Sorry, will you marry me?

Синдром Рейфенштейна, или синдром частичной нечувствительности к андрогенам — так официально звучит генетическая патология Хосока. У Юнги, как только он узнал, в голове что-то сломалось — стереотипы и предрассудки, видимо. Потому что Чон ни бета, ни третий пол, ни гермафродит и никакой другой тупой термин, который общество придумало, чтобы навесить понятный всем ярлык и упростить себе жизнь. Хосок — человек с врожденной мутацией, которая в Международной классификации болезней кроется под сложным шифром МКБ-10, E34.5. Юнги попытался загуглить, чтобы лучше понять особенности конкретно этой интерсекс-вариации, но уже через минуту отчаянно схватился за голову. Вспомни он уроки биологии за класс 6-7, возможно, и разобрался бы в зубодробительных научных статьях. Но как и любой нормальный человек, после выпуска Мин вышвырнул из своей памяти половину школьной программы, посчитав ее непригодной для жизни информацией. Зря он, конечно, так не уважал биологию. К счастью, Хосок, увидев мельком открытые вкладки, счастливо улыбнулся, умиленно чмокнул угрюмого альфу в нос и на пальцах все объяснил. — Ну, смотри, ромашка, есть XY-хромосомы и XX-хромосомы, — Мин серьезно кивнул, это он знает. — Какой набор хромосом у альф? — XY. — Верно, как и у меня, — огорошил Чон. — То есть по генотипу я альфа. В то же время у меня частичная нечувствительность к андрогенам, короче говоря, ко всем альфьим гормонам, включая тот же тестостерон. Именно поэтому несмотря на свое ДНК я больше похожу на омегу, повадки, скорее, омежьи, но член, как у коня. Если бы у меня была полная нечувствительность к андрогенам, я бы вообще ничем от омег не отличался. Скорее всего, даже феромон бы присутствовал. Правда, с большой вероятностью я все равно был бы бесплоден. Винегрет, в общем. Полный генетический раздрай. — Окей, я понял, — выдохнул Юнги. Несколько важных пазлов встали на свое место. — Но с чего это я ромашка? — Такой же наивный, милый и невинный, — тут же пояснил Хосок, озорно хихикнув. К теме невинности (и членов, как у коня). Вопрос интимной близости стал еще одним краеугольным камнем. Снова, стоит заметить. Юнги еще в тот вечер около больницы понял, что Хосок стесняется своего размера. Бесконечно шутит и самоиронизирует, конечно, но комплекс сидит глубоко в нем. Не то чтобы Мину не терпелось содрать со своего бойфренда джинсы и уложить на лопатки (не терпелось), но проблема требовала решения. Не будет же Хосок бесконечно спускать в трусы, пока сам Юнги в позе звездочки тренировать растяжку ног. Он в принципе не жаловался, открытие простаты в собственном теле сравнимо для него со значимостью первого шага человека на Луне. Тот фингеринг жизнь ему перевернул. Однако хотелось поменяться, все зудело и чесалось в желании занять привычную излюбленную позицию сверху. Хосок вроде все понимал, но продолжал стесняться. Юнги не представлял, что за монстра между ног Чон скрывает, но мысленно смирился даже с 30-сантиметровым пенисом. Проблем с самооценкой по данному параметру у альфы никогда не было, абсолютно плевать, если у его парня окажется больше. Потому, одним поздним вечером, после свидания, Юнги безапелляционно заявил, что они идут в ванну «мериться». Даже линейку захватил, черт возьми. Хосок ожидаемо зажимался и паниковал, Юнги — банально кринжевал. Даже в подростковом возрасте он не мерил свой член, всегда понимая, что уж половым органом его природа не обделила. Оказавшись в армии, Мин только убедился в своих догадках: размер не самый внушительный, но и не ниже среднего. В самый раз, по-простому. Как надо. Оголившись снизу, Юнги сурово скрестил руки на груди и многозначительно посмотрел на трусившего бету. Хосока будто на расстрел отправляли, несколько раз бросал несчастные взгляды на замкнутую дверь, которую Мин на всякий случай еще и собственным телом закрыл. Жалостливо булькнув что-то матерное, Хосок все же расстегнул ширинку и спустил джинсы с нижним бельем до щиколоток. Выражение лица Юнги было сложно прочитать. Он казался впечатленным и невпечатленным одновременно. А дело все в том, что да, размер Хосока гораздо больше, чем Мин привык видеть у партнера. Юнги на самом деле предпочитает небольшие пенисы, которые помимо возбуждения вызывают некое умиление. Он только с омегами спал, какие еще ему могут нравиться? Между тем в случае Хосока крупный член выглядел будто бы уместно. У этого парня настолько большие моральные яйца, что было бы странно увидеть в его штанах размер поскромнее. Это Юнги и сказал. Чон польщенно рассмеялся, щеки зарумянились уже не страхом, а облегченной радостью. Он настолько приободрился, что сам схватил линейку. После тщательных измерений и «да стой ты смирно, он же качается» выявили математическую разницу в 1 сантиметр. Пожалуй, Хосок — единственный представитель носителей XY-хромосом, который осчастливился факту, что у него меньше. Однако проблемы на этом не закончились. Последующие две недели после перерыва пара заново училась встречаться: первое касание за руку, первое свидание, первый чмок в щеку на людях. Неважно, что все это они уже проходили. Гендерный статус Хосока нажал restart и заставил по новой осмысливать отношения и человека рядом с собой. Юнги учился понимать бету, Хосок учился озвучивать свои эмоции и беспокойства. К сожалению, не всегда у Чона это получалось. Все началось с подозрительной угрюмости, которая ярко сигнализировала, что что-то не так. Юнги дал некоторое время походить своему парню с темным хмурым облаком над головой в надежде, что тот сам решится поговорить. Таков был уговор: Хосок не молчит, а использует рот по его прямому предназначению — говорить слова. Чон то ли решил, что у его рта совершенно иное предназначение, то ли в очередной раз зассал — сути дела это не меняет: Мин продолжал топиться в догадках, что же все-таки произошло. Через три дня, одним киновечером на студии Юнги внезапно поставил средненький ужастик на паузу, оборвав крик главного героя буквально на середине, и выжидательно уставился на беззаботного Хосока. — Хёю, говори. Чон замер с недонесенной до губ попкоринкой. — О чем? — искренне не понимал. — Ты мне скажи, о чем. Я без понятия, но вижу, что-то не так. Ты опять не договариваешь. Хосок отложил в сторону миску с попкорном и натянул до пальцев рукава домашнего темно-серого лонгслива. На макушке у него торчал хвостик-фонтанчик из белых волос, как, в общем-то, у Юнги — из его рыжих. А еще они сидели в масках для лица, киновечер решили совместить с бьюти-процедурами. Оба выглядели потешно-мило, потому без конца хихикали друг над другом, игнорируя расчлененку на экране. Ситуация не для серьезных разговоров, но Юнги устал жить в догадках. — Юнни, все нормально, — наигранно бодро отмахнулся Хосок. — Для меня это не такая большая проблема, а от тебя потребуется слишком много усилий. Какой-то не очень равный обмен получается. — Неравный обмен — это когда ты на берегах договариваешься об одних условиях, а уже посреди дороги тебя откровенно наебывают. У нас был уговор, хёю. Ты знаешь, насколько для меня это важно. Лицо Хосока все еще было в смешной маске с разноцветными стикерами, однако только по глазам было видно, насколько тема на самом деле беспокоит бету. — Не называй меня