым басом и снова вгрызается в полуоткрытый рот. У Хосока глаза закрыты, но если бы все видел, он уверен, комната бы плыла и кружилась. Такого Юнги тяжело вынести: когда язык подчиняюще гуляет во рту, губы вжимаются болезненно остервенело, а рука собственнически стискивает бедро, царапая для остроты ногтями. Хосок пытался быть паинькой и действовать здраво, но под таким давлением к черту посылает весь разум и с энтузиазмом перебирается на чужие колени, обнимая руками за шею. Юнги крепче перехватывает упругие бедра, которые замечательно ощущаются под тонкой тканью пижамных штанов, и сбавляет напор: целует все так же настойчиво, но мягче, ласковее. Хосок пускает рассеянный полустон в горячие губы. Звук больше облегченный и радостный, чем возбужденный. — Снова не понял? — иронизирует, опаляя судорожным дыханием щеку альфы. Юнги хмыкает. Он не против сарказма в свою сторону, сам бы с радостью пошутил. Чего только боялся? Неужели искренне верил, что человек, который вверх дном перевернул всю его жизнь, помог заново поверить в себя, который лучше любого психолога излечил все травмы, станет вдруг непривлекательным? И ведь речь все еще про Хосока, который — хоть альфа, хоть бета, хоть омега — конвенционально привлекателен и прекрасен. Юнги совершенно все понятно. Будто буддистское просветление обрел, черт возьми. Мин приподнимает голову, любовно осматривает еще более растрепанные волосы, краснющие губы, насмешливый взгляд уставших бессонных глаз — такого несравненного искусства касаться лишь взглядом можно, тем не менее Юнги ласково заправляет белую прядь за ухо. Вторая рука идеально лежит на изгибе талии и бедер. — Обещай мне, что больше не обманешь, — просит от всего сердца. — Что будешь всем со мной делиться, любой проблемой, сомнением по поводу своего тела, пола, гендера. Что все, что мне нужно знать, я буду знать. У Хосока перехватывает дыхание. В горле забивается комок слез. Дьявольски стыдно от того, о каких элементарных вещах Юнги просит, смотря при этом, как разбитый покалеченный пес у дверей выбранного хозяина, который все еще раздумывает: подобрать дворнягу или нет. — Буду так много болтать, что у тебя уши завянут, — обещает с ломаной улыбкой, прижимаясь лбом к виску. В груди теплеет. Внутренняя пружина ослабляет свое напряжение, неведомая легкость с головой накрывает. — Это я и хотел услышать.