Убить Приора

      Ибо никто из нас не живёт для себя и никто не умирает для себя.

(Послание к Римлянам 14:7)

      Общественность оказывается настолько взбудораженной утёкшими с празднования слухами, что Лу приходится закрыть профиль в соцсетях — сыплющиеся в личку сообщения сомнительного характера быстро надоедают, хотя с первыми тремя хмырями Лу ведёт забавную переписку, сводящуюся к посылу на хер. Некоторые особенно грубые высказывания она скринит и скидывает Иво — просто чтобы наблюдать за его хмурой, суровой злостью на лице. Она специально не замазывает ники — пусть страна знает своих героев. Волосатый член, отправленный в десяти разных ракурсах, Лу описывает Иво лишь на словах, не желая портить ему психику. За такое не казнят, само собой, но Лу в глубине души надеется, что Иво возьмёт всех этих хмырей на карандашик и потом даст смачной пизды.       Жёлтые газетки Кей и правда читает вслух — Лу после смены заваливается к нему домой выпить чаю и попиздеть о всяком разном без чутких ушей Гектора.       — Псионичка из «Термитника», посвящённая Лу Рид: новая программа лояльности от Церкви или неожиданный любовный интерес Приора Инквизиции?       — Закройся, Единого ради, — Лу кисло отмахивается, перекатываясь на кровати Кея, как недожаренная сосиска в тесте. — Какие же они все мрази.       — А чего ты ожидала? Это ещё сносный заголовок, я сегодня утром читал и похуже.       — Что там, гадают, сколько раз я уже успела упасть Приору на член?       — В точку.       Лу морщится, затягиваясь электронкой.       — Мерзотные твари.       — Самое обидное, что на член ты ему так и не падала?       — Именно!       Кей хохочет, поднося Лу чашку с чаем и пирожные, красиво выложенные на тарелке. Крошки она предусмотрительно ловит рукой, чтобы не устраивать Кею курятник в кровати.       — Я предупреждал тебя об осторожности.       — Слушай, ну вряд ли что Иво, что эти ублюдочные сплетники оценили, если б я ему отказала при всех.       — А ты хотела? — Кей по-лисьи улыбается. Проницательный хрен.       — Ага, невообразимо, ты что, не видел?       Кей долго шарится в ноуте и в итоге включает какой-то мафиозный боевик: на экране мелькают пистолеты, кровища, пошлые ухмылки, куча голых женщин и деньги, так много денег, что впору их ловить и в кармашек себе прятать в качестве заначки туалетной бумаги. Кей спокойно предлагает Лу остаться у него, выдаёт чистую футболку с шортами — Лу затягивает завязки на бёдрах и показывается Кею, едва сдерживая смех: его огромные шорты на ней сидят, как неуклюже сшитая юбка. Спать рядом с Кеем тепло и уютно — он не храпит, не пинается, одеяло не отбирает, вообще выдав Лу второе, и лицо у него такое милое, абсолютно безмятежное: Лу, уснув позже, успевает разглядеть расслабленные черты и цомнуть Кея в щёку.       Она подвозит Кея до Инквизиции, а сама едет шопиться — весна резко вдарила слишком жаркой погодой, и у Лу не осталось достойных летних вещей без дырок и затёртостей. Магазины она не любит: ходить по бутикам Центра, постоянно отбиваясь от назойливых консультантов, утомляет, поэтому Лу натягивает на лицо самое убийственное выражение и опасно щурится, стоит очередной мадемуазель шагнуть в её сторону. Все покупки Лу пристёгивает к мотику и закидывает домой не разбирая — лень, да и планы другие.       Йонас выходит покурить, устало жмурясь от слишком яркого солнца — он животное ночное и старается лишний раз днём на улицу не вылезать. Лу не комментирует новостные заголовки: ну потанцевала и потанцевала, с кем не бывает? Йонас рассказывает ей познавательную историю о том, что в последние пять лет рядом с Иво никого особо не замечали: все вероятные интрижки подкреплялись исключительно гуляющими слухами, а тут нате — куча свидетелей, даже фотка исподтишка и ноль смягчающих факторов.       — Мы его так-то пристрелить должны, ты не забыла? — Тихо шипит Йонас, якобы склоняясь к мусорке выкинуть бычок. Лу саркастично ухмыляется.       — Забудешь о таком.       — Я к тому, чтоб ты сильно не привязывалась. Думай, что он хомячок.       — Получается, у меня ещё годик?       — Дура.       Лу тычет Йонасу пальцами в рёбра — больно, так, что Йонас дёргается и отбивается от её руки. Лу знает, что он волнуется, но как же погано порой у него выходит выражать эту дурацкую заботу — лучше б молчал. Йонас говорит, что они с Томой договорились съездить на рыбалку, откиснуть после тяжёлых рабочих смен, и предлагает Лу присоединиться. Она пожимает плечами, соглашаясь на авантюру — то, как Тома ловит рыбу, надо видеть воочию.       Лу закидывает Йонаса домой, помаявшись часок в кафешке рядом с больницей, и бросает байк на парковке, добираясь до Томы на единственной маршрутке. Они выезжают за город, пересекают небольшой лесок с невероятно красивой поляной, устланной синими цветами, и рассаживаются на берегу озера, закидывая удочки. Лу начинают жрать комары, и она носится как угорелая, сбивая им весь клёв хохотом и визгами. Йонас ловит Лу у корзины с провиантом, отнимая надкушенное яблоко — Лу иронично поднимает бровь и возвращает себе яблоко одним взглядом, наблюдая, как Йонас тщетно пытается забрать добычу у телекинетической силы.       — Хрен тебе, а не яблоко, понял?       — Ни хера ты сильная стала. Раньше так не могла.       — Ну так третья ступень, дорогой мой. Я тебе удочку в жопу засунуть могу не пошевелив пальцами.       — Давайте обойдёмся без анальной кары, а? — Тома скрипит складным стульчиком, оборачиваясь к ним, и тут же радостно дёргается, замечая клёв. — Ну-ка заткнулись!       Рыбёха на крючке болтается не то чтобы прям большая, но Тома всё равно радуется как ребёнок, и Лу не решается комментировать габариты улова. Йонас вручает ей банку лососёвой икры и кусок хлеба, молча прося сделать бутерброд и ему: Лу соглашается, густо мажет хлеб паштетом из икры и широко, смачно лижет поверх, довольно вручая бутерброд Йонасу.       — Думаешь, меня твоя слюна испугает? — Он безразлично хмыкает, откусывая чуть ли не половину. — Сколько мы раз по пьяни сосались?       — То по пьяни.       — Ну да, трезвый я ж сразу брезгливым становлюсь.       Лу закатывает глаза, запихивая в рот свой бутерброд и запивая вишнёвым соком — сочетание, конечно, ебейшее. Тома счастливо считает улов, не обращая на них никакого внимания, сообщает, что наловился и в принципе готов домой и на боковую. Лу собирает разбросанную еду в корзинку, игриво пинает Йонаса под жопу и бежит так быстро, что в лёгких начинает жечь. Йонас, сука такая, ни на шаг не отстаёт, хватает её за локоть и валит в высокую траву, заламывая руки за спиной. Лу зло брыкается, сопит, проклиная Йонаса сразу на трёх языках — Тома проходит мимо, так безмятежно наслаждаясь закатывающимся за горизонт солнцем, что Лу завидно становится.       — Слезь с меня, кабан!       — А ты хули пинаешься?       — Чтоб не борзел.       — Ах это я ещё борзею? Ну ты и сука, Лу.       Йонас держит её до тех пор, пока от травинки, щекочущей нос, Лу громко не чихает, сдаваясь. Победно улыбнувшись, Йонас подаёт ей руку, и она смачно бьёт об его ладонь своей, смотря, как бледная кожа краснеет. Йонас замахивается для ответного удара, но лицо его закрывает крупная тень — Тома, успевший отойти на приличное расстояние, останавливается, устало вздыхая.       — Хватит пиздиться, пойдёмте.       Лу поднимается, отряхиваясь от прилипших травинок, и ухитряется дёрнуть отвлёкшегося Йонаса за ухо, вновь убегая. Йонас от души матерится и бежит следом, рысью обскакивая Тому. До деревенской остановки они добираются запыхавшимися и потными — Лу упирается ладонями в колени и глубоко вдыхает, слёзно прося у Томы бутылку воды. Йонас её, естественно, перехватывает и присасывается к горлышку, в два глотка выдувая половину. Лу легонько бьёт его по груди, пока бутылка не оказывается у неё. Маршрутка подскакивает на ухабах, но Лу всё равно прилипает щекой к плечу Йонаса, даже умудряясь задремать, пока они дружно не вываливаются на улицу и прощаются. Лу забирает у Йонаса байк с парковки, кривит губы в ответ на его кислые комментарии, крепко обнимает — Йонас выдыхает ей на ухо, обвивая спину руками. Какой бы язвой он ни был, Лу его любит до ужаса.       Она поднимается в квартиру, почти сразу замечая — что-то не так. Дверь приоткрыта, замок раскурочен, выломан с мясом; Лу осторожно пинает его мыском ботинка, тревожно поджимая губы. Внутри темно. Лу толкает дверь, заходя в квартиру и щёлкая выключателем — хаос из разбросанных вещей, разбитой посуды и порванного матраса заставляет мурашки побежать по загривку. Лу прислушивается — тихо.       — Эй, козлы, вы хули тут забыли?!       Тишина искривляет рот в ответ, пугая Лу похлеще бардака.       В ванной тоже пусто: баночки с шампунями и кремами свалены на пол, шкафчик над раковиной вычищен так, что Лу замечает слой пыли на задней стенке. Ей страшно — ощутимо страшно, почти физически. Кто-то был здесь, и, судя по достаточно чётким следам на полу, совсем недавно. Лу думает, что случилось бы, останься она сегодня дома — прирезали бы? Вполне вероятно, учитывая, где она живёт. Лу дрожащими руками достаёт телефон и набирает Иво, надеясь, что в первом часу ночи он ещё не успел лечь спать.       — Лу?       Она шуршит ему в динамик судорожным выдохом, пытаясь пересилить подкатывающую к горлу панику.       — Лу, что случилось? Ты в порядке?       — Нет, — наконец, выдавливает Лу; перехватывает телефон покрепче, перемещаясь обратно в зал-спальню и поднимая с пола разбитую рамку со старой фотографией семьи. — Кто-то был в моей квартире. Всё перевёрнуто.       — Не заходи туда.       — Я уже.       Иво раздражённо выдыхает.       — Ничего не трогай, смажешь отпечатки. Ты уверена, что…       — Они ушли. Я одна.       — Хорошо. Что искали?       — Не знаю, — Лу слышит быстрое клацанье — Иво, вероятно, вызывает наряд из Корпуса. — У меня нечего красть.       — Ничего не взяли? Посмотри внимательно.       — Иво…       — Тшш, не впадай в панику. Тебя никто не тронет — я не позволю, Лу, слышишь? Вдохни поглубже. Посмотри ещё раз, всё ли на месте.       Лу давит на переносицу, сдерживая слёзы, бережно возвращает фотографию на тумбочку, разглаживая смятый уголок. Заначка, приклеенная к поддонам кровати, на месте. Серебряные серёжки, подаренные папой, тоже. Лу хмурится — не воры, искали что-то конкретное и, очевидно, не нашли: у неё не так много вещей, чтобы за несколько лет жизни в этой квартире не запомнить их все наизусть.       — Деньги на месте.       — Ясно. Я пришлю за тобой машину.       — Не надо, я сама приеду.       — Лу…       — Всё нормально, скоро буду. — Лу, аккуратно переступая через следы чужих ботинок, останавливается возле двери, как-то пусто смотря на дырку вместо замка. — Что делать с… дверью?       — Замок срезали?       — Да.       — Оставь так. Прикрой, если хочешь, только ладонь в кофту замотай. — Иво куда-то идёт — Лу слышит глухой стук каблуков его ботинок по плитке — и, прикрыв динамик ладонью, что-то кому-то резко командует. — Проверь, нет ли слежки. Будь осторожна, я прошу тебя.       — Угум.       — Не бойся, хорошо? И держи меня в курсе, если что-то изменится. Я жду тебя.       Лу сбрасывает звонок, коротко попрощавшись. Подумав, шагает к холодильнику, доставая небрежно всунутый пакет с продуктами, подхватывает обновки, так и оставшиеся стоять у входа, и выскакивает из некогда безопасного дома, теперь дышащего ей в лицо чужеродным холодом.       Иво встречает Лу у ресепшена, о чём-то сухо переговариваясь с дежурным охранником, забирает пакеты и заходит в лифт первым. Лу обессиленно приваливается к нему, стоит дверям захлопнуться, прячет лицо на груди, судорожно выдыхая, и Иво мягко целует её в лоб, приобнимая свободной рукой. Его тепло, знакомый запах, понравившийся Лу ещё с первой близкой встречи, успокаивают. Они стоят так, вплавившись друг в друга, соединяя общее отчаяние, рассказывая о волнении одними шумными вздохами и шуршащими касаниями, до самых апартаментов Иво.       Пакеты он оставляет возле дивана и, задумавшись о чём-то, возвращается к двери.       — Лу, подойди, пожалуйста.       Она выглядывает в коридор, непонимающе хмурясь. Иво тыкает в сенсорный экран датчика отпечатков пальцев, служащего замком к его дому, залезает в настройки и отходит в строну, уступая место Лу. Ободок человеческой ладони горит синим. Лу прикладывает руку, смотря на Иво — он кивает, прося подержать её так до звукового сигнала.       — Теперь ты сможешь приходить в любое время без стука. — Иво заканчивает настройку нового отпечатка, подтверждая действие собственной ладонью, и мягко улыбается Лу. — Только, пожалуйста, в следующий раз, как появишься в пять утра, не буди меня до восьми.       — Прости, — Лу пристыжено утыкается в пол.       — Не за что. Я сам виноват, что засиживаюсь допоздна. Идём.       Лу суёт голову в пакет с продуктами и достаёт пластиковую коробушку с пончиками. Иво намёк понимает, ставя чайник, и исчезает в ванной комнате. Лу идёт за ним хвостиком, наблюдает, как он вешает ей новое полотенце, складывает на полку над раковиной запакованную зубную щётку и бритву.       — Если понадобится, можешь пользоваться всем, что стоит в том стеклянном шкафу.       Лу окидывает взглядом кучу баночек с шампунями, бальзамами кремами и солями для ванной, тихо присвистывает.       — Прям всем?       Иво улыбчиво кивает.       — Прям всем.       — Что-то мне подсказывает, что один этот шампунь стоит дороже, чем вся одежда на мне сейчас.       — Что ж, в таком случае мне стоит выписать тебе премию на шоппинг.       — Нет! Я не в смысле, что…       — Лу. — Иво оказывается рядом, осторожно заглядывает ей в глаза, привычным жестом приподнимая голову за подбородок. Лу забывает, о чём вообще думала. — Для меня любые расценки в магазинах не представляют угрозы бюджету, полагаю, ты это уже поняла. Я не пытаюсь хвалиться, говорю, как факт, поэтому не бойся брать то, что тебе дают. Мне будет легче, если подобных разговоров между нами больше не будет — я могу просить тебя об этом?       Лу, растеряно сглотнув, кивает.       — Спасибо. Чаю?       Она плюхается на диван, вгрызаясь в пончик — Иво забирает себе второй, устало вздыхая и разгоняя рябь по тёмной поверхности воды в кружке. Лу считает, сколько раз за свою карьеру успела разбудить или вовсе оставить без сна окружающих её людей — и совестливо поджимает губы. Она привыкла решать свои проблемы сама, но в случае, когда не хватает информации или власти, действовать в одиночку не представляется возможным. Впрочем, чувствовать себя виноватой и слабой ей это не мешает. Лу знает, что в жизни не раз будет момент, когда рядом не окажется никого, кто смог бы протянуть руку помощи, и надеяться можно только на себя — учиться жить с мыслью, что рассчитывать нужно только на свои силы, быть готовой вынести любое дерьмо без сильного плеча под рукой. Существование в этом мире, будучи псиоником, к такому готовит чуть ли не с детства — и Лу умеет быть одна; лучше, чем что-либо другое. Одиночество имеет свои недостатки, но Лу слишком привыкла к нему, чтобы изменять своим принципам и привычкам теперь. И всё же…       Всё же нет ничего плохого в том, чтобы на один краткий миг позволить себе побыть с кем-то. Лу подсаживается к Иво поближе и кладёт ему голову на колени, отворачиваясь к кофейному столику. Жмурится, пытаясь переварить навалившиеся события. Ладонь Иво мягко ложится ей на голову, перебирает пряди; чуткие пальцы невесомо гладят скулу и заживший подбородок. Лу успокаивается под этими касаниями, позволяет уютной тишине обнять её, убаюкать подобно материнским рукам. С Иво спокойно — и надёжно. Лу никогда ни с кем себя так раньше не чувствовала.       Иво в очередной раз зевает, даже не открывая рта, и Лу смешливо хмыкает.       — Пора спать, а?       — Пора.       Лу садится, поправляя зацепившиеся друг за друга дреды, и проводит рукой по коже дивана, морщась.       — Диван у тебя, конечно, премерзкий.       — Ты на кровати. Двуспальная, уместишься даже поперёк.       Лу хмурится.       — А ты?       — На премерзком диване.       — Ну нет, не буду я тебя с твоей же кровати прогонять.       — А я не положу тебя на диване.       — Что ж, — Лу поднимается, встаёт перед Иво и сверкает хитрым прищуром, цепанув его за подбородок пальцами. — Получается, спим вместе? Всё как завещали в газетёнках.       — Ты их читаешь? — Иво морщится, но взгляд не отводит — обнимает ладонь Лу своей, перемещает на щёку.       — Иногда, смеха ради. Прибавляю себе минуты жизни.       — Гм. Понижать уровень кортизола в крови с твоей работой полезно, согласен.       — Кого?       Иво веселит грубоватое непонимание в её тоне.       — Гормон стресса. Пойдёшь в душ?       Лу смывает с себя пыль после рыбалки, усаживаясь на дно джакузи и поливая тело кипятком. Кто-то нагло, бесчестно ворвался в её островок безопасности и спокойствия — хрен его знает, сможет ли Лу теперь спать спокойно, помня, что в её квартире ходил какой-то хер и раскидывал вещи в порыве злости. Она без понятия, что им — а Лу уверена, что это не обычный вор и нацелился на неё не какой-то завистливый зевака — было нужно, но ушли они с пустыми руками. А это значит, что могут вернуться — у Лу липкие мурашки по загривку бегут, когда она представляет, как будет отбиваться от вооружённых долбоёбов в одних трусах и майке. Сковородкой, что ли? Пристрелят, зарежут — и спокойненько продолжат поиски.       Иво оставил на ванной тумбе одежду. Лу велика его футболка, зато прикрывает задницу, а это уже успех. Не то чтобы её волновала нагота перед кем бы то ни было, но Лу ещё иногда вспоминает про рабочую субординацию — и про слова Йонаса. Знает она, что нельзя привязываться, но что ей, на хрен, делать, если она уже? Лу продумывает варианты тактического отступления, — можно, например, уволиться за месяц до убийственного покушения, пропасть с радаров и выскрести из сердца эту симпатию, как бы больно ни было — пока не понимает, что бежит. Лу всегда бежит, когда сексуальные отношения заходят слишком далеко или кто-то горячий пытается влезть под кожу. Иво не лезет — она сама его впускает, колет внутривенно, искренне наслаждаясь приходом. Отказаться будет трудно и больно, — пиздецки больно, учитывая, что от одной этой мысли у Лу сдавливает грудь — но не невозможно. Вся её жизнь теперь пахнет Иво Мартеном — и выскоблить этот свежевато-древесный запах из крови займёт время. Лу привыкла быть одна, ей комфортно одиночество. Разница лишь в том, что теперь ей внезапно комфортно с Иво — так же, как и одной. Лу знает, что это значит. Знает и бежит.       Ей так ужасно страшно привязаться к кому-то и стать уязвимой, что руки встряхивает подкатывающей паникой.       Иво читает бумажную книжку, вытянувшись на своей половине кровати. Лу замечает на нём дорогую пижаму — конечно же, чёрную — и мысленно усмехается. Иво ловит её голые ноги взглядом поверх книжки, чуть ли не облизывая аккуратные чашечки коленей и стройные, крепкие бёдра — Лу смыкает челюсти, искренне надеясь, что стеснение не выльется румянцем на щёки. Она ныряет под одеяло. Иво выключает прикроватную лампу. Лу лежит в темноте добрый десяток минут, особенно ярко чувствуя, как она развращает, путает мысли, поднимает из нутра лихую дерзость и потаённые желания. Что ей терять? С должности Иво её не попрёт, из кровати тем более. Лу колбаской перекатывается к Иво, нависает над ним, закидывая мешающиеся пряди за спину, и целует, жмурясь так, чтобы все сомнения отошли на второй план. Горячая ладонь прилипает к её голому бедру — в шуршащей тишине звякает браслет. Лу просовывает руку между изголовьем кровати и затылком Иво, вплетает пальцы в чёрные волосы и ощутимо оттягивает. Иво послушно размыкает губы, грея её щёки тёплым выдохом. Лу лезет ему языком в рот без зазрения совести: если дают — она берёт, уговор же был таким, верно? А брать Лу любит, особенно если это что-то, к чему так отчаянно тянется всё её нутро. Горячий, мокрый от слюны язык проходится по её собственному, лижет сердцевину с вкусовыми сосочками, страстно оглаживает упругие бока. Иво вдруг несдержанно мычит, стискивая бедро Лу пальцами — её едва не подбрасывает от жара, резко вливающегося в тело, заставляющего конечности неметь, а мозг разжижаться в бессмысленную кашу. Жарко так, будто Лу стоит в плюс тридцать под палящим солнцем и пытается посмотреть на него без очков. Она стонет Иво в рот, нагло кусает за нижнюю губу, не помня, когда успела придушить его свободной рукой, и отстраняется, обессиленно утыкаясь ему в плечо, не выдерживая печки под одеялом, свисающим с поясницы.       — Ты меня сейчас сожжёшь.       Иво тушуется, быстро приходя в себя от помутнения близостью, и так виновато отводит глаза, что Лу становится стыдно за то, что она сказала это вслух.       — Прости, пожалуйста.       Лу трётся носом о его ключицу, собирает в ослабленном жаром теле силы на то, чтобы подняться, вновь нависнуть и взять Иво за подбородок, крепко сжав пальцы на углах челюсти.       — Тебе нужно научиться это контролировать.       Иво отчаянно вскидывается, напоминая Лу подстреленного, загнанного зверя. В чёрных глазах за секунду проносятся холод, отторжение, непримиримое принятие и покорное согласие. Она видит, что Иво всё ещё не хочет говорить об этом странном тепле, но отрицать очевидное, только что подтверждённое им самим же бессмысленно и глупо.       — Я умею. Просто это трудно… рядом с тобой. Трудно.       Лу придвигается к лицу Иво вплотную, намеренно медленно ведёт высунутым кончиком языка по его губам — в напряжённые пальцы, держащие подбородок неподвижным, рваными толчками бьёт всё тем же теплом. Лу усмехается.       — Ты же не хочешь сжечь меня заживо, верно?       — Конечно, нет. — Иво морщится — недовольный собой, своей неспособностью контролировать то, что, казалось бы, контролировать легче всего.       — Тогда сдерживайся, Иво. Старайся. — Лу заглядывает ему в глаза, тёмные от желания, хищно улыбаясь. — И, возможно, я поцелую тебя за твои успехи.       Иво сглатывает. Его цепкий взгляд на мгновение фиксируется на Лу, её губах и этой дерзкой улыбке — Лу замечает повторно дёрнувшийся кадык, думая, что где-то там, под одеялом дёрнулось ещё кое-что. Иво любит власть — свою и, как оказалось, на себе, а Лу башку срывает от его покорности перед ней, безымянной девчонкой из дрянного пригорода.       — Пойду умоюсь.       Лу довольно усмехается, отнимая руку от его лица и сползая на свою половину кровати.       — С тобой не ходить?       — Не подначивай, если не хочешь, чтобы я сжёг тебя, бесстыдница.       Лу хохочет, смакуя распалённость Иво на языке, провожая жадным взглядом его широкую спину. Она бы, конечно, сходила — так, чисто понаблюдать, как он там усиленно умывается, но хлынувшее в тело тепло приятно разнеживает в огромной кровати, пахнущей Иво, и Лу отключается до того, как он возвращается, грустно окинув её взглядом и нежно, невероятно бережно поцеловав на ночь.       Никаких отпечатков в квартире Лу не находят. Анализ земли из следов показывает, что вор просто потоптался новыми ботинками в клумбе неподалёку от высоток, а затем выкинул их, когда скрылся из квартиры. Камер в Термитнике мало, на некоторых картинка и вовсе похожа на пиксельные игры доштормовых времён, и отследить передвижения вора становится невозможным. Иво злится — Лу видит глубокие тени, залёгшие у него под скулами после отчёта Жонсьера, но не знает, чем помочь. Зацепок у них нет — вор в пакете на башке, что ли, приходил? Ни волоска, ни частички кожи. Кей сокрушённо качает головой, слушая утром эту историю от Лу, справляется о её эмоциональном состоянии — Лу просто протягивает ему руку и позволяет прочитать себя. Ей спокойно, хоть и на периферии маячит тревожность. Кей не спрашивает, почему она оказалась утром в приёмной Приора раньше него — причина чётко ощущается фонящими от неё эмоциями, когда Лу ловит взглядом внимание Иво. Он колет себе ампулу, не шифруясь от Лу. Это не совсем тот способ самоконтроля, который она имела в виду, но лезть было бы бестактно — сейчас явно не до того, чтобы заниматься тренировками.       Лу едет домой, опасливо замирая перед дверью в квартиру. Новый блестящий замок красуется на месте дырки и щепок. Внутри так чисто, что аж скрипит под подошвами. Иво вызывал ей в квартиру клининг? Как заботливо. Лу нарезает себе простенький салат, когда телефон вдруг вибрирует, едва не слетая со стола.       — Привет, ма.       — Привет, милая. Как ты?       Лу прижимает телефон плечом к уху и разрезает помидорку на две равные дольки.       — Нормально. Ты?       — До меня тут дошли слухи…       — Ма-ам.       — Ну-ну, подожди, не сбрасывай. Ты ведь о нём говорила, да?       — Ни о ком я не говорила.       Мама мягко, ласково смеётся в динамик, заставляя Лу принять поражение и раздражённо выдохнуть.       — Не буду тебя мучить, — она стукает чем-то; Лу по шкварчащим звукам догадывается, что тоже готовит. — Помнишь, что я тебе сказала?       — Помню.       — Хорошо. Просто хочу, чтобы ты была счастлива, Лу. Он — идеальный вариант.       — Да мам!       Очередной мягкий перезвон смеха греет сердце.       — Ладно-ладно, молчу. Приезжай сегодня на ужин?       — Работы много. — Лу не знает, зачем врёт: у неё сегодня выходной и полное отсутствие планов.       — Я приготовлю рулет из безе.       Лу плотоядно облизывается.       — Ко скольки быть?       — К семи. Тайлер уезжает в командировку на неделю, так что потом можешь ещё приезжать, когда захочешь.       — Вот это лафа. Привезти чё-нить?       Мама отказывается, как обычно, но Лу всё равно забегает в продуктовый по пути и накупает всякой всячины, чтобы порадовать её. Мама светится, как начищенный до блеска пятак. Лу ясно даёт понять, что обсуждать сплетни из жёлтой прессы не собирается, но маме каким-то невероятным образом удаётся разговорить её, и Лу нехотя рассказывает крохотные детали: как Иво пахнет, как смотрит, что говорит и делает для неё одной. Мама внимательно слушает, улыбаясь горящим глазам Лу — её рассказ приятно отзывается похожими чувствами, когда они только начинали с Альфредом. Лу перебирается поближе к маме, садится у неё в ногах, складывая голову на колени, и вздыхает — отчаянно, потерянно. Признаётся, что боится. Что ей хорошо одной и вся эта привязанность пугает до усрачки.       — Если он твоя судьба, Лу, всё сложится, как бы далеко ты ни убежала. Жизнь будет сводить вас раз за разом, пока вы, наконец, не поймёте, что должны быть вместе.       Лу морщится, перекладывая голову на другую мамину коленку.       — Ты сопливых романов перечитала. Сексом займёмся, и я успокоюсь.       — Попробуй. Не хочу сказать, что я в тебя не верю, но буду довольна, когда ты вернёшься в его кровать. И будешь возвращаться раз за разом, пока не примешь свои чувства.       — Ну всё, мадемуазель психолог, с меня пять тыщ, давайте закругляться.       