хёю. Юнги удивленно моргнул. Совершенно не то, что он ожидал услышать. Что не так может быть с уважительным обращением? Еще полтора месяца назад Мин обращался к Хосоку «хени» — как и полагается к омеге старшего возраста, после всех разборок сменил постфикс на «хёю», потому что именно им Чон по возрастной иерархии является для Юнги. Как он теперь должен его называть? — Никак, — серьезно заявил бета. — Никаких обращений. Просто Хосок. — Но ты же старше. Чон горько усмехнулся, отчего край маски около губ вздулся и остался висеть прозрачным склизким пузырем. — Именно поэтому я не хотел просить тебя об этом. Я понимаю, что мы корейцы, в нашей культуре заложено выражать уважение к людям старшего возраста, даже если разница всего в год. Но мне чертовски некомфортно, — Хосок перевел взгляд на натянутые рукава и принялся бессознательно теребить выбившеюся нитку. — Хен, хени, хёю — все это указатели пола и гендера. Однако третьего пола не существует, я готов сколько угодно это повторять. Я не бета, я человек с генетическим заболеванием и волен причислять себя к какому угодно гендеру. На данном этапе мне легче считать себя небинарным. Мне очень хочется так себя считать, но каждый раз, когда я слышу «хёю», меня будто насильно затаскивают в клетку всей сложившейся системы. Напоминают, где мое место в этом блядском обществе. Родись я в какой-нибудь Америке, таких проблем бы не возникло. Все вокруг называли бы меня просто Хосок. Это идеальная ситуация, но я понимаю, что не должен заставлять людей, таких же корейцев, отказываться от своей культуры. Если ты продолжишь обращаться ко мне «хёю», все в порядке. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя некомфортно. Есть большая разница: дискомфорт из-за гендерной дисфории и дискомфорт из-за отказа от одного слова в своем лексиконе. Юнги молниеносно почувствовал эту пропасть, потому решительно спросил: — Как бы ты хотел, чтобы я тебя называл? Образовавшаяся дырка в маске позволила рассмотреть, как сильно поджались губы Чона — до ямочек на щеках, не игривых или радостных, как обычно, а растроганных. — Просто Хосок? — предложил повысившимся от эмоций голосом. — Если пока это слишком, можешь придумать сокращение или прозвище. Юнги задумался. Вроде задача простая — перестать вербально «уважать» своего парня, но на практике применить сложно. Юнги вырос в хорошей образованной семье, где с пеленок учили всем тонкостям корейского этикета, а за любую ошибку жестко отчитывали. Перекроить свое мышление, взращенное с первых годов жизни, непомерно сложно. — Сок-а? — попробовал на языке. — Фу, нет, — сморщил нос Хосок, заставляя маску уже на две трети отлепиться от кожи. — Меня так Сокджин-хени называет, причем с самым токсичным сучим выражением. Сложно, блять. Кто бы мог подумать, что отношения с интерсекс потребуют такой серьезной умственной нагрузки. — Некоторые друзья называют меня Хоби или Хоба, — скромно вкинул очередное предложение Хосок. — Хоба, — задумчиво повторил Юнги. Звучало неплохо. Но как бы это ни звучало, переключиться получилось не сразу. Язык наотрез отказывался подчиняться мозгу и по привычке выдавал нечто вроде «Хочешь кофе, хё- блять». Хосок на каждую провальную попытку ласково улыбался, без слов говоря «все хорошо, я ценю твои старания». Юнги не хотел стараться, он хотел не причинять дискомфорт своему парню. Но память, как мышечная, так и словесная, — дело страшное. Мин будто курить пытался бросить. Примерно такой уровень сложности. Ситуация обострилась, когда в один из дней пара заглянула к Намджуну в гости. Вкусный ужин, тупые шутки, тоскливые разговоры о вечном — все шло хорошо, пока Юнги не заметил соус от пиццы на щеке Хосока. Сам бы стер, но бета сидел на другом конце стола. — Хоба, соус, — показал место на своем лице. Чон благодарно улыбнулся и убрал пальцем пятно. Казалось, никто не обратил внимание на столь бытовой момент, но Намджун просто не подал виду. Когда же Хосок ушел в туалет, с претензией заявил: — Тебе нормально так фамильярничать? Оно и понятно. Несмотря на статус лучших друзей, Ким продолжал обращаться к Хосоку «хёю» и ожидал соответствующие манеры от других. Юнги выдал все так, как есть. Омега, услышав правду, отыграл самый правдоподобный сердечный приступ, а после предъявил уже самому Чону: «Почему ты молчал?». Убирая все перебранки, маты и неловкие извинения, ответ выходил тем же: «Не хотел напрягать». Намджун не то чтобы обиделся — скорее, расстроился. Жутко признавать, что на протяжении двух лет невольно мучал своего друга одним жалким словом, которое чуть ли не в каждом предложении использовал. Ким молчал пару дней, обдумывал произошедшее и вернулся будто ничего и не произошло, больше ни разу не произнося запретное «хёю». Намджун переключился так легко и быстро, что Юнги мог лишь позавидовать. Что-то ему мешало оставить ненужные постфиксы за спиной. Может, установки и воспитание; может, страх окончательно признать Хосока другим. Мин продолжал прятаться за тремя глупыми буквами, которые своего рода нормализовывали происходящее. С ними было легко забыть о заболевании беты. О том, что тот на самом деле совсем не бета. Хосок дал альфе столько времени, сколько потребуется. «Можешь вообще забыть о моей просьбе». Но Юнги видел, насколько благодарен был Чон каждый раз, когда Намджун вместо привычного «Хоби-хёю» говорил просто «Хоби». Он будто молодел на несколько лет, а губы всегда растягивал в трогательной улыбке. Юнги мечтал ощутить на себе то же самое. На первое время решение нашлось в прозвищах, в одном конкретном, если уточнять: солнце. Оно не было уникальным, как минимум сам Хосок постоянно так называл Юнги. Но «солнце» и «солнышко» с его стороны всегда было лишь одним из десятка уменьшительно-ласкательных, которыми пестрила его речь. Милашка, мандаринка, котенок, зайчик, звездочка, малыш, мой король — Юнги всего и не вспомнит. Слышать подобное было немного неловко, но чертовски приятно, Хосоку, как оказалось, — тоже. На каждое «солнце» в свою сторону Чон на секунду замирал, как сурикат в поле, а затем очаровательно румянился, чуть вздергивая нос. Юнги аж стыдно становилось: и как он раньше не догадался, что Хосоку тоже хочется слышать нежные прозвища? Со временем новая привычка все сильнее закреплялась. Голос перестал походить на неуверенное блеяние, милое «солнце» и даже прямое обращение по имени выходили почти будничными, без натяжки. Юнги почувствовал, как окончательно перешагнул барьер в своей голове и оставил его позади, когда пошел ночью с Хосоком за раменом. Чон, решивший захватить молоко к завтраку, залез рукой глубоко в холодильник, чтобы достать бутылку с конца, то есть самое свежее. Он тщательно искал срок годности на пачке, не замечая, как передние ряды опасно накренились. — Хоба, упадет! Хосок в последний момент успел подхватить пару бутылок и устойчиво поставить их на место. Ситуация обыденная и до предела посредственная, яйца выеденного не стоит. Однако в момент, когда Юнги на чистой реакции выкрикнул, изо рта вырвалось именно то, что нужно было. «Хоба» прозвучало уверенно, все так же обыденно, будто Мин всю жизнь только так и говорил. Хосок уязвленно повернулся. — Спасибо, — едва слышно произнес. И благодарил он совсем не за помощь с молоком.

