Про склонность к анализу и вечерние дожди

Сколько раз за двадцать пять лет жизни Катя Пушкарева напивалась можно было сосчитать на пальцах одной руки. Не было ни отвязных вечеринок, ни подросткового протеста, даже похмелье на утро случалось всего-то два раза. Первая официальная попойка Кати случилась, конечно, в университете. Ей только-только исполнилось восемнадцать лет, и папенька так расчувствовался, что отпустил праздновать успешно закрытую сессию вместе с однокурсниками. Пили дешевый портвейн с пакетов, в лучших традициях беззаботного студенчества - чем выше баллы, тем больше доза. Катя, как круглая отличница, опьянела через полчаса (куда ей тягаться с опытными тусовщиками), перед глазами плыло, от приторного вкуса некачественного алкоголя тошнило, а из закуси были жирные шпроты и ментоловая жвачка, чтобы строгий отец не учуял запах перегара. Вместе с первой пьянкой, последовали первые провалы в памяти и первое похмельное утро. Валерий Сергеевич злорадствовал, заглядывая каждые пять минут в комнату, интересовался самочувствием, а потом притащил таблетку от головной боли. Кажется, Катя слышала, как отец гордо хвалился маме, что дочь даже напилась по-пушкаревски. Во второй раз никакого веселья у Пушкаревой не предвиделось - нагло слитая отцовская наливка, мамины пирожки и разбитое сердце. Какой бы особенной девушкой не была бы Катерина, но любовные драмы ей тоже были не чужды. Стасик знакомит её с Денисом между третьей и четвертой парами в университете, как раз, когда она роняет, уже по привычке, все свои учебники на пол. Картина достойна лучших мелодрам на первом канале - она на коленях у его ног, а он взглядом сверху и язвительной ухмылкой влюбляет в себя с первой секунды. Такие парни, как Денис всегда разбивают сердца таким девчонкам, как Катя. И вроде бы все было ясно с самого начала, но почему-то именно там - в общежитии, на седьмом этаже, увы, не за семь часов счастья, а прямо-по-коридору-налево-третья-дверь, Катя, стоя среди хихикающих жестоких однокурсников, думала, что именно это и был конец света. Старков, который таки лишил девственности самую страшную зубрилу университета, трусливо прячущийся за шторой, надолго еще застрянет в голове, таща за собой груз комплексов и тотальной неуверенности в себе. Коля с московскими булочками спасал, но, когда родители уехали в гости к сослуживцу, и Катерина впервые осталась одна со своими мыслями, хотелось натурально выть, пока соседи не вызовут милицию. Тогда наивно не верилось, что люди действительно могут поступать вот так. Не было тогда ни злости, ни грусти - одна сплошная обида на весь мир, и, заливая её отцовской наливкой, Катя думала, что больше не позволит так с собой поступать. Третья пьянка запомнилась лишь яркими вспышками веселья, свободы и нелепых танцев. Ей тогда было уже двадцать четыре года, и она впервые шла в ночной клуб. Новая работа в крутом модном доме, толпа девчонок-коллег, принимающих её в свой коллектив. Катя тогда впервые врёт отцу. Глуша стыд первым приторно-сладким коктейлем, слушает бессмысленные разговоры женсовета. Маша смеётся на каждой фразе и тащит всех танцевать. Амура, оправдывая горячие африканские корни, обжигает взглядом всех мужчин в округе, а Шура заботливо пододвигает второй коктейль. В голове становится пусто. Тело бросает в жар, улыбка приклеивается буквально до боли, и Катя почти соглашается танцевать. Похмелье догоняет уже на работе, когда Жданов орет на нее особенно усердно. Она тогда впервые понимает, почему начальник предпочитал в таких случаях топор. По правде говоря, в четвертый раз, Катя совсем не напивается. Она сидит за центральным столиком дорогущего ресторана, смотрит в глаза напротив и отчаянно пытается смыть похоронной водкой боль с костей. Кате настолько больно, что пьянеть физически не получается. Вкус спирта не ощущается совсем - первая стопка так легко выбивает дух где-то там в грудной и все слова, которые она планировала ему сказать исчезают. - Нам надо поговорить, Кать. Андрей Павлович Жданов. Её начальник и президент компании. Её самая большая любовь. И самое большое разочарование. Им надо поговорить, ну что же. Как там говорится? В начале было слово. Да, Катя определено помнит одно слово, которое буквально выворачивает наизнанку. «Инструкция» Паршивое слово на самом деле. Вторая стопка вливается в глотку по инерции, пока Жданов выворачивает голову в панике - вдруг их кто-то