Мама ласково гладит Лу по голове и тихо рассказывает, как папа ухаживал за ней: зашивался на шахтах, лишь бы подзаработать побольше и принести ей букет настоящих цветов, залезал по дереву к окну на втором этаже её родительского дома и болтал о всяком романтичном, пока ноги не переставали его держать, водил в старенький кинотеатр, покупая огромное ведро малинового попкорна — любимый вкус мамы, каждую свободную минуту писал и приезжал, когда была маломальская возможность. Лу чувствует, как под сердцем сворачивается тепло — жить в семье, где родители искренне влюблены друг в друга, было подарком судьбы. Мама утирает капнувшую на щёку слезу — Лу тянется, чтобы нежно поцеловать её в лоб и прижаться к груди с крепкими, долгими объятиями. Она бы так хотела, чтобы папа был сейчас жив, рядом — чтобы мама никогда не плакала, не угасала на глазах, чтобы они состарились вместе и умерли в один день, как в тех самых сопливых книжках. Мама это заслужила, как никто другой. Лу ненавидит грёбаные шахты — случайность, просчёт начальства, погубивший папу. Она скучает, так сильно скучает, хотя большую часть времени просто старается не вспоминать, лишь бы больно не было. Мама тоже скучает — они обе лишись в тот день родного человека, и время не лечит такую боль, только притупляет, позволяя влачить посеревшее существование дальше в надежде на то, что онемевшее от горя сердце когда-нибудь сможет полюбить вновь.       Лу остаётся у мамы на ночь и меняется с Кеем сменами, обещая, что следующие две отработает как положено. Они завтракают, щурясь от солнечного света, заглядывающего в грязные окна, и Лу тоскливо смотрит на пустой стул, украдкой вспоминая фигуру папы на нём. С ним в этом доме было теплее, ярче и веселее — дом жил вместе с ними, с их уютом и любовью друг к другу.       Мама зовёт Лу на задний двор, и они корячатся несколько часов кряду, сажая луковицы тюльпанов и разговаривая обо всём на свете. Лу вновь чувствует себя маленькой девчонкой, по старой привычке оборачивается на дверь из кухни, откуда всегда выходил папа, чтобы помочь им. Мама замечает её движение и сникает, стараясь не показывать тоску. Лу вздыхает, жмурясь от жжения под веками — именно поэтому она редко навещает маму. Слишком сложно нести эту боль, когда буквально всё напоминает Лу о том, чего у неё больше никогда не будет.       Она возвращается в Термитник поздно вечером, устало сваливаясь на кровать. Делать ничего не хочется — даже умываться. Лу цокает себе под нос и силком тащит в ванную, смывая повседневный макияж и лениво водя щёткой по зубам. Оглядывается — пустая квартира молчит, но привычное жужжание кухонного блока и редкие маты за стеной больше не приносят спокойствия. Лу обходит квартиру по кругу, касаясь пальцами стен и полок, садится на угол кровати и прижимает ладонь к сердцу, не понимая, почему вдруг тревожность решила выстрелить дикой аритмией именно сейчас. Дышать трудно. Лу вытягивает руки, смотря на подрагивающие пальцы, мотает головой — надо будет проверить сердце: возможно, курить ей стоит поменьше.       Сердцебиение не утихает целый час. Лу отчаянно вскакивает с кровати, злясь на собственное тело, проносится вихрем по квартире и суёт уставшее лицо под проточную воду. Немного помогает. Тревожность в подсознании надрывно визжит, но Лу не может понять, почему. К мозгоправам идти не хочет — таблетками она себя ещё не пичкала, ага. Двадцать лет как-то справлялась — справится и сейчас.       Когда Лу в очередной раз падает на подушку и зажмуривается, надеясь уснуть, телефон единожды пиликает. Она смотрит на сообщение от неизвестного отправителя, чувствуя, как тревога подскакивает колючим комом к горлу. В открытом чате прогружается тридцатисекундное видео. Кто-то опять решил скинуть ей дрочево своего невообразимо прекрасного члена? Лу смотрит в настройки чата — зашифрован. Что ж, полезная мера для разнузданных инквизиторов и церковников. Лу бездумно тыкает в прямоугольник видео и замирает от ужаса.       — Мадемуазель Лу Рид, хорошего вечера! Мы с Вами не знакомы, но это и необязательно. Смотрите, кто у меня тут есть.       Камера отъезжает от лица в чёрной, плотной маске — картинка привязанной к стулу, избитой до крови и уродливых синяков мамы заставляет Лу резко выдохнуть и закрыть рот ладонью.       — Долго вокруг да около ходить не стану — Вы знаете, кого нужно убить, чтобы увидеть маму вновь, не правда ли? Уверен, Вам не доставит труда выполнить этот скромный уговор. — Мама что-то отчаянно мычит сквозь кляп из серой тряпки, и Лу чувствует, как её трясёт от сковывающей тело истерики. Второй мужчина в маске даёт маме пощёчину: её голова отлетает вбок от звонкого, тяжёлого удара и безвольно повисает, стукнувшись подбородком об грудь. — Двадцать четыре часа будет достаточно, хм? Полагаю, с лихвой. Если Вы попытаетесь сообщить в полицию или, ещё хуже, в Инквизицию, я узнаю об этом, не сомневайтесь, — и убью её. В Ваших же интересах разобраться со всем как можно скорее. До связи, мадемуазель.       Видео обрывается на картинке испуганных, блестящих загнанным отчаянием глаз мамы. Лу швыряет телефон на кровать, стекает на пол и зажимает голову между коленей, капая слезами на дешёвое покрытие. В порыве злости, пришедшей после первоначального ужаса, Лу смахивает помытую посуду со стола, пинает стул так, что он отлетает с глухим треском в стену. Грудь разламывает глубокими, тяжёлыми вздохами. Лу душат слёзы, мерзкое бессилие и сомнения — сам их факт. Для неё нет никого дороже матери, но убить Иво? Лу даже представить себе не может, как должна это сделать. Крупный осколок режет кожу ладони, шлёпнувшейся на столешницу, — Лу смотрит на руку так пусто и безразлично, что ей становится страшно от бездны в сердце. Боли нет — Лу небрежно выдёргивает осколок и вытирает кровь о домашнюю футболку. Сейчас без разницы. Телефон услужливо проигрывает короткое видео ещё пять раз. Лу пытается по кускам обстановки в углах картинки понять, где эти ублюдки держат маму. Знакомая бочка за окном — Лу в детстве любила залезать в такие, когда играла в прятки с папой.       Ветер резкими порывами врезается Лу в тело. Она гонит так быстро, насколько позволяют стрелки на спидометре и мотоцикл, периодически пытающийся вырваться из рук. Заброшенный продуктовый склад встречает её холодом и пустотой — Лу осторожно ступает на пыльный бетон и отпинывает кусок арматуры. Мамы нет, впрочем, как и её похитителей. Лу не могла ошибиться — она Ле Лож знает даже лучше, чем Термитник. Из пустых оконных рам дует ледяным ветром, луна горестно освещает комнаты, сложенные из блоков, так и оставшиеся недостроенными. Лу находит то самое окно и угол бочки, выглядывающий с улицы — а ещё отрубленную, посиневшую руку и кучу крови. Ужас шевелит волосы на затылке. Лу вскрикивает, падая на колени, затыкает себе рот руками и качается из стороны в сторону, не осознавая реальности. Телефон вновь пиликает.       — Кажется, Вы не совсем поняли условия нашей чудесной сделки, мадемуазель.       