***

Проводы Чимина походили на кота Шредингера: планы были, но каждый раз всплывал факт, который потенциально их отменял. Пака все-таки выселили из общежития. На первое время Намджун приютил альфу у себя, но ему в любом случае нужно было уезжать домой. Пара решила не торопить события и не испытывать опыт сожительства раньше времени. Чимин ужасно сильно хотел устроить большую вечеринку, чтобы нормально попрощаться со всеми новыми друзьями и познакомиться с теми, о ком он знал, но не был лично знаком, как например Чонгук и Сокджин. Идея милая и замечательная, все только за. Но как только новость всплыла, Юнги и Хосок взяли перерыв. Что первый, что второй предполагались ключевыми гостями на мировой тусовке, при этом оба как один утверждали, что все нормально. Якобы уж несколько часов они могут провести вместе в одной комнате, да и вообще они не в ссоре, ничего страшного не случится. Так-то оно так, и все же размолвка серьезно бы навредила общему настроению. Решили повременить. Затем Юнги с Хосоком объявили, что снова встречаются. Намджун начал усиленно отдраивать свою старую двушку, а Чимин — планировать закуп продуктов, пока оба не поняли, что есть еще одна опасная пара: Чонгук и Тэхен. Как и в первом случае, альфы от всего сердца заверяли, что будут паиньками, никаких скандалов и истерик. Тут уже вмешался Хосок, который агрессивно запротестовал против идеи собрать двух лучших друзей вместе. «Естественно, вы не понимаете! Вы не вытирали щеки Тэхена от слез, а его жопу — от дерьма, когда он был на грани самоубийства. Тэхен-и только-только нормально зажил. Его любовный иммунитет все еще слабый, ему опасно сейчас встречать раздражители в виде бывших крашей!». Хосок предложил исключить Чонгука и Сокджина из списка гостей. «С одним ты все равно незнаком, а второй язва». Чимин несколько дней метался по комнате, гадая, как поприличнее отменить приглашение, которое уже отправил, но судьба сама все расставила по своим местам — Тэхен заболел конъюнктивитом. Вещь мало того, что неприятная, так к тому же ужасно заразная. Оказалось, не только любовный иммунитет у Кима слабый. — А я ведь говорил ему не лезть грязными руками в глаза! — распыляется Чонгук в гостиной. — Он даже раствор в контейнере для линз меняет, когда там уже плесень появляется. Однажды этот балбес вообще проходил с двухнедельными линзами год. Год, блять! Он даже иногда спал в них. Удивительно, что его глаз просто инфекцией заразился, а не вытек. Хосок нарезает на кухне фрукты, мелко трясясь от смеха. Чонгук и Тэхен продолжают следовать своему плану и не общаться, но это не мешает им узнавать новости друге о друге от третьих лиц. Эмоционируют они при этом каждый раз так, будто бывший лучший друг услышать может. По крайней мере последние 10 минут Чонгук отчитывает Кима за безответственное отношение к здоровью с таким усердием, что никто другой слова вставить не может. А до этого были еще 10-15 минут, когда Чон старательно выспрашивал у Юнги о новом ухажере друга. Рандомный чел из клуба, который просто заказал Тэхену несколько коктейлей, едва ли тянет на такую высокопоставленную роль, но Чонгуку срать на регалии: факт в том, что кто-то подозрительный и незнакомый подбивает к Тэхену клинья. «Он не стремный?», «работа есть?», «а на кого учится?», «хен, ты уверен, что у этого червяка нет недобрых намерений?». Хен, который Юнги, уже тысячу раз пожалел, что отказался помогать на кухне и выбрал путь комфортного ленивого времяпровождения на диване. Ничего комфортного и ленивого, когда Чонгук прессует своими бесконечными вопросами, как самый злобный препод, пытающийся завалить на экзамене. Юнги уже третий раз по кругу объясняет, что Ухек ездит в Сеул раз в два-три месяца из-за командировки. Остальное время живет и работает в Пусане. Крайне маловероятно, что именно такой тип кавалера сорвет цветочек Тэхена. Да и сам Ким — парень хоть и отчаявшийся, но не глупый. Не собирается бросаться на первого встречного (пока не выпьет). На данный момент Тэхен использует альфу в качестве безобидного потешного флирта раз в недельку. Ничего кроме редких коротких переписок между ними не происходит. — Предлагаю рокировку. Ты займешься Чонгуком, а я — фруктами. Юнги, под шумок сбежавший на кухню, обнимает со спины, и Хосоку требуется вся сила воли, чтобы не разразиться эмоциональным ультразвуком. Их вторая глава в отношениях длится уже больше двух недель, но Чон все еще крайне чувствителен ко всем прикосновениям альфы. Сомнения порой сильнее реальности: он действительно меня простил? и правда хочет быть рядом? это же не сон? — Какой хитрый, — дразнит Чон, дорезая последний банан. — А ничего, что я тут почти закончил? — Так я тоже почти закончил! — кладет подбородок на плечо, защищаясь. Хосок принципиально не смотрит на Юнги, потому что взгляд у того сейчас наверняка жалобный, а такому сопротивляться Чон не в состоянии. — Там совсем чуть-чуть осталось: еще парочку раз обнять Чонгука и раз пять повторить ему, что Тэхен не находится в виш-листе каждого гея-мудака в Сеуле. Хосок саркастично фыркает: — Да, в этом списке только я. Из-за спины раздается странно многозначительный смешок. От силы, с которой Юнги стискивает ребра, у Хосока перехватывает дыхание, а как только уха касается жаркое дыхание, воздух вовсе перестает попадать в легкие. — Провоцируешь меня на ревность? — игриво басит. Боже, и когда этот альфа научился флиртовать? — Детка, даже если бы я захотел, у меня бы ничего не вышло, — чистую правду говорит. — Ты слишком умный и эмоционально зрелый для ревности. Несколько секунд Юнги никак не реагирует, что дает Хосоку фору во времени. Бета быстро раскладывает виноград, порезанные персики и бананы на большой тарелке, формируя красивые разноцветные круги. — Какой-то скучный комплимент. Хосок бы расцеловал альфу в обе щеки или на крайний случай умиленно затопал ногами на месте от тех наигранно обиженных ноток в голосе, но решает быть честным до конца. — Какой мужчина, такие и комплименты. — То есть я скучный? — вот теперь Юнги на грани того, чтобы реально обидеться. Хосок безнадежно вздыхает и разворачивается в кольце рук, строго глядя в прищуренные черные глаза. — Нет. Ты умный и эмоционально зрелый. Это лучший комплимент, который можно услышать. Юнги по виду остается не сильно впечатленным. У Хосока нет выбора, кроме как применить суровую артиллерию: сжать ладонями щеки альфы, пока те не станут похожи на румяные паровые булочки, и отвратительно высоким голосом засюсюкать: — А еще ты очень милый, просто лапочка. Особенно в этом комбинезоне. — Потому что он розовый, — сжатыми в трубочку губами жалуется Мин, — и ты его на меня нацепил. Вообще-то, не розовый, а пудровый. Настоящий розовый, уходящий в фуксию, сейчас на Хосоке. Два парных комбинезона Чон