вместе увидит - она горчит, и Катя почти верит, что слёзы на глазах от водки, а не потому что «спать с такой женщиной, как Пушкарева, можно только под наркозом». Да, господин Малиновский, смешно. Смешнее, чем все Денисы и их споры вместе взятые. Она когда прочитала, смеялась до слез. Только вот в «Лиссабоне» с водкой и нервным Ждановым было совсем не весело. Хотелось рыдать. Громко так, навзрыд, как когда разбила коленку, или когда Зорькин сломал замок на любимом портфеле. Как плачут маленькие девочки, когда им очень больно и обидно. Третью стопку Андрей у нее вырывает из рук, отставляет подальше и садится поближе. Впервые трезвый на очередном нелепом свидании, безумный совсем, а от того, почему-то, еще красивей. Он сжимает челюсть до хруста, и Кате отчаянно хочется провести дрожащими пальцами по его скулам, но вместо этого она хватает очередную стопку и, кажется, хмелеет. У него свадьба через месяц. Невеста дома, а скоро - жена. Совет директоров, на котором она ему, конечно, поможет. А потом он посмеется ей в лицо, скажет, наконец-то правду, что любви никакой не было. И от этого болит сильнее, чем в похмелье. Сильнее, чем вообще все на свете. - Катя, я запутался. Объясните мне, что происходит, я не понимаю. Смех рвется наружу. Боже, сколько экспрессии. Сколько страсти попусту, Жданов. Знали бы твои модели, как и ради кого ты так стараешься, умирали бы со смеху. И бледный след от помады на его щеке, как ироничное напоминание, что она никогда даже близко не на их уровне. Нужно было пережить совет директоров. Вручить ему заявление об увольнении, на радостях Воропаевой собрать скупые пожитки с чулана и начать новую жизнь. Быстрее, чем он сам уволит её или отправит куда подальше с глаз долой. Где на это найти силы, она пока не понимала, но надеялась, что получится. Конечно, получится, не сошелся же весь мир клином на Жданове, а пока «мысли все о нём и о нём», и глотать водку было почти так же привычно, как и ком в горле. Рюмка в руке взлетает внезапно. Катя сама не ожидает, что водка выльется на его дорогущий пиджак - пелена перед глазами застилает и голос разума и остатки самообладания. Жданов кривится, как от зубной боли и прочищает горло. Не ожидал. Что ж, у дворовых собак всегда клыки острее. - Господи, Жданов, ты сейчас шею свернешь, посмотри на меня. И он смотрел. С претензией, злостью. Знатно она ему потрепала нервы, раз уж даже в искренность его непонимания она верит. Удивительно, как сильно он сам не хотел верить, что причина её поведения в том, что она все знает. Ведь шито все было белыми нитками. Разве была у нее еще какая-то причина, чтобы так рвать жилы? Смешно. Он кричит ей что-то про Колю, про то, что она его не любит и врёт ему, а сам хоть раз ей правду сказал? Была ли хоть капля искренности в его словах? Хотя, какая уже разница? Хотелось убежать. Катя хваталась за потрепанный бумажник и улыбалась. Горько так и сквозь слезы. Мысленно молилась не расплакаться при нем. Она прорыдается дома, привычно в подушку, сжимаясь в комок, от того, как мерзко сама себя вела, как отвратительно себя чувствовала рядом с ним. Вот сейчас только надо вырвать руку из его хватки и добежать до первого попавшего такси, а наблюдать, как она рассыпается, не позволит - достаточно того, что завтра он каждую секунду перескажет Малиновскому. От того, что в те две ночи их было трое, тошнило. Она шипит ему от обиды угрозы, что опозорит, что закричит, выскажет ему всё, и, может, оно бы и помогло. Отпустило бы, если бы при всем бомонде рассказала, как умирала там, на полу его кабинета, укрываясь листами. Как потом не знала, куда себя деть, зачем просыпаться и почему она? За что? - спрашивала сама себя, а ответа не находила. Она так сильно его любила, что дышать было больно. Она так сильно ненавидела его, что сжирала сама себя изнутри. Водка добавляла смелости, и на улице кричала, срывала голос, что всё знает, когда он снова набросился в свете фонарей. Лез с поцелуями, чтобы доказать, а она не сдержалась. Подавитесь и компанией, и президентским креслом, заберите всё себе, только бы отпустило. Только бы больше не выкручивало от такого количества вранья. - Я богом клянусь, я люблю тебя. Жданов прижимал её к стене, цепляясь за тоненькое пальто, обдавал горячим дыханием щеку и целовал, куда дотянется. - Это неправда, Кать, - шептал безумно, - Это глупость, шутка Романа. Прости меня. А она смеялась, удивляясь, почему - ничего? Ни злости, ни обиды. Только облегчение, что больше врать не придется. - Прекрати унижаться, Жданов, - её голос хриплый, пустой, - Все закончилось, радуйся. И целовать меня больше не надо, и в любви клясться. Я напишу тебе этот проклятый отчёт и уйду. Катя вздыхает с облегчением и отодвигает его руки, держащие ворот пальто. Слезы на щеках высыхают, она размазывает их следы по лицу и прикрывает глаза. Жданов почему-то не отходит, только крепче сжимает руки. - Кать, прости меня. - Она улыбается. Что ему её прощение? Гарантия, что не подставит? - Я не смогу без тебя. Что ж ты за человек, Жданов - с тобой плохо, а без тебя еще хуже. - Отпусти меня, - она дернулась в его руках, отталкивая, - Пусти, я не хочу тебя видеть. Поигрались в любовь и хватит. Она толкает его изо всех сил и бежит к первой попавшейся машине, лишь в догонку слыша очередное признание в любви. Катя предпочитает думать, что ей послышалось. **** Такого не слышится. Катя это понимает, когда просыпается. Вдруг, резко, с полным пониманием, что не дома. Не в своей комнате. Шелковая простынь ласкает кожу, но голова ватная от почти графина водки. Наученная не пить слишком много Катя срывается в бегство. Но попытка встать срывается, так и не начавшись. Для начала, она вспоминает весь вечер, и, почему-то, все разы, когда пила. Её слегка тошнит, мысли, о том, как она перечеркнула и план, и все мысли о справедливости одним вечером отвлекают, но желание пойти в душ и протрезветь окончательно перевешивают. Сначала она пытается подняться, и тошнота резко подступает к горлу. Она открывает глаза, пытаясь сфокусировать взгляд сквозь полумрак. Жданов сидит в углу, прикрыв глаза. Очки заброшены на столик. Она в его квартире. Мысль режет по вискам. Катя бесшумно приземляет ноги на пол и потирает лицо, спасибо, что на ней ни грамма макияжа, иначе лицо превратилось бы в сплошную кашу из косметики. Очень хочется пить, но сил, как и желания, попросить у него, нет. - Где у тебя душ? Андрей дергается от её голоса. - Давай, я провожу. - он поднимается, натягивает очки и почти подходит к ней, но… - Нет, я сама. - Голова словно свинцовая, но гордость придает сил оттолкнуть, - Просто, где? Мне нужно протрезветь и привести себя в порядок, прежде чем попадаться на глаза отцу. Он кивает и прячет руки в карманы. - Дверь слева. Катя закрывается в ванной и выдыхает. Что ж, драматизировать и посыпать голову перлом за то, что поступила как последняя идиотка, уже не хотелось. Она сделает это как-нибудь потом, когда похмелье отпустит. И его квартира, запах, красивые руки и ласкающий взгляд тоже. Отпустит. Холодная вода остужает горящее от выпитого лицо, она приглаживает волосы мокрыми руками и тошнота слегка отступает. Это больно. Особенно, когда он десятью минутами позже стоит рядом и застегивает пуговицы ее пиджака. Приглаживает кружево блузы и вздыхает. - Скажи, как мне все исправить. Катю прорывает на хохот на добрых пять минут без остановки. Что он там исправлять собирался, уточнять не стала. Просто смешно, ведь чтоб исправить, должно было быть хоть что-то. - Отпусти меня. Она просит устало, сбрасывая, наконец-то, груз ответственности с плеч. Только его руки на этих самых плечах сжимаются так крепко, что избавиться от них так же одним махом не выходит. - Хочешь, я утром заберу свои вещи у Киры и поставлю точку? Или подадим заявление в ЗАГС? А хочешь, перепиши компанию на Зорькина, Кать? Она поднимает глаза на него, и в нем столько отчаяния плескается, паники и почти ужаса. Нет, Пушкарева, прекращай. Себя, в кой-то веки, пожалей. - Я хочу, чтобы ты меня отпустил. Его руки разжимаются на её плечах. - Не хочу. - он поджимает губы, - Это эгоистично, но такого уж ты полюбила. Прости, но я не хочу отпускать тебя. - Почему? - Потому что мне с тобой хорошо. А без тебя плохо. - он подходит ближе и обнимает осторожно, и Катя отчего-то не сопротивляется, - Я не знаю, насколько это любовь, прости. Я до недавнего времени в принципе не знал, что это такое. Просто я больше никого рядом не хочу. И видеть кого-то с тобой тоже. Это любовь? - Я уже и не знаю, - она трется носом о его рубашку и всхлипывает. - Значит, выясним это вместе? Капли таящего снега барабанят по подоконнику, усыпляя, а объятия Жданова баюкающие, уютные. От которых хочется верить. И Катя, конечно, не верит сразу, но прямо сейчас что-то заставляет её застыть. Впервые в жизни, не усложнять.