Лу вглядывается в экран с таким жадным отчаянием, будто может силой мысли вытащить оттуда маму и прирезать этих мудаков.       — Объясню ещё раз для тупых: любая попытка сообщить о нас, найти нас, выследить, прибегнуть к помощи посторонних будет караться. Мне кажется, Вашей любимой мамочке нужны были обе руки, а? Ваша глупость лишила её уже одной — будьте благоразумны и не отрубайте вторую. У Вас осталось двадцать два часа, мадемуазель. Лучше озаботьтесь способом устранения Иво Мартена, чем гоняйтесь за призраками. Ещё одна такая попытка — и я не окажусь столь милосердным.       На экране вновь возникает мама — культя замотана белой, окровавленной тряпкой, она явно без сознания. Видео обрывается. Лу забивается в угол, не заботясь о строительном мусоре и пыли под задницей, трясётся, как осиновый лист на ветру, немигающе пялясь в стену. Разум медленно, но верно отъезжает за грань. Она смотрит на свои руки — по локоть в крови. Звонит Кей: опять чувствует её раздрай на расстоянии, но Лу сбрасывает, отрешённо блокируя его контакт. Похоже, это та проблема, которую Лу нужно решить в одиночку — и пришла она так внезапно, резко, без спросу, что Лу теряется в эмоциональном онемении, позволяет тревожности измотать тело до критической точки и закрывает глаза, проваливаясь в беззвучную пустоту.       Солнце выжигает веки. Лу морщится. Смотрит на электронный циферблат в телефоне — времени едва хватит, чтобы заскочить домой переодеться и примчаться в Инквизицию. Лу разминает затёкшие, ноющие от неудобной позы мышцы, седлает мотоцикл и гонит в квартиру. Мутная вода стекает в водосток вместе со слезами. Лу больше не рыдает, даже не меняется в лице — стресс выливается прозрачными каплями из глаз сам собой, и Лу ничего не чувствует по этому поводу. Вообще ничего не чувствует.       Иво ласково приветствует её, зашедшую в кабинет без стука — лицо его мрачнеет с каждой секундой. Синяки под глазами, измотанный вид и наскоро забинтованная ладонь — Лу выглядит так, будто по ней катком проехались, но всё равно выдавливает улыбку в лучших традициях своего актёрского мастерства, отточенного месяцами игры на два фронта.       — Что случилось, Лу?       Иво подходит к ней, и Лу хочется отшатнуться, грубо оттолкнуть его и наорать, чтобы хоть как-то выпустить пар. Вместо этого лицо немеет — Лу позволяет теплу коснуться её ладони, заглядывает Иво в глаза и врёт, сглатывая нестерпимо кислую слюну во рту.       — Ничего такого. Всю ночь кошмары снились. — Иво вопросительно смотрит на ладонь, и Лу отмахивается. — Не хочу говорить об этом.       Иво кивает, не настаивая. Мягко тянет её на себя, вовлекая в тёплые, иррационально уютные объятия. Лу жмётся к его плечу щекой, отчаянно сжимает челюсти, прикусывая язык до крови — к горлу подкатывает противный ком, и если она сейчас заплачет, Иво не отстанет, пока не докопается до истины. Он аккуратно целует её в лоб и уходит заваривать чай. Лу падает на диван, больно стискивая пряди волос в кулаках — ей нельзя раскисать, нельзя палиться и рассказывать хоть что-то. Она с ума сойдёт, если эти ублюдки ещё кусок от мамы отрежут. Стены давят. Лу ощущает себя чужой здесь, омерзительной кляксой поверх уюта и чистоты, плевком в душу Иво. Ему всё-таки надо было казнить Лу ещё тогда, после первой дерзкой фразы в свой адрес — сберёг бы голову.       Лу сопровождает Иво в Корпус, ходит тенью за спиной, выдавливая из себя привычные шутки, лишь бы выглядеть так, будто ничего не произошло. Она может убить его в машине, пока они едут на встречу с капелланами: расквасить пассажирское сидение, задушить ремнём безопасности, воткнуть дворник в сердце, сыпанув осколками лобового стекла в лицо. Может сбросить на него тяжёлую люстру в зале Корпуса, долбануть по затылку принтером со стола Нарсиса Уэйна, метнуть ручки в глаза так, чтобы они проткнули мозг. Может связать из штор петлю и провести невидимую параллель со всеми казнями на совести Иво. Солнце за окном медленно закатывается за горизонт. Лу морщится, с каким-то тихим отчаянием отсчитывая оставшееся время. Иво говорит с ней об обещанном ужине — что будет свободен на днях, предлагает Лу самой выбрать любой ресторан в Центре, какой она только захочет, невзирая на цены, или остаться в его апартаментах — губку он и правда приготовил. Лу отрешённо кивает — никакого ужина у них не будет, и мысль эта так больно врезается в мозг, что Лу сгибается на диване в кабинете Иво, потирая виски. Телефон молчит. Лу знает, что её ждут. Иво периодически посматривает на неё, отрываясь от пролистывания различной документации на голографическом мониторе — и Лу отвечает на каждый его взгляд, безмятежно улыбаясь. С каждой такой улыбкой что-то внутри умирает. Он ей нравится — пиздецки нравится, и Лу ощущает невероятную обиду за то, что у неё отнимают счастье, заставляют загнанно метаться между двумя близкими людьми, делать выбор, который она никогда бы не сделала сама. Лу не хочет его убивать — она не способна это сделать. Его кровь на ладонях будет её концом. Лу не готова заканчивать свою историю, но за неё уже всё решили.       Часы на стене показывают десять ночи. У Лу осталось так мало времени и сил, что хочется просто лечь на пол и перестать существовать. Перманентная тревожность выматывает, Лу зевает, прикрывая рот подрагивающей ладонью. У неё нет запала бороться, искать лазейку в поставленных условиях — Лу просто хочет закончить уже всё это, какими бы ни были последствия.       — Хочешь кофе?       Иво смотрит на неё внимательно, так проницательно, будто может прочитать мысли. Лу было бы легче, если б Иво и правда умел.       — Не откажусь.       Лу плетётся на кухню, тыкает в сенсорные кнопки и залипает на подставке с ножами. Из всех возможных способов умерщвления Иво Мартена она выбирает самый болезненный от степени близости. Лу разливает кофе по чашкам, прячет нож под одеждой и заносит в кабинет небольшой поднос, сгружая его на столик. Иво перебирает кучу папок на полке, забирает половину в руки и раскладывает по столу. Поворачивается к Лу спиной. Идеальный момент. Она бесшумно подходит к Иво, удивляясь тому, что он даже не поворачивается — так увлечён или просто тотально доверяет? Лу бы себе в жизни не доверилась.       Она достаёт спрятанный нож, сжимает рукоять в потной ладони. Пустое лицо не выражает никаких эмоций, но Лу чувствует, как её стремительно накрывает. Наточенное лезвие блестит в свете жёлтой лампы — Лу заносит руку, рассчитывая силу удара, и бьёт Иво в спину: острый кончик ножа осторожно упирается в чёрную ткань кителя, даже не прорезая. Иво замирает, выпрямляясь, заметно напрягается, но почему-то не оборачивается. У Лу дрожат губы. Она морщится от собственной слабости, кривится и дёргает рукой снова. Нож гладит Иво по спине опасной тенью, не прикасаясь. Что она должна, блядь, с ним сделать — серьёзно убить? Лу скорее себя зарежет.       