купил в день примирения, чтобы «почувствовать себя настоящей парочкой, да и в принципе лучший способ стать ближе — это вместе опозориться». Юнги не очень понимает, о каком таком совместном позоре идет речь, учитывая, что Хосок чувствует себя в подобных крикливых вещах как рыба в воде. Чувство неловкости знакомо только Мину, но ради своего парня он готов пойти на такие маленькие жертвы. — Ты же в курсе, что у тебя руки грязные? — спрашивает равнодушно. Глубоко в себе Юнги уже смирился с внеплановым умыванием от липкого фруктового сока. — В курсе, — с хитрецой улыбается Хосок и сокращает расстояние между лицами. — Планировал помочь тебе умыться. Слов на ветер этот донжуан в розовом никогда не бросает, потому прежде, чем Юнги успевает среагировать, широко облизывает бледноватую щеку, собирая весь бананово-персиковый сок. Мин натурально шипит взбешенным котом и брезгливо дергается в попытках отскочить подальше. Хосоку хоть бы хны: железно держит за плечи, не давая ни на сантиметр отстраниться, и звонко хохочет. Кто знает, сколько бы еще эта неравная схватка продолжалась, если бы Хосок не заметил краем глаза Намджуна. Омега стоит, привалившись плечом к дверному косяку, в мягко-голубом комплекте из свитшота и широких штанах, смотря с усталой забавой: когда смешно уже по привычке, а так, лучше бы не видел. — Вот знаете, — задумчиво начинает, — у меня были подозрения, что вы ради вида сказали, что снова встречаетесь. Чтобы атмосферу не портить, нас не напрягать, все такое. Но после увиденной содомии мне больше не нужны доказательства. На своем крайне спорном изречении Намджун расслабленно разворачивается обратно в сторону гостиной и через плечо кидает: — Заканчивайте поскорее. Мы только вас ждем. Вечер проходит со вкусом. Пицца, пиво, фрукты в качестве десерта. Все усаживаются на полу, ломая глаза из-за крайне скудной люстры, которая жалеет света. Старые половицы скрипят, ветер за окном завывает, но никто не жалуется. Очень душевно и уютно. По большей части настроение задают два одногруппника Чимина, альфы-близнецы, Сэрим и Суним. Довольно высокие, с одинаково симпатичными лицами, носами-горбинкой и яркими красными волосами, подстриженными практически под ноль. Хосок от стрижки близнецов восторженно воет и оповещает Юнги, что хочет так же. Мин нисколько не сомневается, что такому, как Чон, пойдет даже лысина, но мысленно молится, чтобы все безумные идеи улетучились к утру вместе с опьянением. Сэрим и Суним, зная только Чимина, любопытствуют о каждом в комнате и расспрашивают все подробности о жизни. Первым делом активизируются Сокджин и Хосок, которые считают своим долгом пропагандировать важность мхов на этой планете. Намджун большую часть времени молчит, но ближе к концу просветительской лекции показывает инстаграм по продаже эксклюзивных видов мха. Ким рассказывает о своих малышах с такой любовью, что братья чуть ли не слезу пускают. Сами не понимают, как заказывают три горшочка. Хосок незаметно показывает другу большой палец, хваля за навыки пиарщика. Далее следуют три истории любви. Романтичная и драматичная «sorry, will you marry me» Юнги и Хосока, травматичная и трагичная с неясными последствиями Намджуна и Чимина, до тупого смешная Сокджина и Чонгука, которая заканчивается словами «короче, этот клещ просто впился в меня, а прививки от энцефалита я так и не сделал». Чонгук кидает скептичный взгляд на своего горячо любимого хени и совершенно не видит смысла идти против сценария: впивается в Кима руками и ногами и насильно сажает между своих ног, счастливо улыбаясь под душераздирающие визги. — Признай, хени, — воркует Чон, когда Сокджин выдыхается и остается устало лежать на своем альфе, — ты более чем счастлив, что у тебя нет прививки. А еще наверняка смотришь весь вечер на комбинезончики Юнги и Хосока и хочешь нам такие же. Ким брезгливо осматривает парный лук напротив и демонстративно фыркает: — Да они же как клоуны. — Милые и любящие друг друга клоуны, — гордо вставляет Хосок. Мин заедает стресс пиццей, больше всего жалея, что не может залить его пивом. А ведь Хосок утверждал, что они просто потрясающе выглядят. Чонгук, то ли сильно веселится, то ли искренне мечтает о парных аутфитах, настойчиво продолжает гнуть свою линию: — Футболки? — Нет. — Кроссовки? — Нет. — Браслеты? Сокджин замирает с полуоткрытым ртом, из которого должен вылететь очередной отрицательный ответ, но, кажется, в этот раз идея ему нравится. — Как вариант, — бросает псевдо-равнодушное. К 12 часам ночи настроение перетекает в меланхоличную плоскость. Все растекаются по полу, пытаясь уместиться где-то между коробками от пиццы, пустыми банками пива и полумертвыми конечностями. Близнецы заикаются о том, что играют на музыкальных инструментах: один на клавишных, другой на гитаре. Пианино в доме Намджуна нигде не пылится, но укулеле с давних времен, когда каждый первый на ней брынчал, осталась. Суниму, по его собственным словам, плевать, на чем играть, главное, чтобы струны были. Так он и ложится, уместив голову на животе брата, с укулеле в руках, расписанной листами марихуаны. Альфа поет тихо и хрипло. Чонгук и Чимин неожиданно хорошо ему вторят своими мелодичными сонливыми голосами. Поют всякие баллады, про любовь, расставания, одиночество. Полусветлая грусть сама собой накатывает. Хосок перебирает рыжие волосы Юнги, который лежит у него между ног. В груди щемит от нежности, так сильно, что расплакаться хочется. Снова сомнения накрывают: чем он заслужил такого человека рядом с собой? Разве это справедливо, чтобы некто столь потрясающий, как Мин Юнги, остался с кем-то, как Чон Хосок? С лжецом, притворщиком, шлюхой, гермафродитом, больным болтливым ублюдком, который сам не знает, кто он. Юнги, кажется, чувствует, что что-то не так. Берет левую руку, лежащую на его груди, и подносит к губам, целуя тонкое запястье. Хосок от эмоций всхлипывает, хороня внутри все слезы, и вжимается носом в пушистую рыжую макушку. В горле накапливаются буквы, которые еще немного, и сформируют одну-конкретную фразу из трех слов. Но слишком рано для нее, разве нет? Да и все это просто атмосфера, алкоголь и романтичные песенки на фоне. А Юнги продолжает нежно целовать: от кисти к ладони, от нее к пальцам, каждый палец по порядку — мизинец, безымянный, средний… Хосок не выдерживает. Два варианта: он либо сейчас разрыдается, либо встанет перед Юнги на одно колено. Ни то, ни другое не к месту. — Можешь принести воды? — просит на ухо. Юнги тут же кивает и поднимается, уже через несколько секунд скрываясь в коридоре. Хосок в прострации царапает ткань розовой джинсы на своем комбинезоне. Что это за приступ любви и депрессии одновременно? Дай бог, психолог на завтрашнем сеансе подскажет. Хосок устал копаться в себе собственноручно. — Ясно, кто у вас главный. Чон не сразу понимает, что пьяный насмешливый голос обращается к нему. Хосок растерянно поворачивает голову в сторону братьев. Суним продолжает задумчиво перебирать струны, а вот Сэрим, облокотившись на руки позади себя, смотрит прицельно вперед — на Хосока. — Че? — более чем красноречивое. — Я имею в виду, ты сказал — он сделал, — невозмутимо жмет плечами альфа. — Весь вечер так. Ничего плохого если что, просто наблюдение. Возможно, дело в эмоциональной горке, которую Хосок сейчас испытал. Как лихо его, растроганного и уязвленного в своих хрупких эмоциях, подкололи и заставили за секунду перейти в боевой режим. Но факт в том, что зубы аж клацают от злости, гляди, еще глаза кровью нальются. — Куда перевести деньги? — А? — теперь уже Сэрим не понимает. — Ну, ты же у нас такой блистательный семейный психолог, — с чувством нахваливает Хосок. — Весь вечер трудился, подсматривал за мной и Юнги, чтобы составить самый точный психологический портрет нашим отношениям. Такие бесценные услуги требуют большой платы. Сэрим пытается выдержать зрительный контакт со взбешенным бетой, но по итогу звонко цокает и отворачивается. Стоит ли говорить, что кровь Хосока окончательно вскипает? Мало того, что этот красноволосый говнюк решил какие-то ярлыки навесить на малознакомую пару, так еще демонстративно цокает, уходя от разговора и извинений. Страшно представить, на что мог себя обречь этот бестактный альфа, если бы весь гнев не решил перенаправить на себя бронированный Ким Сокджин одним звучным смешком. — Сок-и, чего ты зубы-то скалишь? — почти ласково урчит. — Подумаешь, немного командир и доминант. В этом нет ничего плохого. — Я не командир и доминант! — отчаянно орет Хосок. — Юнги, скажи! Мин, замерший со стаканом воды посреди комнаты, едва ли понимает, что происходит, но разбираться банально лень, поэтому послушно вторит: — Ты не командир и доминант. — И я не главный в отношениях! — Ты не главный в отношениях. Хосок победоносно задирает нос и благодарно обнимает севшего поблизости Юнги. Триумф уже чувствуется на языке, в голове звучат слезные извинения Сэрима и Сокджина. Однако в реальности слух улавливает смешки. Много смешков. Чон оглядывается и с ужасом осознает, что даже Чимин и Намджун без утайки улыбаются. — То, что он за мной повторяет, не значит, что я главный! — бьет ладонью по полу. Голос у него при этом переходит все допустимые децибелы, потому что правило гласит: чем громче кричишь, тем правдоподобнее аргументы. Правило — полная чушь, конечно же, но Хосок уже не знает, как достучаться до всех этих насмехающихся чертей. Если они не верят, по крайней мере справедливо оглохнут. — Так и есть, — внезапно подает голос Юнги. — У нас вообще нет никого главного. То, что я часто соглашаюсь с Хосоком… почему мне с ним не соглашаться, если он прав? Он часто что-то просит, и я это делаю, потому что мне несложно, а он станет чуточку счастливее. Тот же стакан воды принести. Почему я должен ему отказать? Или розовый парный комбинезон надеть — не то чтобы я в восторге, но Хоба счастлив из-за такой мелочи. Любой любящий партнер так поступит на моем месте. Не любой, хочет заметить Хосок. И уж точно не любой партнер с такой легкостью будет говорить о своих маленьких, но очень важных поступках. Именно на таких мелочах строятся крепкие счастливые отношения. И Хосок, черт возьми, счастлив. Снова думает, что не заслужил, но главное прямо сейчас окрылен трогательной речью Юнги, потому трепетно целует его в щеку, наплевав, что все смотрят. Юнги слегка тушуется, а как пересекается с бетой взглядами, смущается и отворачивается. В глазах Чона столько нежности и благодарности, будто альфа Луну с неба достал, а не встал на его сторону в глупом споре. — А еще Юнги порой так зыркнет, что я сам собой затыкаюсь, — вкидывает последний аргумент Хосок, с довольством кладя голову на плечо бойфренду. — Так что кто тут еще главный. Последнее адресуется напрямую Сокджину. Юнги, может, и поставил точку в этой нелепой перепалке, но Хосоку принципиально сказать последнее слово, чтобы лично поставить на место двух буллеров. Сэрим с самого начала был неинтересным соперником, а вот заткнуть за пояс Кима — лучшее завершение сегодняшнего дня. — Вау, ты затыкаешься, — мигом вступает в игру Сокджин. — Представь себе. — Я думал, ты даже с хуем во рту трещишь громче сверчков у моего деда на огороде. Чонгук за спиной омеги испуганно вытягивает лицо и тянет тихое «хени» с намеком, что это уже перебор. Все в комнате замолкают и втягивают головы в плечи, потому что согласны — явный перебор. — А ты так часто представляешь меня с хуем во рту, хени? — для всех, кроме Хосока. — Ну я же не Юнги, чтобы суметь заткнуть тебя всего лишь взглядом, — вскидывает бровь омега, пошло ухмыляясь. — Хочешь заткнуть меня прямо сейчас? — Йа! Вам не стыдно?! Чонгук не выдерживает. Он, в отличие от того же Юнги, обладает слишком тонкой душевной организацией, чтобы выдержать настолько откровенный шутливый флирт. — Хени, ты даже со мной так не флиртуешь, — обиженно ноет. Ким изгибает шею, поворачиваясь на раздосадованного Чонгука, и влажно ведет губами вдоль скулы. — Хочешь, чтобы я заткнул тебя? — заманчивым шепотом дразнит. Чон сглатывает. В такие моменты он чувствует себя сущим ребенком рядом с Сокджином: слишком маленький, слишком неопытный, слишком застенчивый. Но он также слишком любопытный. — А есть такая опция? Сокджин сладко улыбается и ласково чмокает альфу в уголок губ, прежде чем хлопнуть по коленке с торопливым: — Поехали ко мне. Нетрудно догадаться, ради чего. За ту шуструю минуту, за которую пара успевает собрать вещи, заказать такси, со всеми попрощаться и направиться к выходу, Чонгук невольно наполняет гостиную легкой возбужденной горчинкой. Хосок хихикает в шею Юнги, умиляясь с того, насколько эти двое очевидные. — И все-таки у тебя есть ко мне слабость, хени, — пьяно бросает напоследок в спину омеги. — Где-то в параллельной вселенной мы определенно встречаемся. — Во вселенной, где я самоубился, видимо, — с легкостью отбивает Ким так лениво и равнодушно, будто бы и правда плевать. Но в последний момент, прямо перед входной дверью, Сокджин оборачивается ради скорого взгляда. Очень милого и удовлетворенного. Хорошая была стычка, лучшая за последнее время. — Хотел бы я оказаться в этой вселенной, — мечтательным шепотом заявляет Чимин. Слышит его только Намджун, и, по-честному, лучше бы не слышал. Омега смотрит на своего парня так брезгливо и разочарованно, что Чимину тут же приходится оправдываться: — Нет, но согласись, они выглядели очень горячо. — Еще одно слово, Пак, и мы расстаемся, — устало угрожает. Потому что Намджун и впрямь до глубины души устал от выходок Сокджина и Хосока, а еще очень сильно хочет сменить место работы.