Иво смотрит на тень её руки, отпечатывающуюся на углу столешницы. Медленно, почти не двигая телом, оборачивается, — сначала головой, потом корпусом — нож упирается в грудь. Лу смотрит ему в глаза, и её ломает, дробит на куски, встряхивает бессилием и стучащей в висках истерикой. Язык мажет по сухим губам, слизывая солёную каплю.       — Я не могу убить тебя, — на выдохе, судорожно, тихо. Лу отчаянно мотает головой, смаргивая слёзы. — Просто не могу.       В чёрной бездне напротив Лу видит боль и волнение. Ни капли холода, той суровости, с которой Иво смотрит на преступников и провинившихся инквизиторов. Ей хочется, чтобы Иво схватил её за руку, хорошенько встряхнул и наорал, попутно ведя на казнь. Лу не заслужила теплоты в его глазах — она ненавидит себя за каждое сомнение, каждый придуманный способ его умерщвления. Ненавидит за слабость и абсолютное бессилие перед ним.       — Но ты можешь убить меня. — Лу оживляется от внезапной мысли, ударившей в голову, и перекручивает в ладони нож, подавая рукоять Иво. — Должен. Пожалуйста.       Уголок его рта перекашивается в отрицании. Лу подхватывает его ладонь, сжимает вокруг ножа и приставляет лезвием к своей груди, чуть ли не насаживаясь костьми. Там, следом за болью, будет блаженное небытие — и родители, если жизнь после смерти всё-таки существует.       — Иво…       — Нет.       — Ты…       — Нет, Лу. Я не трону тебя.       Лу толкает его в порыве всколыхнувшейся злости, отшатывается и оседает на пол, отчаянно сжимаясь до точки в пространстве. Под сердцем болит так сильно, что Лу задыхается, жмурясь от горячих слёз. Иво откладывает нож на стол и садится рядом, аккуратно обнимая её — стойко выдерживает все слабые удары в грудь и плечи, прижимаясь подбородком к макушке. Страх затапливает разум, Лу трясёт крупной, ощутимой дрожью. Иво терпеливо гладит её по спине, пытаясь хоть как-то уменьшить боль, проступающую на красивом, усталом лице. Онемевшее от ужаса сердце тает, тянется к Иво, как к спасательному кругу, диктует Лу новые правила, идущие вразрез с условиями похитителей. Она болезненно мычит, переставая брыкаться, вытирает потёкший нос и затравленно вскидывается — Иво больно от такой Лу.       — Если я не прикончу тебя, они убьют её, — рваным шёпотом говорит Лу, так, чтобы телефон, лежащий на столике, не подслушал её окончательное признание в собственной некомпетентности и слабости.       — Кого?       — Я не могу сказать, они…       — Можешь. Здесь тебя не слушают, это моя территория.       Лу вкладывает трясущуюся ладонь Иво в руку, наблюдает, как он целует сначала пястные косточки, а затем саму Лу в заплаканные, щиплющие от сухости и недосыпа глаза. Эта щемящая преданность, само собой разумеющееся доверие дробит сердце в крошку. Лу сумбурно рассказывает всё, что знает, что успела натворить, подсовывает два видео и, больно закусив костяшку, наблюдает, как Иво леденеет. Противный голосок в голове твердит Лу, что она только что убила маму своими же руками, подписав смертный приговор и себе. Иво быстро клацает по клавиатуре, набирает что-то в телефоне и на секунду низко склоняется к столу, выдыхая напряжение.       — Напиши им, что убила меня.       — Но…       — Пиши, Лу. Прямо сейчас.       Лу забирает у него свой телефон, открывает злополучный чат и пишет то, что ей было велено. Через несколько минут ответом прилетает адрес — очередное заброшенное здание на другом конце Ле Лож. Лу показывает адрес Иво — он кивает, передавая информацию бойцам из Корпуса.       — Бери мотоцикл и езжай туда первой. Мы за тобой, другой дорогой. Уберём всех поблизости, окружим завод. Твоя задача — заговорить ему зубы и увести маму, остальное сделаем мы. — Лу кивает, подрываясь с дивана, на который Иво успел её пересадить. Он останавливает Лу у двери, ласково берёт лицо в ладони и целует — привкус боли и иррационального прощания остаётся у Лу на языке, хотя Иво не размыкает губ. — Будь осторожна. И ничего не бойся, Лу. Я буду рядом.       Мама всё-таки оказалась права — Лу не удивлена, но всё равно недовольна. Если любишь, всё прощаешь, лишь бы защитить, уберечь. Лу консервирует в мозгу эту мысль, боязливо примеряется к слову «любить», поспешно выкидывая все образы из головы: тревожность занимает прежние позиции, заставляя сердце разгоняться вместе с мотоциклом, мчащим по дорогам Центра в её родную деревеньку. У Лу с собой нет ничего, чем можно было бы защититься, кроме телекинетической силы — и этого достаточно, чтобы положить десяток уёбков, если хорошо постараться. В заброшенном здании завода её встречает лишь один — тот, кто всё это время говорил на видео. Мама всё так же привязана к стулу, но теперь в сознании. Она оживает, стоит Лу переступить порог большого зала, и мотает головой, пытаясь что-то сказать. Лу стискивает зубы, чтобы остаться собранной и уверенной — ей нужны силы, чтобы соврать в лицо тому, кого хочется убить больше всех на свете.       — Я сделала то, что ты просил.       — Неужели?       — Голову хочешь в подтверждение? Я не монстр. — Лу холодно, в отвращении кривит губы. — Его найдут мёртвым в кабинете уже сегодня, а завтра об этом будет известно всем.       Незнакомец без маски — Лу рассматривает его лицо, не выражающее абсолютно ничего, и не узнаёт. Как много в последнее время развелось идиотов, готовых тянуться к Иво через приближённых к нему людей? Лу кажется, что они все зашли слишком далеко — и поплатятся за свою дерзость.       — Чудесно. Прекрасно. Нас ждёт новый виток жизни в этом городе: свободный от деспотии Церкви. — Мужик подходит к маме со спины, медленно ведёт ладонью по спинке стула, заигрывая с нервами Лу — это опасно, учитывая, насколько она взвинчена. — Как видишь, свою часть сделки я тоже выполнил.       — Ты ей руку отрезал, уёбок!       — Ну-ну, это твоя вина, Лу. Она бы вернулась к тебе целой, если б не твоя уверенность в собственной пуленепробиваемости. — На чужих губах расцветает жестокая ухмылка; Лу сжимает кулаки. — Впрочем, она всё ещё жива и даже не потеряла слишком много крови. Твоя зарплата позволит купить мамочке протез. Хотя, погоди, зарплаты у тебя же больше нет. Что ж, тогда продай почку.       — Иди на хер.       — Какая бойкая. Об этом я и говорю, Лу — не будь так уверена в том, что рано или поздно тебя не заденет. Человеческая плоть слаба, а твоя ещё слабее, маленькая псионичка из Термитника.       