***

Хосок сидит на барной стойке, размахивает в стороны ногами, как скучающий одинокий ребенок на качелях, и внимательно следит за Юнги, который раскладывает диван. План был в том, чтобы приехать с вписки, умыться и лечь спать. Мин следует плану безукоризненно, а вот Хосок, который должен был находиться прямо сейчас в ванне и чистить зубы, продолжает сидеть на барной стойке, даже не переодевшись. Тело хочет спать. Мозг бодрствует как под наркотиками. Чон ненавидит себя за то, как много думает, сколько сомневается, какие безумные гипотезы строит в голове просто потому, что не может не строить, не думать и не сомневаться. Токсичные паразитические мысли гораздо громче здравого смысла, сильнее любой степени усталости и вредоноснее сезонной инфекционной болезни. Была причина, по которой он так взъярился сегодня вечером. Плевать, что его посчитали главным в отношениях, некоторым такая оценка была бы даже приятна. Хосоку просто плевать, ему не впервой принимать бестактные ярлыки от сторонних людей. Что действительно имеет значение, так это Юнги. Именно за него Чон обиделся и ради его чести, достоинства, всего бравого и благородного так рьяно запротестовал. Хосок не омега, он интерсекс, который не то что с гендером не может определиться — даже собственный биологический пол не в состоянии понять. Это влияет на его поведение, внешность, предпочтения в сексе, на всю чертову жизнь. Очень сложно, но факт. Есть еще один факт, гораздо проще предыдущего. Юнги — альфа, цисгендерный, гетеросексуальной (вроде как) ориентации. Классика, база, почти скучно. Хосок не любитель гендерных ролей, полным дерьмом, говоря начистоту, все эти распределения считает, но есть большая разница между тем, когда «главным» в отношениях выступает, например омега, а альфа по большей части следует за ним, и когда «главный» — бета, который по генотипу на самом деле тот же альфа. Юнги и так дьявольски в себе запутанный. Он не так часто в этом признается, но сконфуженность порой сама вылезает наружу. Как он сам должен определять себя, будучи в отношениях с небинарной интерсекс-персоной? Кто он теперь: би? Может, пан? Сегодня же ему еще попытались внушить, что он пассивнее своего партнера, идет на ведомых ролях. Хосок готов принять сколько угодно предрассудков в свою сторону, но не позволит навешивать тупые домыслы на своего альфу. Юнги и так нелегко. — Ты правда не расстроился из-за того, что сказал Сэрим? Юнги кидает вторую подушку к изголовью, тем самым окончательно покончив с застиланием кровати, и растерянно разворачивается. — Якобы что я не главный? Чон боязливо кивает. — Солнце, по-честному, — серьезным тоном начинает Юнги — бета в ужасе распахивает глаза — и все же не сдерживает глухой смешок, вырвавшийся из груди, — мне так срать. Хосок проглатывает язык от шока. «Мне срать» совершенно не соотносится с его тяжелейшими беспокойствами по поводу состояния Юнги и потенциальной травмой, которую тот мог испытать. — Моя маскулинность и мужественность никак не пострадали, можешь не переживать, — продолжает потешаться Юнги. — Чел сморозил хуйню, объективно. Почему я должен серьезно к этому относиться? С таким сложно поспорить. Зачем беспокоиться о чьих-то словах, которые к тому же не имеют никакого отношения к реальности? Мудрость и похуизм Юнги заслуживают уважения. Хосок и уважает, но сам он тот самый тип, который может казаться непробиваемым и совершенно равнодушным к чужому мнению, но на деле кропотливо собирает все оскорбительные слова и помнит их даже спустя годы. Сомнения и панику Хосока невооруженным глазом видно. Мин с легким сочувствием выдыхает и подходит к барной стойке, становясь между раздвинутых ног. — Но я же вправду порой командую и требую слишком многого, — тускло шелестит Хосок, морозя взглядом свои коленки. — Это не так, — хмурится Юнги. — Вернее, ты правда можешь быть порой требовательным, но это удивительно хорошо накладывается на вещи, до которых мне нет дела. В какой ресторан сходить, какой фильм посмотреть, во что мне одеться. Я послушно с тобой соглашаюсь, потому что мне плевать. При этом ты же всегда прислушиваешься, если у меня есть пожелания. У нас все идеально работает. Хосок, наконец, поднимает глаза, смотря смущенно из-под бровей. Ему понравилось то, что Юнги сказал. Этот альфа умеет удивительно хорошо подбирать слова. А еще Хосоку нравится — только сейчас замечает — поза. В такой и позаигрывать не грех. И плевать, что на часах половина третьего ночи. — Значит, я не тиран? — с довольством укладывает кисти рук на широкие плечи. Свои Юнги размещает на чужой талии, подтягивая за поясницу ближе к себе. — Абсолютно нет. Ты более чем демократичный повелитель моего сердца. Хосок карикатурно распахивает рот, самым натуральным образом давясь воздухом. — Мин Юнги! — визжит в своей излюбленной манере. — Это что, флирт? Очень хороший флирт? Альфа настолько потерял стыд и, по-видимому, прошлую версию себя, что даже не смущается. Жмется теснее к стройному телу и, чуть запрокинув голову, целует в скулу, оставляя еще парочку целомудренных чмоков на мягкой коже шеи. — Я всегда был хорошим учеником. Хосок жмурится, пытаясь собрать мысли в кучу. Получается плохо, потому что Юнги не собирается сдавать назад. Он гладит, сжимает, ласкает тело через одежду, рисуя губами на длинной шее и выпирающих ключицах одному ему известные картины. Чон судорожно выдыхает, запрокидывая голову. Он заводится смехотворно смешно. Куда делся очаровательный альфенок, который краснел из-за подката про булочку? Риторический вопрос. Прямо сейчас краснеет исключительно Хосок. Ему не хватает дыхания, все лицо горит, а Юнги переносит одну из ладоней со спины на внутреннюю сторону бедра, до легкой боли сжимая мышцы. Горло дерет от хрипа и безвольных низких полустонов. — Познакомишься с моими родителями? Хосок распахивает глаза. Перед ними белый потолок. Померещилось? — Что? Глаза Юнги невинно округляются. Лицо у него светлокожее, как и всегда, ни единого намека о румянце. Он даже не запыхался, пока лез куда ни попадя. — Ты бы не хотел познакомиться с моими родителями? — с расстановкой повторяет. Напоминание: рука Юнги все еще в опасной близости от члена Хосока. И кажется, Чон — единственный человек в этой комнате, кто обращает на этот факт внимание. — Что это за партизанские стратегии, Мин Наполеон?! — в конце концов взрывается. — Чего? — Ты уже наполовину разложил меня на столе и внезапно упоминаешь своих родителей! Чувак, кто так делает? — от всего сердца сотрясает воздух Хосок. — Хочешь мне напомнить, что ты тоже чей-то сын и брат, и я не имею право растлевать тебя? Или это какой-то хитровыебанный способ заставить меня на автомате сказать «да»?! Несколько долгих секунд Юнги переваривает информацию с мигающим Error 404 на пол-лица. Затем убирает руку с чужого бедра, подмечая, наконец, двусмысленность положения, и перекладывает ее на столешницу. Еще через секунду неловко поджимает губы. — Мы же просто целовались. Целовал только Мин, стоит заметить. Причем целовал крайне хорошо, из-за чего: — У меня почти встал! — с претензией информирует Хосок. Юнги отклоняет претензию. Ему смешно на самом деле, самую малость в его еле сдерживаемой улыбке чувствуется гордость и тщеславие. — Извини, я не планировал доводить до такого, — почти искренне выпрашивает прощения. Хосок продолжает шутливо дуться — кто вообще так ведет себя в подобной ситуации?! Юнги не сдерживает несколько низких смешков и прижимается губами к мягкой щеке в ласковом примирительном жесте. Это почти работает, пока: — Но я планировал поговорить о родителях. — О, боже. Что ж, теперь Хосок полностью готов запереться в ванной, почистить зубы и лечь спать, рассчитывая на утро не встретить ни единого упоминания об этом разговоре. Проблема в том, что Юнги крепко держит за одно бедро, а второй рукой преграждает путь к отступлению. — Эм, — изламывает брови Хосок, гадая, как помягче сформулировать свою позицию. Ничего путного в голову не приходит, поэтому: — Нет. Юнги явно ожидал подобного ответа. Совершенно не выглядит удивленным или расстроенным. Однако он продолжает чего-то ждать, смотря прямо в глаза с пытливой терпеливой ноткой. — Слушай, я, — и все же Хосоку придется объясниться, — честно, ничего против твоих родителей не имею. Уверен, они замечательные люди. Как минимум, они родили тебя, а это уже большое преимущество перед всеми жителями планеты. Но я не думаю, что мы готовы. Да, у нас все идеально, ты так говоришь, я так говорю, но это идеальность в ситуации хаоса. Когда происходит пиздец, но мы контролируем его в лучшей мере из всех возможных, понимаешь? Мы оба на терапии, мы оба все еще «пытаемся». Я чертовски сильно хочу, чтобы все так и продолжилось, чтобы мы преодолели все наши проблемы, перестали пытаться и начали встречаться с полной уверенностью в наших отношениях. Я хочу, но пока этого не произошло. Давай просто пока не делать таких серьезных шагов. Юнги выслушивает с полным пониманием. Хосок чувствует, что его действительно услышали. Приятно, однако разговор явно не окончен. — Хоба, наша «попытка» встречаться подразумевает определенные шаги. Мы не можем несколько лет протоптаться на одном месте, исключительно… разговаривая. Обсуждения — это важно, но нельзя забывать про конкретные действия, — Юнги делает паузу, после которой с неловкой улыбкой огорошивает: — На самом деле я уже рассказал родителям, что у меня кое-кто есть. Хосок и так не был до конца убежден, но последнее предложение заставляет его в панике сжаться и попытаться отползти куда подальше, что физически невозможно, но он пытается. Хочет сбежать, спрятаться, исчезнуть, чтобы никто не нашел. — Они, — пересохшее горло выдает из себя неясный сипящий звук, — знают, кто я? — Нет, — Юнги поддерживающе обнимает обеими руками, — просто знают, что есть некий человек, с которым я встречаюсь. Но, — объятия становятся крепче, в то время как Хосок — все напряженнее, — я понимаю, что тебе страшно. Ты встретил множество чужих родителей, которые отвергали тебя, говорили, что ты не заслуживаешь находиться рядом с их сыновьями, всячески оскорбляли тебя прямо в лицо. Я не позволю, чтобы такое произошло снова. Мои родители не в курсе всей интерсекс-повестки, но я хочу им рассказать. Объяснить, как на самом деле все устроено, в чем ошиблась наша страна, выведя интерсекс-персон в отдельный, третий пол. Я хочу, чтобы они узнали человека, которого я люблю. Но больше всего я хочу, чтобы ты встретил некровную семью, которая тебя поддержит. Чтобы все плохие воспоминания перекрылись хорошими и ты больше ничего не боялся. Их отношения могут быть неидеальными, но Мин Юнги точно таков. Как иначе объяснить растущую боль в груди, годами накопленную, которая, гляди, секунда на секунду изнутри взорвет? Хосоку физически больно от того, насколько Юнги прав. Это все травмы и страх, которые не дают идти дальше. Юнги прав, но Хосок не уверен, что он готов перешагнуть свои барьеры. — Я ведь заранее сказал, — Мин мягко обхватывает ладонями острое лицо, прося посмотреть на себя заслезившимися глазами. — Специально, чтобы ты морально подготовился. Я буду их постепенно нагружать информацией, а потом через месяц, два, три, сколько тебе угодно, мы созвонимся все вместе, чтобы они хотя бы услышали от тебя привет. Услышали голос, в который я влюбился. Невозможный. Мин Юнги абсолютно невозможный, нереальный, несуществующий. Хосок растрясается тихим беззвучным плачем, в котором и слез-то почти нет — только тоска, сожаления и дрожь в теле. — Что ты творишь? — жалуется, хлюпая носом. — Постоянно выводишь меня на эмоции. — Солнце, твои эмоции — буквально Тесла, — по-доброму усмехается Мин, стирая редкую влагу с щек. — Им не нужен человек, чтобы они выводились. Окей, да, Хосок эмоциональный и не совсем ментально стабильный. Шутка про автозапуск неплохая, он даже смеется с нее, скрипуче так, с паузой на икоту. Однако именно Юнги чаще всего запускает весь механизм в действие. Сложно его в этом укорить, ведь эмоции он провоцирует в основном хорошие, будто бы даже незаслуженно хорошие. Поцелуй соленый и обрывочный. Плач не до конца отпускает Хосока. Раз в полминуты он икает в пухлые губы альфы, что совсем не сексуально — оба это понимают и коротко вместе смеются, но в глубочайшей потребности продолжают целоваться. Это действительно потребность, самая настоящая: завершить тяжелый тревожный день, тесно прижимаясь друг к другу. Когда губы на губах, слюна смешивается, дыхание — одно на двоих, а руки бесстыдно ползают вдоль чужого тела, не зная ни единой запретной зоны. Воздух отдает сладкой горчинкой. Юнги мягким уверенным движением проникает языком в приоткрытый рот, пока