Лу не отвечает — в голове ничего, кроме отборного мата, нет. Мужик достаёт нож, — острое лезвие бликами проходится по бетонной стене — и Лу на одну долгую, ужасно тревожную секунду кажется, что он прирежет маму у неё на глазах. Мужик, впрочем, просто разрезает стяжки на руках и ногах — мама обессилено падает подскочившей Лу в руки, мотая головой и с трудом вставая на ноги. Лу смотрит в глаза похитителю, — зелёные, мутные — отпечатываясь на коре его головного мозга ненавистью и отвращением. Он лишь усмехается, складывая руки на груди. Выглядит так победно, будто он собственноручно зарезал Иво и попутно спас сотню людей. Лу закидывает руку мамы на плечо, помогая держаться вертикально, и идёт к выходу, искренне надеясь, что её сейчас прикрывают, потому что тревога зудит под кожей просто невыносимо.       — Лживая сука.       — Чт-       Грохот оглушает. Лу не успевает остановить пулю — свинец влетает в тело мамы, её ноги подкашиваются, и Лу может только поймать её над полом, не дав удариться головой о бетон.       — Нет! Нет-нет-нет, мама, мамочка, нет…       — Лу…       — Мам, пожалуйста, нет, не умирай, мам!       По щекам бесконтрольно текут слёзы. Лу вскидывается, смотрит на упавшее замертво тело того мужика — его подстрелили снайперы; слишком поздно, чтобы исправить ситуацию. Лу обнимает маму, складывает её голову себе на плечо и отчаянно мотает своей из стороны в сторону, как маяк, в который ударяются слишком сильные волны. Лу чувствует, как захлёбывается паникой и отчаянием.       — Лу, ты помнишь… помнишь, что я сказала тебе? — Мамина ладонь тёплым касанием ложится на щёку Лу, пачкая мазками крови.       — Мама, нет, нет, не надо. Дыши, хорошо? Сейчас приедет скорая и тебя спасут, слышишь? Хрена с два ты умрёшь у меня на руках, даже не вздумай, мам!       Из таких же серо-голубых, как у Лу, глаз вытекают две тихие слезинки. Мама улыбается, как может — обессиленно, на судорожном выдохе, но всё равно тепло. У Лу от боли сердце трескается.       — Держись за… него. — Мама сглатывает затёкшую в рот кровь, на секунду прикрывает веки — Лу чувствует, как прикосновение слабеет, и аккуратно встряхивает маму, заглядывая ей в глаза, капая слезами на одежду и лицо. — Я люблю тебя, Лу.       — Мам! Мама!       Ладонь соскальзывает с щеки Лу, с глухим стуком падая на бетон. Она смотрит в стеклянные, потухшие глаза и не верит в реальность происходящего. Зовёт маму, ласково гладя её по лицу, целует в ещё тёплый лоб, качает в руках, убаюкивая, как когда-то мама баюкала маленькую Лу. Она не слышит топот за спиной: Кей, бежавший следом за бойцами и медиками, зажимает рот ладонью, чувствуя в густом воздухе тяжёлую, почти невыносимую эмоцию боли. Иво морщится, стискивая пальцами переносицу, останавливается неподалёку, тоже не решаясь подойти к Лу. Она кричит — так отчаянно, надрывно и болезненно, что у них обоих крошится сердце. Стёкла из оконных рам вылетают с громким звоном, сыплются на пол переливающимся в лунном свете, острым дождём, бетонные стены срежещут, серой крошкой ссыпаясь следом, торчащая арматура ходит ходуном, куски строительного мусора взмывают в воздух и хаотично разлетаются. Кей успевает дёрнуть Иво за рукав — арматурный штырь пролетает в нескольких сантиметрах над их головами. Лу ничего не замечает; хрипнет от крика, рыдает, сотрясаясь всем телом, качается вперёд-назад с мёртвым телом мамы на руках и всё зовёт её, молитвенно шепчет одну простую просьбу, заклинает не бросать её, открыть блеклые глаза и задышать вновь.       — Я приеду к тебе в следующий выходной, ты напечёшь шарлотку, и мы съедим её за очередным сопливым фильмом, а потом пойдём поливать твои дурацкие цветы. — Лу невидяще смотрит перед собой, вышёптывая дрожащими губами отчаянную мольбу. — Мам, пожалуйста, не оставляй меня одну. Я не справлюсь без тебя, ты же знаешь. Ты всё, что у меня осталось. Пожалуйста, ма, не надо… Посмотри на меня, мам, пожалуйста. Я люблю тебя, я так сильно люблю тебя, господи.       Иво осторожно подходит к Лу, обвивает руками её талию и тянет на себя. Лу брыкается, намертво вцепляясь в маму, кричит, захлёбываясь слезами — Кей подбегает помочь, разжимая побелевшие пальцы Лу на мёртвом теле, даже не дёргается, когда она заезжает ему хлёсткой пощёчиной по челюсти, закрывая от Лу вид на маму собой. Иво разворачивает её к себе, прижимая руки к бокам, и обнимает, позволяя плакать ему в плечо, истошно, задушено выть, дрожа всем телом. Кей ласково гладит Лу по голове, дёргаясь от первого прикосновения — его прошибает этой острой болью, тотальным отчаянием, колючей скорбью, царапающей грудь изнутри. Иво спокойно уступает место, когда Кей приникает к спине Лу всё с теми же объятиями, и они вдвоём укрывают её от жестокости и боли, с которой ей пришлось столкнуться так рано, успокаивают теплом и близостью, пока медики сгружают тело мамы на носилки и накрывают чёрной тканью. Лу отчаянно цепляется за Иво, прижимаясь виском к плечу Кея, пряча заплаканное лицо, пытаясь вдохнуть между крупными точками дрожи от рыданий откуда-то изнутри. Закашливается. Иво нежно целует её в лоб, не стесняясь Кея — тот мягко гладит Лу по спине, придерживая за локоть.       Когда слёзы заканчиваются, Лу утирает пузырящиеся сопли и оборачивается — на бетоне уродливыми пятнами красуется кровь мамы, и Лу поджимает губы, чувствуя, как из сердца вытекает новая волна рыданий, норовящая снести ей психику к чертям. Кей предусмотрительно отворачивает Лу обратно и ведёт к выходу за руку — на случай, если тело подведёт её от перенапряжения. Иво переговаривается у неё за спиной с Жонсьером — Марк говорит, что всех, кто был поблизости, бойцы устранили. Иво холодно спрашивает, почему снайпер не выстрелил раньше похитителя. Марк на это лишь разводит руками и сникает, не зная, что ответить, как помочь Лу в этой гнетущей, болезненной тишине. Она падает на поребрик, стоит им отойти от завода, дрожащими руками достаёт из кармана пачку сигарет и пытается подкурить, не попадая огнём по кончику. Иво бережно забирает у Лу зажигалку и держит огонёк горящим, пока Лу не затягивается. Она пустым, невидящим взглядом пялится в никуда, не чувствуя абсолютно ничего, кроме зияющей в груди дыры. Лучше бы пуля оказалась в ней. Лучше бы она вообще не пошла к Иво в охрану, не поступила в Корпус — работала бы сейчас в задрипанной забегаловке и ездила на выходных навещать маму, обедая синтетической дрянью. Зато вместе. Лу бы не отдала этим уродам в обмен на маму никого, кроме себя — потому что это единственное, чем она может руководить, чем может пожертвовать.       По щеке скатывается одинокая слеза. Иво вытирает её большим пальцем, сидя рядом. Кей тоже закуривает. Они молчат — Лу бы и не вынесла, разговаривай они с ней сейчас. Злости нет, сил тоже, только мерзкая боль, тоска, крошащая кости в острую крошку. Лу прикладывает ладонь к сердцу, задушено, сухо всхлипывая, низко склоняется и упирается лбом в колени. Лунный свет мягко касается волос Лу, скользит по голове ласковым прикосновением — напоминает о материнской любви, навсегда оставшейся теперь лишь счастливым воспоминанием.