правой ладонью заползают под ткань комбинезона и кроптопа, добираясь до голой поясницы. Длинные пальцы сжимают кожу, с чувством обводя изгибы талии и бедер. Хосок снова заводится, что в очевидных доказательствах отражается в его спешном дыхании и нетерпеливом елозеньи по столешнице. Что удивительно: Юнги тоже заводится. Горьковатый феромон и красноречивая выпуклость в районе ширинки говорят сами за себя. Это не самая стандартная ситуация. Обычно Хосоку приходится вручную заводить Юнги или как минимум держать его возбуждение под контролем. Сейчас под контролем находится лишь он сам. — Подожди, мы что-то делаем, — разрывает поцелуй на середине. Юнги требуется пара секунд, чтобы сфокусировать мутный взгляд на раскрасневшемся лице. — Что-то вроде прелюдий к сексу? — вбрасывает один из вариантов самым низким хриплым голосом. Юнги как-то слишком подозрительно ухмыляется, Хосоку это не нравится (нравится). Здесь есть какой-то подвох. Еще и пальцы альфы добираются до пугающе низких уровней, с намеком обводя ямочки на пояснице. — Сексу с проникновением, — догадывается. Юнги с самым невинным видом жмет плечами, будто не он параллельно мнет тонкую спину, кидая скорые взгляды на влажные губы перед собой. — Ставка примерно на это. — Проникновение в меня, — с интересом допытывается Чон, наваливаясь сверху. Юнги совсем плывет и свое не самое дипломатическое «ага» басит куда-то в уголок красных губ. — Тобой, — ставит точку в предстоящих планах Хосок. Юнги с невиданным усилием отрывается и как-то уж совсем беспомощно сипит: — Было бы здорово. Снова на смех тянет. Хосок, в целом, уже привык к стендап-шоу в процессе секса, но, возможно, им стоит перестать быть насколько здоровыми и осознанными. Где классическое «я собираюсь тебя трахнуть»? Он совсем не против услышать подобное от Юнги, но Юнги на терапии, Хосок тоже на терапии, и регулярное общение с психологом приучает к максимально аккуратному поведению, особенно в отношении своего партнера. В некотором роде это мило, так и вправду комфортнее, плевать, что в то же время скучнее. Хосоку настолько безопасно и комфортно, что ему совсем не стыдно потянуть время еще немного, чтобы закрыть все беспокоящие вопросы. — Мой пенис… — Твой пенис — лучшее, что я видел в своей жизни, — мигом догадывается Юнги, перебивая. Говорит слишком быстро и нетерпеливо. В любой другой ситуации Хосок бы расценил такой ответ как «да заткнись уже, я просто хочу тебя трахнуть». Но это Мин Юнги. Тот самый Юнги, который идеальный, эмпатичный, тактичный, самый искренний и добрый. Хосок знает, что альфа не видит никаких проблем в его теле, ему просто нужно было окончательно убедиться. — Я весь твой, ковбой, — с удовлетворенной улыбкой дает зеленый свет, крепко обнимая за шею. Юнги, дорвавшись, подхватывает бету на руки и, развернувшись, кладет на расстеленный диван, тут же накрывая призывно открытый рот. Все так правильно, единственное, о чем может думать Хосок. Пока его раздевают, покрывая поцелуями шею; пока Юнги бурчит на бутылек лубриканта, который отказывается открываться с первого раза; пока Хосок пачкает своей естественной смазкой простыни, мысленно матеря Мина за то, сколько он дразнит-дразнит-дразнит и никак не решится вставить свои пальцы в его задницу. Это правильно, когда Хосок весь изводится на постели и растрясает своими задушенными хрипами кислород, нетерпеливо насаживаясь на средний и указательный. Юнги без конца спрашивает все ли в порядке, порой без слов — просто заглядывая с волнением в закатывающиеся глаза. А еще он каждую минуту говорит комплименты: «Такой красивый» «Самый идеальный, солнце» «Вот так, ты прекрасно справляешься» «Потрясающий» «Мой» Хосок бы ответил тем же, напомнил, что это Юнги красивый, идеальный, потрясающий и — самое главное — его, но забывает все слова, когда изнутри распирает от крупного члена. Чон давно не был снизу, что ожидаемо приводит к легкой боли. Но, блять, все так правильно, что Хосок напрочь ее игнорирует. Он путает пальцы в рыжих влажных волосах, чуть пряди оттягивает, невольно мстя за дискомфорт снизу, и подмахивает точным ускоряющимся толчкам с наслаждением, полной отдачей, бесконтрольно шепча: еще, еще, еще, еще. Юнги вторит стонам, едва ли сам себя контролирует. На пике он прячет лицо в тонкой мокрой от пота шее, двигает бедрами в безумно быстром темпе, заставляя бету под собой царапаться и задыхаться, потому что слишком много, слишком быстро. Кончает он тоже безумно быстро. Юнги 10 месяцев этого ждал. 10 месяцев боролся с собой, со своими комплексами, психологическими травмами, чтобы самым простым миссионерским способом заняться сексом с любимым человеком. Хосок понимает, он знает. Потому только просит не выходить из себя, пока сам не кончит, и догоняет себя рукой вместе с ладонью Юнги поверх своего кулака. Оргазм подобен просветлению. Очищению от всего неверного и грязного далеко в прошлом. Сейчас все точно правильно. Использованный презерватив летит на пол, никому не хочется нести его до мусорки. Хосок щекочет грудь Юнги дыханием, почти засыпает из-за пальцев в своих волосах. Наверное, все-таки стоит почистить зубы, снять косметику тоже было бы неплохо. Простые действия кажутся задачкой со звездочкой. Потенциальные прыщи и предельно отвратительное дыхание на утро мельтешат в сознании совсем неустрашающей угрозой. Юнги чуть тянет за белые волосы, прося приподнять лицо. Хосок подчиняется с наполовину закрытыми глазами. — Привет, — альфа улыбается с такой уязвленной нежностью, что расплакаться можно. Хосок растягивает губы в ответ и вытягивает шею, чтобы чмокнуть невесомо. Юнги ласкает большим пальцем острую скулу, каждую черточку красивого лица перед собой взглядом обрисовывает и думает: все так правильно, но будто не до конца. Мин вспоминает их первое знакомство, свое беспардонное приглашение выйти замуж без какого-либо приветствия. Возможно, через много лет он скажет will you marry me повторно, уже не в шутку, а с искренним желанием на сердце. А пока все хочется начать по новой. — Меня зовут Мин Юнги. У меня ВИЧ, и я чертовски сильно влюблен в тебя. Хосок хмурится на секунду, тут же просыпаясь. Взгляд медленно проясняется. — Привет, — смотрит пронзительно, в самую душу заглядывая. — Меня зовут Чон Хосок. У меня синдром Рейфенштейна, я интерсекс. И я чертовски сильно влюблен в тебя.